Есть три универсальных правила.
Правило первое. Каждый получает то, чего он заслуживает.
Маленький ты или большой, слабый или сильный – все равно тебе достанется только твой кусочек. По-другому на свете просто не бывает.
Правило второе. Хорошее поведение и молчаливость – золотые качества детей, которые еще надеются встретить своих маму и папу. Взрослым нравится, когда дети воспитанные, тихие и умеют их слушаться. И уж точно они даже смотреть не будут на громких, драчливых и грубых.
Правило третье. Если тебя выбрали, не значит, что тебя точно заберут. Ты кому-то понравился, ты выглядишь как они хотят или делаешь что-то, что им нравится. Они приходят к тебе, играют с тобой, задают вопросы, гуляют… но потом передумывают тебя забирать. У них на то много причин. Отсюда и важный вывод – никогда не задирайся, никогда не кичись тем, что ты особенный, никогда не делай преждевременных шагов. Дождись, пока воспитательница скажет тебе, что ты поедешь в свой новый дом.
Есть три универсальных правила. Негласных. О них друг другу в спальне рассказывают дети. Старшие – младшим. Потому что старшие иногда жалеют младших и хотят им помочь.
Дамир следовал этим правилам всю свою сознательную жизнь – как только услышал об их существовании от Пети и, благодаря стараниям умного друга, хорошенько их запомнил.
Анна Игоревна и некоторые воспитатели не разделяли точку зрения Пети, наоборот, на утренниках они заставляли Дамира быть активнее, в дни открытых посещений и выездов ставили в первые ряды, принуждали говорить что-то, рассказывать стихи… они объясняли мальчику, что его должны заметить. Только Дамир не хотел, чтобы его замечали… он не знал и не знает до сих пор, что делать потом. Его страх сбылся – его заметили те, кто не нравится, кто страшный. И Дамир больше хотел остаться в детском доме, чем уезжать с «маурик» и «бабушкой» куда-то далеко.
Здесь был ананасовый сок и булочки с изюмом по выходным, здесь можно было порисовать на внеклассных занятиях, иногда поиграть с Петей – он один играл с ним. А там, за забором, его ждала совсем другая жизнь – и Дамир не хотел ее узнавать, как бы глупо в его положении это не звучало.
Но один раз за все-все дни Дамир почувствовал, что уехал бы из детского дома без сожаления – когда она пришла к нему и принесла баночку тех волшебных черных кружочков, которые Анна Игоревна называет непривычным словом «маслины». Она была очень красивой и очень честно Дамиру улыбалась, хоть и краснела, когда улыбался он. Она смотрела на него внимательно, но нежно. Она касалась его умело, но мягко. Он ей нравился… а это самое приятное чувство на свете, теперь малышу было известно – нравиться.
Она пришла и на следующий день – такая настоящая, хотя и волшебная, такая… знакомая. Пришла и, присев перед ним, погладила по щеке… она улыбнулась ему, о нем позаботилась. И когда Дамир взял ее за руку, а она ее не отдернула, не увернулась… он был самым счастливым. Она действительно хотела пойти с ним.
Белла.
Дамир никогда не слышал такого имени ни от воспитателей, ни от детей. Волшебное имя, как и она сама. Принцесса из сказки девочек, чьи постели расположены рядом с его в спальне. У нее есть необычные вещи, она надевает платья, волосы ее воздушные и пахнут так приятно… а еще у нее, как у настоящей принцессы, есть принц. Король. Он ее очень любит. Он так на нее смотрит… на Дамира в жизни никто так не смотрел. Король добрый. Только он… молчит. Как и всегда, когда приезжал в приют. Улыбался, хлопал, гладил их по голове, но молчал… и только когда они были одни в том месте, где продают такие необыкновенные блинчики, Король с ним говорил. Эдвард Карлайлович сказал называть себя просто «Эдвард», подарил ему рыбку Немо, купил сока, карандашей… Эдвард рисовал с ним. Слоника и шарики. Шарики и слоника. Эдвард не поправил дядю возле мольберта, когда тот назвал его папой Дамира…
Это все – лишь толика мыслей, от которых мальчику никак не избавится. Они наваливаются снежным комом, какие запускают злые мальчишки из-за кирпичных стен детской, они холодные и горячие одновременно, они не дают ничего делать и мешают спокойно спать.
Дамир хочет обо всем забыть. Просто обнять Беллу, как он сделал это вчера, и пока она будет гладить его и говорить, что он хороший мальчик, крепко прижаться к ней. Спрятаться. И чтобы она не уходила…
Но ничего нет. Но Беллы нет.
Мальчик открывает глаза и видит над собой ярко-белый потолок, который такой большой и широкий, что не видно его концов. У Дамира болит ладонь и правая щека. У него противно скребет в горле, наждачной бумагой стирая все живое, что там есть, пока странные непонятные звуки заполняют все свободное пространство. Жесткие простыни под пальцами почти режутся. Дамир вздрагивает, Дамир хнычет. Если ему все приснилось… если он все еще на полу коридора, там, возле двери… если мальчики во главе с Димой где-то рядом, а воспитательницы говорят о его «маурик»… он не хочет больше ничего. Хочет спать и никогда, никогда не просыпаться.
Мальчик запрокидывает голову, будто боль куда-то убежит. Он зажмуривается, уже ненавидя белый потолок, он пытается позвать Беллу – может быть у него получится, может быть она придет, она ведь обещала прийти еще раз… она сказала, что любит его!.. Никто Дамира никогда не любил!
Странные и уже страшные звуки вокруг нарастают. В них вплетается отчаянное «Б-б!» пронизанное испугом, в них постепенно разливаются реки из слез.
Пальцами Дамир дерет простыни, изгибаясь на них, неудобных и жарких. Рука болит сильнее и сильнее, как и горло. Он совсем скоро уже ничего не сможет сказать… и никого позвать.
Мальчик прикладывает остатки сил, чтобы крикнуть в никуда – «Б-бел!..». И, задохнувшись, выгнуться в постели в тлеющей надежде, что она его заметит.
- Дамир.
Голос не беллин. Он горький и одновременно почти строгий. Это кто-то чужой, кто-то кто хочет наказать его за плохое поведение, слезы и то, что зовет Беллу. Он не может ее звать, он ее не заслужил.
И снова:
- Дамир.
Только теперь своей кожей в тонкой футболке мальчик ощущает прикосновение. Решительное и ясное, чтобы без шансов. Он рыдает, но руки непонятного человека никуда не исчезают. Наоборот, Дамира, минуя его неумелое сопротивление, поднимают в воздух. И вот уже здоровой щекой он чувствует что-то теплое, мягкое и… пахнущее Эдвардом Карлайловичем.
- Тише, мой малыш, - бархатный тембр Короля в такт несмелой догадке разливаясь вокруг, подтверждает проскользнувшую мысль. Его утешает не Белла, Беллы здесь нет. Но Эдвард его не бросил.
Дамир перестает вырываться и даже уговаривает ненадолго стихнуть поток слез. Рассеяно вдыхая и выдыхая, он максимально робко и незаметно поглядывает вверх. Не жмурится больше.
Дамир обжигается, когда видит, что фиолетовые глаза Эдварда смотрят точно на него. А большая рука его… осторожно гладит Дамира по волосам. Эдвард с Дамиром нежен.
- Я с тобой, - так просто, но так твердо говорит он. И малышу становится легче дышать.
Мальчик опускает глаза, чуть-чуть нахмурившись. Он медленно, давая Эдварду возможность себя остановить, приникает к его груди. Касается щекой мягкой ткани рубашки. Тихонько вздыхает.
- Все хорошо, - обещает ему… папа? Дамир не знает, как Короля можно называть, как нужно называть. Он уже ничего не знает.
Но в ответ незаметно кивнув, закусывает губу. Набирается смелости.
- Н-не ух… - почти не заплакав от скребущего горла, просит.
- Никуда не уйду, - так же твердо, как и прежде говорит Эдвард. Его пальцы придерживают спинку Дамира, удобно устраивая на своих руках, пока вторая ладонь все так же гладит его волосы. Не дает и шанса не поверить. Не позволяет больше бояться.
- Спас-с…
- Не плачь, - Эдвард вдруг берет и вытирает слезы на его щеках, - и не говори мне за это «спасибо». Я рад быть рядом с тобой, Дамир.
На такое мальчику ответить нечего. Он лишь уповает, что Король не шутит… Король не сделает ему больно, если он сейчас ему поверит…
Дамир тяжело сглатывает, выпутываясь из липких, назойливых лапок страха. Он такой холодный, такой противный и такой постоянный… Мальчик не хочет больше с ним бороться и пытаться совладать, а потому он принимает решение: будь что будет.
Дамир крепко прижимается к груди Эдварда. Папы.
Он уже обнимал его сегодня. Там, на коридоре, когда маурик все же нашла его и была готова забрать, обнимал. В мальчике теплится крохотная надежда, что это означает нечто важное.
Его прикосновения… это другое. Белла обнимает его как мама должна обнимать – без страха и опасений, просто как своего мальчика, нежно и крепко, по-доброму, но ощутимо. Она… уверена. А Эдвард Карлайлович, похоже, нет. Сейчас он держит его так, будто Дамир рассыплется, расколется на части. Он крайне осторожен, он волнуется, Дамир чувствует… он не хочет сделать ему больно даже случайно, все время задумываясь о каждом движении, каждом поглаживании. Он… заботится?
Дамир тихонько вздыхает, носом уткнувшись в рубашку своего защитника. У него мягкий запах, такой же мягкий, как и руки. Какой-то… свежий, как воздух после дождя, приятный. И даже то, что имеется отголосок нелюбимой Дамиром клубники ничего не меняет. Тепло, что исходит от Эдварда, безопасность, какую он и обещает, и демонстрирует, ему нравится. Папа хороший.
Защитник с благодарность встречает его доверительный жест. И потому, наверное, решается на свой – бережно гладит щеку мальчика. Уже без слез, уже не потому, что надо вытирать их, просто… из-за желания. И чтобы быть ласковым.
Дамир краснеет и одновременно хочет заплакать, соленое жжение нарастает. Только это уже другие слезы, ему понятно. За эти дни он научился слезы различать.
В палату кто-то заходит. Всего пять минут назад, еще не зная, что не один, малыш бы вздрогнул. Дернулся. Попытался оценить, нужно ли прятаться или еще нет. Испугался – это точно. Может быть даже заплакал, это уже стало привычной реакцией, слезы сами собой текут, он их не зовет.
Но теперь, когда Эдвард рядом и обнимает его, когда Дамир в полной убежденности, что боли не будет, прижимается к нему… ему только лишь интересно, кто на пороге. Он лениво поворачивает голову левее, он спокоен. Окрыляющее, горячее и такое нужное ощущение защиты миллионом солнечных лучиков переливается во всем теле, Дамиру чудится, их свет заметен и снаружи.
Может быть, поэтому медсестра, зашедшая проверить его, улыбается? В руках у нее поднос с белой глубокой тарелочкой, в такой в детском доме наливали суп. Дамир не любит суп.
- Вижу, у вас все хорошо, - обращается к Эдварду, на щеках которого с ее словами появляется розовый оттенок, медсестра проходит в палату, - время обеда, Дамир. Мы с тобой сейчас быстренько и вкусно покушаем, что думаешь?
Поднос уже совсем рядом с ним. Женщина ставит его на тумбочку у постели. Малыш немного хмурится.
- А я могу покормить тебя, Дамир? – вдруг спрашивает у него Эдвард. Глаза его серьезные, хотя были только что совсем задумчивыми, как в тумане из мультика о ежике. Сероватая дымка витает там до сих пор, но теперь Эдварду будто что-то понятно, хоть и с опасением он ждет ответа.
От неожиданности малыш даже не думает. Почти машинально кивает.
Он хочет его покормить?..
- Замечательно, - загадочно улыбающаяся медсестра, чья улыбка все шире, воодушевленно смотрит на них обоих, - тогда я оставляю бульон и сок. Не торопитесь, и все будет в порядке.
Эдвард благодарит медсестру. А затем, когда она разворачивается к выходу, выжидающе смотрит на Дамира – тот все еще его обнимает.
Мальчик быстро убирает руки, даже не всхлипнув от задетой ладошки. Ему интересно и необычно то, что сейчас происходит и будет происходить.
Папа, с заботой о том, чтобы простыни не были помятыми, а одеяло не мешало, осторожно пересаживает его обратно на постель. В ней холодно и слишком просторно, но Дамир об этом сейчас почти не думает. Между ними с Эдвардом возникает удобный столик, опускающийся слева. А на нем – бульон, что был в этой глубокой мисочке.
Защитник зачерпывает первую ложку – не до конца, с ее краешков не льется. Он не заставляет Дамира тут же начать есть, он ждет, пока мальчик сам будет готов.
- Я думаю, он вкусный, - подбадривает, поглядев на ложку. – Ты хочешь попробовать?
Малыш нерешительно открывает рот. Ложка очень мягко касается его губ, чуть наклоняется… Эдвард не торопится, он, как и раньше, все делает очень аккуратно, но теперь он… улыбается. И Дамир даже не замечает, как проглатывает бульон. Ему неприятно от того, чем откликается горлышко, но это неважно. Эдвард ему улыбается!
- Вкусный? – вторая ложка уже готова. Малыш кивает. Защитник успокаивается и приободряется. У него такая улыбка теперь… совсем-совсем светлая. Дамиру очень нравится.
Эдвард ухмыляется, будто он готовил этот бульон, и подсаживается поближе. Ему тоже нравится.
На третьей ложке малыш уже и не замечает тех крохотных комков в горле, покалываний в нем, когда глотает. Лицо папы перед ним этого стоит. Его папа кормит. Сам.
Интересно, однажды он решится так назвать его вслух?.. Это кажется почти невозможным.
Но однажды – не сейчас, оно будет потом. А теперь они почти ничего не говорят больше – только Эдвард иногда подбадривает, какой он молодец и как хорошо, что так кушает, потому что тогда поскорее поправится. Он благодарит его за то, что не отказывается от бульона, что не отворачивается от него… как будто Дамир может отвернуться. Он видит сегодня совсем другого Эдварда Карлайловича. Он настоящий – и его. Малышу очень приятно.
Он одними губами, в надежде, что Эдвард его поймет, говорит «спасибо». Урывает небольшой перерыв между неспешным кормлением и, смущенно потупившись, бормочет свое слово.
Защитник почти сразу же гладит его по плечу, пустив рой мурашек по телу. С любовью.
И снова улыбается, как и тогда, когда малыш проглотил первую ложку.
- Не за что, Дамир.
А потом они неспешно заканчивают с содержимым маленькой глубокой мисочки.
Такого вкусного бульона Дамир еще никогда не ел.