Форма входа

Категории раздела
Творчество по Сумеречной саге [264]
Общее [1639]
Из жизни актеров [1610]
Мини-фанфики [2404]
Кроссовер [681]
Конкурсные работы [37]
Конкурсные работы (НЦ) [3]
Свободное творчество [4630]
Продолжение по Сумеречной саге [1266]
Стихи [2358]
Все люди [14739]
Отдельные персонажи [1449]
Наши переводы [14123]
Альтернатива [8941]
СЛЭШ и НЦ [8635]
При входе в данный раздел, Вы подтверждаете, что Вам исполнилось 18 лет. В противном случае Вы обязаны немедленно покинуть этот раздел сайта.
Рецензии [153]
Литературные дуэли [108]
Литературные дуэли (НЦ) [6]
Фанфики по другим произведениям [4124]
Правописание [3]
Архив [1]
Реклама в мини-чате [2]
Горячие новости
Топ новостей января
Top Latest News
Галерея
Фотография 1
Фотография 2
Фотография 3
Фотография 4
Фотография 5
Фотография 6
Фотография 7
Фотография 8
Фотография 9

Набор в команду сайта
Наши конкурсы
Конкурсные фанфики
Важно
Фанфикшн

Новинки фанфикшена


Топ новых глав 16-31 января

Новые фанфики недели
Поиск
 


Мини-чат
Просьбы об активации глав в мини-чате запрещены!
Реклама фиков

"Сказочная" страна
Сборник мини-истори и драбблов по фандому "Однажды в сказке".
Крюк/Эмма Свон.

Жена и 31 добродетель
Ни воспитание, ни воображение не подготовили леди Изабеллу к тому, что ее ожидало в браке. Как должна в этом случае поступить благородная дама? Принять то, что ей дала судьба…или бороться с нею?

Противоположности
Сборник мини-фиков для всех поклонников Драмионы
От Автора Виточка

На пороге ночи
Тихой и спокойной жизни пришёл конец. Белла теряет своего горячо любимого мужа Эммета от руки неизвестного убийцы. Может ли прошлая жизнь оказаться всего лишь обманом? На пороге её дома появляется брат её мужа, Эдвард. Но тот ли он, за кого себя выдаёт...

Счастье на другой земле
Жизнь - это не предсказуемая штука. Сегодня ты была одинокой девушкой, которая не могла представить свое будущее. А завтра ты уже находишься на неизвестной планете и становишься избранной не одного мужчины, а сразу двоих. Как быть? Что делать? Может быть сбежать? Да кто меня отпустит, ведь эти люди... Да они вообще не люди!

Прогуляемся?
Белла принимает самое верное, на ее взгляд, решение. Вот только Вселенная, похоже, с ней не согласна.

Искусство после пяти/Art After 5
До встречи с шестнадцатилетним Эдвардом Калленом жизнь Беллы Свон была разложена по полочкам. Но проходит несколько месяцев - и благодаря впечатляющей эмоциональной связи с новым знакомым она вдруг оказывается на пути к принятию самой себя, параллельно ставя под сомнение всё, что раньше казалось ей прописной истиной.
В переводе команды TwilightRussia
Перевод завершен

Канарейка
Когда тебе кажется, что любовь всей твоей жизни уже потеряна, тебе на помощь прилетит желтая канарейка. Кай даже не подозревал, как измениться его жизнь, когда в аэропорту к нему подсядет незнакомка.



А вы знаете?

...что у нас на сайте есть собственная Студия звукозаписи TRAudio? Где можно озвучить ваши фанфики, а также изложить нам свои предложения и пожелания?
Заинтересовало? Кликни СЮДА.

...что можете помочь авторам рекламировать их истории, став рекламным агентом в ЭТОЙ теме.





Рекомендуем прочитать


Наш опрос
Оцените наш сайт
1. Отлично
2. Хорошо
3. Неплохо
4. Ужасно
5. Плохо
Всего ответов: 9607
Мы в социальных сетях
Мы в Контакте Мы на Twitter Мы на odnoklassniki.ru
Группы пользователей

Администраторы ~ Модераторы
Кураторы разделов ~ Закаленные
Журналисты ~ Переводчики
Обозреватели ~ Художники
Sound & Video ~ Elite Translators
РедКоллегия ~ Write-up
PR campaign ~ Delivery
Проверенные ~ Пользователи
Новички

QR-код PDA-версии





Хостинг изображений


Главная » Статьи » Фанфикшн » СЛЭШ и НЦ

РУССКАЯ. Глава 59

2018-2-19
18
0
Часть IV. φρέζιες και καμπανούλα. Фрезии и Колокольчик.
Capitolo 59


Негромко гудя, стиральная машина раз за разом переворачивает в своем барабане цветные вещи. То падая, то снова взлетая вверх, они, такие разные, сливаются в единое пятно, становятся общей цветовой палитрой. Уже невозможно различить, где и что. Уже и не нужно.
Вероника, присев на небольшой пуфик в ванной комнате, зачарованно наблюдает за этим процессом. С самого включения машины и, естественно, с планами досмотреть до конца.
Сперва как течет вода. Затем – как подключается вспененный гель из капсул. После – как белье интенсивно полощут.
Зрелище неожиданно сильно зачаровывает. Буквально опутывает открывшимся взгляду действом.
Вероника не слышит, полностью погрузившись в своим мысли, как хлопает входная дверь на первом этаже. И потому не ожидает появление Танатоса, изумленно заглядывающего в ванную после десяти минут безуспешных поисков жены. Вздрагивает, инстинктивно дернувшись в сторону умывальника. Морщится от удара локтем.
- Я не хотел напугать тебя…
- Ничего, - кое-как миссис Каллен выдавливает улыбку, чуть поморщившись от грядущего синяка, - с возвращением.
- Привет, - тяжело вздыхает Эммет, присаживаясь перед ее пуфиком. Тепло целует оголенное свободной кофтой плечо девушки.
- Привет…
Вероника прекрасно понимает, что к любому из ее движений он сейчас предельно внимателен. Она хочет, очень хочет достойно сыграть свою роль и не вызвать подозрений. Но от того, что в груди все тяжелее от пряток, сделать это безумно сложно.
Впрочем, Ника довольно повседневно приглаживает короткие волосы своего медведя, приветствуя его.
- Как Каролина? – отвлекает, задавая важный вопрос. Тот, что действительно насущен.
Танатос задумчиво поглядывает на продолжающийся спектакль внутри стиральной машины. Барабан вращается с нарастающей скоростью.
- Хорошо, надеюсь. Она немного стушевалась, когда мы приехали, но как только девочки встретили ее, улыбнулась – хороший знак.
- Это так здорово, что они пригласили ее… ей нужно побыть со сверстницами.
- Да. Особенно перед сессией с психологом в среду.
- У нее все получится…
- Она заслуживает, чтобы получилось, - Натос забирает к себе одну из ладоней Ники, нежно поцеловав ее тыльную сторону, - все будет в порядке.
Вот тут Вероника не лукавит. Грустно, но ласково соглашается:
- Несомненно.
Ее зовут Виолетта Марун. Рыжеволосая маленькая бестия – мастер общения и обаяния. Лучшая подруга всех в классе Карли, подрастающее поколение тех безумно популярных девочек, которые вроде бы и не блещут особой красотой, однако умеют подавать себя с лучшей стороны и вызывать восхищенные на то взгляды. Виолетта милая и добрая, как однажды охарактеризовала ее юная гречанка, ценит дружбу. Но все равно удивлению Каролины не было предела, когда ее позвали на день рождения Виолетты – двухдневный, с кучей развлечений, сладчайшим тортом с помадкой и девичником с битвой подушками в настоящем замке принцессы.
Эммет беспокоился за дочь, однако родители Виолетты уверили его, что не спустят с девочек глаз. Замок – их дом, они в состоянии приглядеть за детьми как следует. А Каролина пусть получит максимум удовольствия. В конце концов, она ребенок… солнечный, замечательный, любимый ребенок. Эммет порадовался, что у нее будет шанс об этом вспомнить и снова побыть простой маленькой девочкой. Без груза скорби и ужаса за плечами.
И вот, Каролина на праздновании торжества года, Когтяузэр, накормленный заботливой Никой, дремлет у себя в корзинке, а за окном постепенно темнеет. И хоть сгущаются тяжелые свинцовые тучи, хоть начинает накрапывать дождик, Эммет знает – важнее всего погода в доме. А в доме, с появлением Ники, у него всегда солнечно и тепло.
- Ты ужинал? У меня на кухне кефтедес с пюре…
- Перехватил в городе, - с надеждой, что такой ответ ее не расстроит, Натос все же признается честно, - но спасибо, любимая. Будет моим завтраком.
- Мясо на завтрак есть не здорово, Эммет.
- Тогда на обед. Как скажешь.
Он надеется, что ее сдержанность, кротость даже – просто дело времени. Последние дни Вероника невероятно молчалива и, хоть сперва списывал это на беспокойство о Каролин, Танатос начинает подозревать, что дело не в этом. Не только в этом. Нику что-то сильно тревожит, а она не спешит делиться. Пока еще пытается спрятать.
- Давно ты здесь сидишь? – мужчина легонько потирает спину Вероники, замершую в излишне прямой, неудобной позе. Пуфик без спинки и это явно не идет ей на пользу.
- Не знаю… как забросила белье, наверное.
- Мы можем нанять горничную – и все. Тебе не придется этим заниматься.
- Натос, мне совсем не сложно постирать одежду и приготовить ужин. Это не подвиг.
- Но ты выглядишь очень усталой…
- Может, сегодня просто такой день?.. – прикусив губу, сама себе бормочет миссис Каллен. Смотрит на стиральную машинку как в портал другой реальности. Отрешенно.
Эммет вздыхает.
- Рассказывай.
Между бровей ее пролегает складочка. Ника нехотя отрывается от барабана.
- Что?..
- То, что не дает тебе покоя. Я же вижу.
Она тут же тушуется, немного даже горбясь. Максимально отводит взгляд.
- Тебе кажется.
Мужчина мягко усмехается, с сожалением к своей девочке посмотрев на ее зажатую позу. Уже обе ладони забирает себе, пожимает их, согревая. И терпеливо ждет, когда снова посмотрит на него. Верно и внимательно.
- Золото, я знаю тебя лучше, чем себя. И я готов все выслушать.
- Не готов…
- Почему же?
- Просто потому, что не готов. Закроем эту тему.
Впервые так бескомпромиссно-жестко, совершенно не типично для нее. Ошарашенный, Эммет даже не находит сперва, что сказать. А Вероника, пользуясь моментом, покидает свое место. Выдергивает ладони у Натоса, поднимается на ноги. На девушке домашние серые лосины и кофта цвета маренго, а еще, не изменяя традициям, Ника босиком.
- Что происходит? – недоуменно зовет Каллен.
- Все хорошо, - заученной скороговоркой отвечает она. Откидывает волосы, заплетенные в толстую косу, с плеча. – Я просто… должна немного пройтись.
- Я тебя не отпущу, пока не пойму, в чем дело.
- Физически ты, конечно, способен меня остановить. Но поверь, лучшее, что можешь сделать – дать побыть одной.
Диалог, какой у них складывается, не похож ни на один прежний. Огретый по голове и поведением жены, и ее выражением лица, и вообще всем ее видом – чересчур бледным, загнанным – Танатос пытается сопоставить реальное и мнимое. Но плохо у него выходит.
Ника же позволения не ждет. Мрачно вздохнув, покидает ванную комнату. Идет по коридору, вдоль этих темных стен, утопающих в серости погоды за окном. Атмосфера мгновенно накаляется, являя собой оголенный провод. Капли воды хватит… капля воды уже близко, дабы организовать полномасштабное короткое замыкание.
Эммет обнаруживает себя идущим след вслед за женой. Она делает вид, что ничего не замечает, но тело ее выдает – дрожью, а дыхание – сбитым ритмом. Веронике не спрятаться и она знает. Страшно лишь то, что прятаться от него ей незачем…
Это похоже на параллельную вселенную, другой сценарий развития событий. Неверный.
Миссис Каллен останавливается у тупичка коридора, тяжело приникнув к стене. Не оборачивается на мужа, словно бы не в силах это сделать. Устает сбегать?..
- Пожалуйста, уйди…
Эммет складывает руки на груди, закрывая жене пути к отступлению. Сострадательно, но все так же недоуменно глядит на ее спину. Возможно, до этих слов он бы еще подумал, а не дать ли ей действительно побыть в одиночестве. Но теперь, конечно же, этот вариант отпал сам собой..
- Я не могу. Ты пугаешь меня и, пока не увижу, что все в порядке, я не уйду.
- Это глупо…
- Это правильно. Ты бы тоже не ушла.
Она замолкает, вынужденная пусть и скрепя сердце, но признать правду. Неутешительную, как и любая правда, но настоящую. Всем телом опирается о стену, будто тяжело стоять.
Натос не собирается еще дольше быть в отдалении. В два шага приблизившись к девушке, он обвивает ее за талию. Прижимает к себе, вызвав сорванный вздох, и окутывает теплом тела, теплом лета. Когда-то Ника сказала ему, что он – ее греческое лето.
- Маленькая моя, - вкрадчиво шепчет Медвежонок, приникнув к уху девушки, - я так тебя люблю. Я здесь, я рядом. Ничто, что ты скажешь, этого не изменит. Я просто хочу, я могу, я уверен, помочь тебе. Если ты мне откроешься.
Вероника всхлипывает. Тихо, но пронизывающе. У Натоса неровно бьется сердце.
- Ты мне не доверяешь, Гера?
- Этот вопрос абсурден, - чуть запинаясь, отрицает она.
- Но почему же тогда ты не хочешь поделиться?
Пальцы миссис Каллен, нащупав его ладони, пожимают их. Накрывают и пожимают, постаравшись как можно явнее коснуться теплой кожи. Натос не видит, но знает, что Вероника теперь откровенно плачет.
- Потому что не хочу тебя потерять.
Это уже за гранью.
Призывая на помощь все, что чувствует к этой необыкновенной женщине, Танатос настойчиво, хоть и без применения силы, поворачивает Веронику к себе. Смотрит в ее глаза, бездонные, заплаканные, и пустые. Смотрит на бледную кожу и опущенные вниз уголки губ. Смотрит на серебрящиеся на щеках слезы, какие очень хочет стереть. Смотрит и, не прерывая зрительного контакта, говорит:
- Ты никогда меня не потеряешь.
Слова банальные. Слова без лишних эмоций. Слова – просто слова. Однако Вероника ощущает клятву в них, слышит искренность. И потому, наверное, себя отпускает. Все еще плача, самостоятельно прижимается к мужу. Крепко обнимает его, прячась, как маленькая девочка.
- Натос…
Сорванный стон мужчина намерен залечить трепетными поцелуями волос бывшей Фироновой. Он не торопит ее, но не дает забыть, что готов слушать. Он рядом, хоть и молчит. Он любит – это сквозит в каждом жесте.
- Я не знаю, как начать, - по прошествии нескольких минут, откровенно признается Вероника. Кусает губы едва ли не до крови, из-под ресниц взглянув на Эммета, - очень… сложно.
- Начни с главного. Но прежде запомни, что ничто не стоит твоих слез.
- Со слезами как-то… легче.
- Тогда поплачь, - не спорит Танатос, увереннее обняв жену, - сколько нужно и сколько хочется. А потом расскажи мне. Я ведь всегда здесь.
- Это так затянется тогда….
- А мы никуда не спешим, любимая.
Покачав головой, сжав губы, Вероника всеми силами давит в себе истерику. Возвращается в объятья мужа, обвив его обеими руками. Напитывается близостью. Хочет ее распробовать.
Эммет не знает, о чем она думает. Он не меняет их позу, не ослабляет рук. Дает Нике время, что обещал. И она, спустя какое-то время, решается. Сама.
- Образование… - звучит женский шепот в тишине помрачневшего дома. В коридоре не горит свет, а дождь усиливается, уже вовсю стуча по подоконнику. Будто не лето на дворе, а начало осени. Похоже, даже температура падает.
Эммет обращается во внимание. Но с пониманием пока сложности.
- М-м?
- Четыре года назад в моей груди нашли образование, - повторяя слова из прошлого, резанувшие тогда, почему-то, куда меньше, чем сейчас, разъясняет Вероника. Задерживает дыхание, чтобы ровно досказать фразу. – После мастэктомии оно ушло, сказали… полностью… но сейчас, похоже, вернулось.
Натос слушает. Вникает. Проникается.
Но не слышит. Отказывается такое слышать, сколько бы себя не заставлял.
Что-то тяжелое, что-то темное падает сверху, с размаху ударяя по голове. Сознание кукожится, прячась по углам, а вышедшая наружу боль медленно, но верно набирает обороты. Она впрыскивается в кровь вместе с адреналином. Несется по венам. Вызывает иступленный стук сердца – в груди и в висках одновременно.
Темнеет не только в коридоре. Темнеет у Эммета внутри.
Вероника перестает дрожать. Как-то горько выдохнув, полувсхлипом-полувздохом шепчет:
- Это рецидив, Натос…
Эммет тщетно старается не потерять над собой контроль. Ему чудится, его тоже трясет – благо, пока только в районе рук.
До этого слова еще было терпимо. Теперь внутри Каллена рушится берлинская стена. Камни, щепки, осколки – все вниз, все до крови, до глубоких ран. Все внутрь. Все, вгрызаясь и не щадя. Раз за разом, звуками своего падения отражая последнюю фразу. Ее смысл.
- Что?
Самый глупый вопрос. Самый недостойный. И самый, выходит, ожидаемый Никой. Судя по ее обреченному вздоху.
- Если сможешь, прости меня.
Не было параллельной реальности, когда она уходила. Не было ее и там, в ванной, рядом с барабаном стиральной машины. Вот она, здесь, в чистом виде – когда Вероника просит прощения за возвращение своей болезни. Когда она, обнимая его, готовится лишиться этих объятий, ожидая его отстранения. Когда ей так больно, что даже на слезы сил не остается.
Танатос резко (потом он признает, что слишком резко) ставит Веронику прямо перед собой. Держит в руках, не отпускает ни на сантиметр дальше, однако в упор смотрит в глаза. В глаза и на все лицо, покрывшееся красными пятнами от недавних слез среди островков бледности.
- Что же ты такое говоришь?..
Голос у Вероники совсем тихий и едва внятный. Она морщится, будто теряя нить разговора, и как-то неумело пожимает плечами. Со странным выражением лица.
- Я никогда такого никому не сообщала. Я… я не знаю.
- С чего ты взяла, что это снова рак? Доктор так сказал?
Мир Эммета идет трещинами, и он как может старается удержать их распространение. Стоя на стекле, что вот-вот обрушится на высоте в сто метров, он цепляется за все соломинки. Надеется еще и Веронику удержать на краю пропасти.
- Нет…
Облегченного вздоха ему скрыть не удается. Нику он будто ударяет, так она сжимается. Жмурится.
- Прежде всего нам нужен доктор, Вероника, - приглаживая ее волосы, то ли себе, то ли жене приговаривает Эммет, - я найду его и он поможет. Это наверняка что-то женское… что-то легкое… никакой онкологии.
Миссис Каллен душит всхлип.
- Все так, как и в прошлый раз… те же симптомы, то же начало…
- Тебе кажется. Не более того.
- Натос, я умоляю, - на лице его жены такая боль, застарелая, невысказанная, что Эммет сам готов разорваться от горя, - пожалуйста, не надо. Если это будет рак после твоих слов, я не переживу…
Танатос что есть силы выдыхает из легких весь воздух. Супится, но молчит. Просто снова крепко жену обнимает, не заставляя больше на себя смотреть. Не оставляя между ними и метра отдаления.
- Тихо, золото… тихо…
- Просто снова все это… ты не представляешь… я так виновата перед вами с Каролин… я так не хочу, я… я бы все отдала, так и знай, чтобы… ох, Танатос!..
Слова кончаются. Обрываются попытки оправдаться. Исчерпан лимит сил.
Вероника обмякает в руках мужа, горько рыдая. Не сдерживается и не прячется, не замалчивает – не может. До белизны пальцев схватившись за рукава майки, до боли от крепкого прикосновения прижавшись к телу, цепляется за него. Надеется переждать бурю и увидеть хоть каплю, хоть лучик света в ее конце. Не упасть окончательно, на самое-самое дно.
Натос ничему не препятствует, только лишь помогает, подстраиваясь под желания и состояние жены. Большего он в данную минуту все равно сделать не способен. Большего, за исключением следующих слов:
- Я люблю тебя, мое сокровище.

В тишине ночи постель их кажется совершенно темной, холодной и пустой. Устроившись на самом краешке в тесных объятьях, они и четвертой части ее не занимают. Сейчас, когда простыни шуршат от каждого движения разрезающим уши звуком, Нике не верится, что когда-то это ложе дарило ей удовольствие. Ну не смешна ли жизнь: там, где обрела величайшее счастье, счастье это суждено и потерять.
Эммет настроен оптимистично, не глядя на то, что она напугала его до чертиков. Не глядя на все, что сказала и что он знает про ее болезнь. Надежно прижимая к себе, подсказывает, и словами, и не вербально, что будет рядом. Это греет сердце, греет, несомненно, очень сильно. Только вот решимости в Веронике нет – лишь чудовищная усталость. Пройдя все этапы борьбы с неизлечимой болезнью в одиночку, она исчерпала себя до нуля. Лишившись груди, веры в свою женственность, постепенно перестала верить и во все другое. В чудеса. Последнее и главное чудо в ее существовании, похоже, встреча с Натосом и его чудесным маленьким солнцем. Ника никогда не ощущала себя более счастливой. Наверное, потому теперь так больно.
- Завтра мы будем у доктора в девять утра. Нужно поспать, любимая, - заботливо подоткнув ее одеяло, шепчет Каллен. Голос его хриплый и немного подрагивающий, но все же уверенный. Опять.
Нике кажется, когда она увидит, что уверенность его лопнула, как мыльный пузырь, ее сердце разорвется. Своя боль – это просто боль. А боль Натоса, боль Каролины – истинная смерть. Не будет более точного определения.
Сказала. Вот взяла и сказала, пусть он сам и настоял. И что теперь? Легче? Проще? Она втянула в этот ужас еще и мужа. Она разобьет ему сердце…
Ника всхлипывает, на что объятья мужчины крепчают, но ничего не отвечает. Послушно закрывает глаза, хоть и грозятся призраки и кошмары тут же наброситься. Вся надежда, что присутствие Эммета им помешает – он всегда был лучшим ее оберегом. С первой же встречи.
Танатос зарывается лицом в русые волосы, глубоко вздыхает, прежде чем поцеловать кожу.
- Мы справимся, Гера, - клянется. - Мы обязательно с тобой с этим справимся.

* * *


Узкие острые листочки оливы подрагивают от легкого морского бриза. Их цвет – десяток оттенков зеленого – живописно разбавляет раскаленный оранжевый полдень. В обе стороны от оливы, на сколько хватает глаз, тянется высокая крепостная стена. Обожженные извечным солнцем кирпичи, пережившие не одно столетие, золотятся от песка и пыли. Камень излучает дополнительный жар, эхом ударяющийся о стену мнимой морской прохлады и перехватывающий дыхание. Немудрено, что в такое время в Греции сиеста. Выйти на улицу, не говоря уже о том, чтобы работать на солнцепеке – подписать себе приговор.
Улица безлюдна. Торговцы свернули ларьки, рыбаки отправились на заслуженный отдых после ранней туманной ловли, а седовласый музыкант с аккордеоном еще не пообедал как следует, чтобы развлекать прогуливающихся по набережной туристов. Да и некому прогуливаться – помимо оливы здесь только медленно качающиеся на незаметных волнах лодки да парочка устричных скорлупок, вплетающих в атмосферу полудня рыбный запах как нечто само собой разумеющееся. Морская держава ведь, в конце концов.
Однако справа, под самой оливой, чуть вдалеке от людских глаз неспокойно. Слышен какой-то негромкий разговор, перебранка даже. Ствол дерева прячет нескольких мальчишек в оборванной одежде от любопытных глаз. Они, укрывшись в тени, что-то выспрашивают у ребенка. Возрастом, да и ростом поменьше, чем они. Довольно агрессивно.
Листики подрагивают явнее, будто тоже шепчутся, обсуждая. Предвещая.
Крона слегка отступает, давая рассмотреть сцену в полном ее виде. И я подхожу поближе, со странным ощущением, будто уже была здесь. Будто знаю, что и как произойдет дальше. Только не помню, откуда… только не помню, почему…
Вдруг один из мальчишек – глаза у него как огоньки, злые и безжалостные – резко выхватывает у другого что-то слишком маленькое, дабы рассмотреть с моего расстояния. Но, судя по распахнувшемуся взгляду обокраденного, для него это важнее всего на свете.
Я злюсь. Обижать детей не позволено даже другим детям. И совсем никого здесь нет, чтобы вступиться за мальчика!
Оборванцы с насмешками к своей жертве балуются с вещицей. Поворачивают ее в грязных пальцах, стараются согнуть, разорвать цепочку, какая слишком тонка и серебриста, прикладывают к губам и даже кусают… зачем они ее кусают?
А между тем мальчик наполняется негодованием. Сперва он выпрашивает, это видно по интонации, хотя язык мне непонятен, потом уже супится, требуя отдать – его ведь, а под конец и вовсе прикрикивает, бесстрашно кидаясь на обидчиков. Но он один, а их трое. Но он маленький, а они сильнее. Отобравший кулон жестким ударом по руке блокирует выпад ребенка. Прижимает вещицу ближе к себе.
- Мама!.. – это все, что я разбираю из следующей фразы. «Мама» - на всех языках мира звучит одинаково.
Однако объяснение, почему вещь надо вернуть, мальчишек лишь заводит. Они скалятся точно как взрослые, пропащие люди, они хмурятся, обещая грозную расправу, если ребенок не уберется. Они никогда в жизни не отдадут ему отобранную вещь. По крайней мере, добровольно.
Я, прижавшись к стволу, не могу шелохнуться – дышу с трудом, не то что готова прийти на выручку. Это странное, странное чувство. Я не понимаю, откуда оно. Я себя вижу как со стороны – словно наблюдаю вне тела. И наблюдать – все, что могу.
- Не делай этого… - одними губами, сжав зубы, молю мальчика. Черноволосый, с бледной кожей, он мучительно кого-то мне напоминает. Сходство столь велико, что все внутри дрожит. Я знаю его. Я люблю его. – Только не на них…
Однако, как смелый, как решительный человек, своего без боя ребенок отдавать не намерен. Даже если силы, обстановка и внешний вид противников склоняют чашу весов не в его пользу.
Вскрикнув что-то неразборчивое, но по всему обидное для злых мальчишек, маленький герой бросается на них с кулаками. Успевает хорошенько заехать по груди самому низкому из обидчиков, успевает поцарапать руку самому медлительному. А у того, что посередине, у того, что все и затеял, воспользовавшись его замешательством, вырывает вещицу. На воздухе поблескивает цепочка и маленькое ее дополнение в виде кулона. Это какое-то украшение.
Маленький кулак со всей своей силой сжимает, надеясь сохранить, возвращенную безделушку.
И тут же череда ударов сыплется на голову мальчика. Трое оборванцев без труда валят его на землю. Бьют руками, бьют ногами, бьют до крови… так быстро… так беспощадно… так… так знакомо!
Я кричу, громко ударив о ствол дерева. Ребенок корчится на раскаленном желтом песке под кирпичной крепостной стеной, олива возбужденно колышет листья, а мучители ни на миг не останавливаются. Я думаю медленнее, чем они, что-то бормоча, наносят удары.
Мальчик изгибается, получив особенно сильный по спине, и я вижу, что плачет. На его личике кровь. И кровь – справа.
Задохнувшись, я понимаю, что происходит.
Греция. Стена у оливы. Порт. Ксай.
Это Ксая они сейчас убивают за чертов серебряный кулончик. Кулончик его матери.
Я не знаю, откуда пробивается такая сила – не то, что снести стену, мир перевернуть и того больше. Мое тело и взгляд сосредотачиваются в одном месте, я могу двигаться, не обязана просто смотреть. Я кричу, но кричу осмысленно. И мой крик, наконец, становится слышен. В первую очередь – оборванцам.
Они вздергивают свои черные головы, горящими от наслаждения битьем Алексайо глазами оглядываются на меня. И страх заполоняет детские ожесточившиеся черты.
Плюют они на кулончик. Плюют они на дрожащего, мычащего от боли на земле мальчика. Кидаются прочь не оборачиваясь. Путь отступления у них продуман.
У меня печет глаза и дрожат руки. Я не замечаю даже, как подбегаю к маленькому Ксаю и опускаюсь на колени. Жаркие камни ощутимы кожей, песчинки больно впиваются в нее даже через джинсы. А неровности кладки… они оставят синяки.
- Ш-ш-ш, милый, - срывающимся, потерянным шепотом умоляю его. Наклоняюсь, бережно, с надеждой не сделать еще хуже, поворачивая к себе. Лицо у него совсем разбито, струйки багровой крови неоновыми огнями мерцают на коже. Мальчик хнычет, кусая разбитые губы, и морщится, ожидая новых ударов.
- Я здесь, я с тобой, - наклоняюсь к нему, в надежде успокоить. Ласково, как могу осторожно поглаживаю черные волосы. Мои любимые волосы. – Тебе помогут.
Какой-то рыбак, завидев картину и верно оценив мои знаки, звонит по телефону. Он вызывает помощь, я знаю. Почему – без понятия, но уверена точно. Больше, чем в себе. Я не нужна там.
Я нужна Ксаю и нужна здесь. Я знаю, как ему больно.
- Посмотри на меня… на секунду… никто тебя не тронет больше, я обещаю!
Мне верят. Моему сорванному шепоту или боли в нем, моему состраданию или ласковым прикосновениям, но верят. Мальчик, по щекам которого уже бегут соленые слезы, насилу открывает глаза. Заставляет себя, часто моргая. Ресницы его противятся как могут встрече наших взглядов. Но все же, это случается.
…И все перестает быть прежним.
Голубее всех голубых на свете, цвет Греции, цвет моря, цвет неба – хрустальный колокольчик, исколотый на трещины болью и ужасом, но живой. Необыкновенно живой взгляд.
- Дамир?..
Бледные розовые губы, каких уже коснулась кровавая струйка, трогает легкая улыбка. Облегченная, словно бы с тем, как я узнала его, с тем, как произнесла имя, боль унимается, а мир становится светлее. И ничего ему больше не страшно.
- Мама, - тихо-тихо, едва произнеся, отзывается он.
Кулак, сжавший кулончик до крови, разжимает. Убеждается, что я вижу, что он это делает, прежде чем разжать.
Молния вспыхивает внутри меня, прорезав все оглушительным треском и ослепительной вспышкой – в руках у Дамира мой фиолетовый хамелеон.


Я нахожу себя сидящей на постели в прямой позе, со всей одури сжавшейся простыни вокруг кулаками рук. Тишина, темнота, тепло летней ночи. Мою стучащую в висках кровь перебивает лишь мерное дыхание Эдварда, которое я почему-то так хорошо слышу и которого я, благо, не разбудила.
Я дрожу. Так сильно, что не могу совладать с руками, дабы отпустить простыни и постараться хоть как-то, но прийти в себя. Перед глазами окровавленное лицо с огромными голубыми глазами. Теми самыми, что видела два раза в жизни, а забыть уже не смогу никогда.
Я закусываю губу, едва не плача. Эти слезы не для облегчения, не для того, чтобы скинуть с плеч страх. Они лишь усугубят положение, сделают хуже. Горло уже предательски дерет.
Я допустила это снова? Я позволила им избить его… обидеть его… я не защитила. Я не помогла маленькому мальчику, за которого некому заступиться на всем белом свете! Господи!..
Надо вдохнуть. Глубоко. Да, вот так.
Я оборачиваюсь на Ксая, так по-домашнему уютно обхватившему подушку обеими руками и спящему под легким одеялом. Хорошо хоть он в порядке – расслабленный и такой красивый, не хмурится, на его лице нет боли. Все, что было – прошло. Поездка в домик в лесу определенно возымела нужный эффект – ему стало легче, а это самое главное.
Не хочу разрушать идиллию. Я не буду его будить.
Медленно, с крайней осторожностью и пылающей надеждой, что смогу совладать с телом, я выбираюсь из постели. Большая и теплая, она в эту минуту меня не привлекает. Даже если я заползу к Ксаю в объятья, прижавшись к нему, как всегда, когда беспокоят кошмары, это не поможет сегодня. Хотя бы потому, что о том, что творит в моей душе Колокольчик, ему неизвестно. Впервые со времен нашего венчания у меня от мужа секрет. Пусть и невольный.
Подальше. Поспокойнее. Чтобы подумать получше.
Неслышно, поразившись своему умению, покидаю спальню – у Ксая даже ритм дыхания не меняется.
На кухне, чтобы успокоиться, наливаю себе воды. Сажусь за стол, смотрю в умиротворяющий пейзаж за большим окном, маленькими глотками пью целительную жидкость. И думаю, отпуская мысли. Думаю о Дамире.
Его имя означает «дающий мир», «приносящий спокойствие», а в арабской версии происхождения еще и «железный, настойчивый». Я это читала. Я много читала об этом имени.
Дамир, как бы странно такое не звучало, словно загипнотизировал меня. Только не так, как это обычно происходит – навязчиво и с неудобством, а как-то само собой, просто и накрепко, без боли и сомнений.
Я по-прежнему не могу понять, что чувствую к нему. От хамелеона в его пальцах в этом сне по моей спине мурашки, а в голове – абсолютная каша. Шутки сознания, не иначе, никогда Дамира не было ни в Греции, ни под той оливой. Возможно, все просто и объяснение в том, что он напоминает мне маленького Ксая? Или я его отождествляю с ним… эта история на Родосе из детства мужа не дает мне покоя уже много месяцев. Я слишком впечатлилась.
Если бы так… если бы малыш просто напомнил мне о любви к Алексайо и его лишениях – и на этом все. Но тут что-то большее, я чувствую. Подспудно, как закрытым тактильным способом, словно бы запретно это. Мысли блокируются, а ощущения всплывают, ничто их не удержит.
У него тяжелая судьба – не удивительно, ведь он в детском доме. Но почему же его судьба волнует меня больше, чем какого-нибудь еще ребенка? Я видела сорок детей у того костра. А запомнила одного.
Это что-то сверхъестественное, необъяснимое. Я схожу с ума или накручиваю себя – еще не ясно, что точнее. Но с этим определенно нужно как-то разбираться. Завтра в одиннадцать у нас прием у репродуктолога по поводу зачатия ребенка, а я сижу на кухне, одна, в три часа ночи и думаю о совершенно другом малыше. Не сыне Алексайо.
И стоило мне вывести Ксая в лес в тот роковой день!.. На ту чертову полянку!..
Я накрываю лицо руками, локтями упираюсь в стол. Вода кончается, опустошая стакан, как и мое терпение.
Спокойно. Спокойно. Спокойно.
Это все пройдет. С началом лечения, с положительным тестом на беременность, да с самым завтрашним возвращением в клинику… я просто потеряла ориентиры, так бывает. Я просто слишком много думаю… да?
Нет!
Усмехаюсь себе, сама это прекрасно понимая. Нет. Это не праздный интерес, это не кратковременное помутнение. Тут куда больше настоящего, чем мне хочется верить. И это придется принять.
Боже…
Второй стакан воды я наливаю быстрее. Уже ровнее, смелее сижу на стуле, ищу пути решения неожиданно возникшей проблемы.
«Только посмотрев в лицо страху, ты сможешь перебороть его, - когда-то уверял меня Алексайо, утешая после гроз, - и то, что ты смотришь, делает тебя сильнее. А ужас отпускает».
Может, это и есть выход?..
Я глотаю воду еще несколько раз.
В голове формируется план.
Да, это определенно он. Мне стоит попытаться.
Я поворачиваюсь всем телом к кухонной тумбочке, на которой лежат наши с Алексайо телефоны, оставленные на ночную зарядку. Его, черный, справа, и мой, белый, слева – как инь и янь.
Я делаю непростительную вещь, снимая блокировку с черного известным мне паролем – «20071996», совмещенными датами рождения меня и Карли – и открываю список контактов. Как во сне – без доли сомнений, хоть и понимаю всю низость поступка. Делать что-то за спиной у Эдварда – грех. Мы договорились не иметь тайн. Но если я расскажу ему сейчас и взволную… если я пошатну его решимость зачать ребенка, следовать постулатам лечения? Если я все испорчу, а потом видение Дамира растворится, как и большинство моих прежних мыслей?.. Если это только на пару дней, максимум – недель? Я не могу так рисковать. Это непростительно и нечестно по отношению к Ксаю. Прежде всего я сам должна понять, что чувствую.
Итак, контакты.
В поиске ввожу первую букву – «А».
И без труда обнаруживаю нужный номер – «Анна Игоревна, дети».
По-воровски оглянувшись в темноту дома, наскоро переписываю контакт к себе в телефон. Без компрометирующих подписей.
Возвращаю домашний экран для Эдварда, стираю историю поиска. Блокирую.
И бреду, стараясь унять стучащее в груди сердце, в спальню, пока муж меня не хватился.
Благо, он спит. Доверительно приникает ко мне, когда укладываюсь рядом и легонько пожимаю его ладонь. Ощущаю себя безумно виноватой, обманывая его. Но по-другому… по-другому сейчас чревато.
- Я очень сильно тебя люблю, - говорю ему, - прости, Уникальный.
Закрываю глаза, поправив наше одеяло. С горем пополам, далеко не сразу, но, успокоенная ровным дыханием мужа, засыпаю.

Утром, разбуженная традиционным поцелуем Ксая и его обворожительной улыбкой, стараюсь вести себя как ни в чем не бывало. Монстрики и сны ночи забываются, утопая в солнце сквозь шторы и тепле воздуха.
- Привет, любовь моя, - сладко приветствует меня в новом дне мистер Каллен, прижав к себе и позволив насладиться бархатным клубничным ароматом его кожи.
Я доверчиво прижимаюсь к его груди.
- Привет, Хамелеон, - и тут же прикусываю язык, когда одним маленьким словом все порчу.
Эдвард мне ласково кивает. А потом отправляется в душ.
Чуть позже, когда после завтрака он возвращается в кабинет, чтобы часик до отъезда в клинику проверить почту, я, выйдя в сад для большей конспирации, набираю заветный украденный номер. Неподписанный.
- Анна Игоревна, здравствуйте, это Изабелла. Скажите… когда я могу увидеться с Дамиром?

* * *


Все умирает на земле и в море,
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.


Жизнь ее повернула в другое, обратное русло. Река, именуемая судьбой, изменила направление, споткнувшись о каменный порог, ударилась до крови, разочаровалась. И отказалась течь куда нужно. Отказалась давать Веронике хоть какой-то шанс.
Самое страшное – терять близких. Самое болезненное, самое ужасное – понимать это. И не быть в состоянии хоть что-нибудь сделать.
Ника ощущает себя просто телом, крупицей в пространстве, не значащей ничего, не имеющей никакого веса. Потерянной до того предела, откуда уже и не возвращаются.
Это ее пугает – ночью были эмоции. Пусть они и не радовали, пусть лишь мешали, но были… а теперь внутри так пусто, что слышен шорох перекати-поля по пустыне разбившейся на песчинки веры в лучшее. Ничего нет. Ничего не было. Белый фон и отказ от цвета. Фильтр, что не убрать. Вечный фильтр.
Эммет будит ее теплым поцелуем, погладив по волосам. Открыв глаза, Ника надеется, что на одну-единую секунду все будет как раньше, все вернется на свои места. В доме, где обрела душу, уж больно хочется снова ощутить крылья за спиной.
Но их нет. Их уже не будет, что подсказывает белоснежное лицо Танатоса, его узкая полоска губ, какая никак не хочет изгибаться в улыбку при всем усилии своего обладателя, его поседевшие волоски на висках. Их все больше…
Вероника не завтракает, лишь глотнув воды. Она одевается в ту одежду, какую ей подает Эммет, предвидя, что выбрать в шкафу хоть что-то жена не сумеет по определению, обувается в легкие балетки. Сегодня они кажутся ей тяжелыми.
На улице сквозь густые облака пробивается солнце. Силится, пытается, а… не может. Обречено оно скитаться во мраке туч до лучшего времени. У него тоже нет выбора.
Танатос везет их по оживающим улицам Целеево, затем – по специальной дороге к клинике поселка. Достаточно квалифицированной и достаточно близкой. Ника видит, как муж сжимает руль, хоть он и силится скрыть свою нервозность. Его ночной оптимизм давится болью где-то под задним сиденьем.
В клинике их уже ждут.
Доктор Огор, со стажем и опытом, что так нужен, принимает их с вежливым, мирным пониманием ситуации. Осматривает свою пациентку за ширмой, что-то записывает, что-то объясняет… подтверждает, что небольшое увеличение груди есть, принимает во внимание легкую ее болезненность. Записывает в симптомы слабость и тошноту. Образования, как такового, не находит, а потому призывает подождать анализов. Они прояснят ситуацию окончательно.
Нику трясет от белых халатов, к которым уже привыкла больше, чем к своему отражению в зеркале, трясет от вида застеленных кушеток и иголок шприцов. От запаха спирта, когда сдает требуемые анализы, она едва не теряет сознание. И, с трудом дождавшись, пока лаборантка закончит, спешит в уборную. Обхватывает унитаз руками и горбится над ним, плача. Слышит, хоть и невозможно это, скрежет зубов Эммета, бесцеремонно заходящего за ней следом. У него есть салфетки, он включает воду из крана. А потом Нику, окончательно павшую духом, крепко обнимает. Теперь она плачет в его руках.
До четырех часов дня им разрешают уйти. Время тянется неизмеримой лентой ярко-алого цвета, которую и игнорировать нельзя, и замечать больно.
Натос не настаивает на том, чтобы накормить жену, но предлагает хотя бы выпить чаю в ближайшей кофейне. Вероника, уже не зная, куда деться от окружающих ее ореолом мыслей, мрачно кивает. Она боится услышать диагноз. Но еще больше боится вечно пребывать в этой пелене неведенья, какая так беспросветна. Сил нет ни на что. И совсем скоро сил не будет у Танатоса. Как же тогда она ему поможет?..
По пути в кофейню Эммет звонит Каролине. Держа голос в узде, четко себя контролируя, спрашивает, как у дочки дела. Под робкие описания праздника Карли они оба молятся, чтобы малышка не попросила забрать ее сейчас. Это станет катастрофой, если Каролин увидит… если приметит… если… нет!
…На счастье, юной гречанке нравится торжество Виолетты. Она пересказывает те игры, в какие они играли, припоминает цвет своей подушки в битве вчерашним вечером… и просит папу отпустить ее к новому конкурсу, заканчивая разговор с веселым возгласом детей в трубке.
- Я люблю тебя, папочка. И Нику люблю. До завтра.
- До завтра, котенок, - насилу выдыхает Танатос. Отключает телефон. Вероника видит, что глаза у него тоже на мокром месте.
В кофейне они почти одни. Не глядя пьют чай. Молчат.
В какой-то из моментов, возможно, под шум кофе-машины, возможно, под аромат хорошего чая, а может, под хруст круассана, который Эммет насилу пытается уговорить ее съесть, к Нике приходит прозрение. Если так это ощущение, конечно, можно назвать.
Она глядит на деревянный стол и фарфоровую свою чашку… и осознает, что конец, каким бы он не был, все равно наступит. Близкий или дальний – уже третье дело. Все смертны. Все под прицелом. Просто кому-то везет больше, а кому-то – меньше. Здесь не на кого пенять и обвинять в несправедливости.
Вероника смотрит на своего мужа, которого любит так, что не хватит слов ни одного языка, дабы выразить, смотрит на свое кольцо, доказывающее, что он любит ее не меньше. Коснувшись пальцами волос, примечает не расплетенную косу, какую научила плести Каролину… и видит, что мир, хоть и перевернулся, все тот же. В нем все так же присутствует главное для нее. И есть еще те, кто нуждается в ней, кто ей дорожит.
А за окном лето. А за окном – июль. Люди куда-то идут, дети куда-то бегут, облака безмятежно плывут, пуская чуть больше солнца. Солнце-то не сдается… хоть и больно ему, хоть и тяжело, наверняка, прорезать столь густые тучи своими хлипкими теплыми лучиками.
Так имеет ли право сдаться она? Когда есть, что терять?
Ника сама недоумевает своей философии, но списывает это на последствия всего, что произошло за столь короткое время после ее откровения.
Ничего уже не изменить, что будет – то будет. Вопрос лишь, как принимать. От принятия результат зависит? А целостность сердца? А будущее?..
В любом случае, теперь, когда они возвращаются в клинику и снова вокруг белые халаты, запах спирта и кушетки, Вероника не дрожит, не плачет и не борется с тошнотой. Она просто садится, как и подобает, в кабинете доктора. И, просто вложив ладонь в руку мужа, ждет. Что бы ни сказал сейчас врач, кажется, она готова. Ей есть ради кого быть готовой.
Быстрая смена мыслей… но и события тут меняются ничуть не медленнее, а это значит, надо держать курс.
Доктор Огар кладет бланки анализов перед собой в ему одному известном порядке.
- Ну что же, Вероника Станиславовна, результаты готовы.
Танатос полностью поглощен словами врача. Он даже дышит не слышно, боясь ненароком перебить его. На последнем слове ощутимее сжимает руку жены.
- Мы были правы насчет груди, она увеличена и должна побаливать. И мы были правы насчет уровня гормонов, он также повышен.
Вероника глубоко вздыхает. Сто лет назад она уже это слышала. Но тогда в кабинете местной поликлиники была одна, совершенно одна на всей земле. На помятой, чуть надорванной кушетке, сидела, безумно глядя в белую стену и доктора в сероватом халате, и слушала. Слышала. Должна была заставить себя поверить, чтобы пережить. Перебороть. Справиться.
С тех пор утекло столько воды… кто знал, что в одну реку войти дважды все же можно. Просто не людям это решать.
У Эммета белеют костяшки пальцев, Ника видит. Ника, как-то отрешенно безмолвно усмехнувшись, кладет вторую свою руку на его ладонь. Вчера Натос был ее скалой. Возможно, сегодня ей придется быть скалой Натоса. Ради него же самого.
А доктор все говорит:
- Принимая во внимание ваш анамнез, Вероника, мы упустили из виду важную вещь – женская грудь увеличивается не только из-за появления в ней злокачественных образований. И не организовали прием врача, к которому вам нужно было обратиться в первую очередь.
Немного пораженная уклоном разговора, Ника изгибает бровь. Ее прострация потихоньку утекает куда-то сквозь их с Эмметом переплетенные пальцы.
Это что же?..
- У вас наступила беременность, - с мягкой улыбкой, искренней и светлой, какая бывает лишь у людей, каждый день встречающихся со смертью, озвучивает диагноз доктор Огар. – Три недели, Вероника Станиславовна. Поздравляю.

* * *


Важно раньше времени не сдаваться – это всегда успеется. Порой понадеявшись на случайную удачу даже лишь краем сознания, толком и не отдавая себе отчет, но не пускаясь в окончательную и бесповоротную депрессию-неверие в лучшее будущее, можно заслужить гран-при. Или хотя бы получить новую надежду на появление главного приза. Более четкую. Более реальную.
Уличные столики «Старбакса» куда уютнее чем те, что внутри. А еще – куда удобнее. Во-первых, с наших мест открывается жизнерадостный вид на залитую солнцем улицу, практически пустую, во-вторых, людей вокруг почти нет, что не мешает разговаривать, а в-третьих, аромат моего кофе не перебивает запах чая Ксая. Впрочем, вряд ли, пребывая в такой задумчивости, он его замечает.
Я поглаживаю руку мужа, какую давно накрыла своей. Обручальные кольца усиливают наше единение.
Алексайо нехотя отрывает глаза от своей белоснежной чашки. Аметисты в некотором замешательстве, но без ощутимой боли. А это достижение.
- Он остынет, - напоминая о чае, мягко улыбаюсь мужчине.
- Жара, навряд ли, - кое-как отшучивается он. Но потом глубоко вздыхает и забирает чашку, делая-таки один глоток. Зеленый, но, конечно, не сравним с теми сортами, что Эдвард обычно пьет. Этот чай – попытка скоротать время, пока я пью кофе.
- Как латте?
- Какой и должен быть, - я обвожу пальцем изображение русалки, выгравированное на кружке, - спасибо, Эдвард.
Он закатывает глаза. Довольно комичный жест в исполнении мистера Каллена, хоть и не это он хочет выразить.
- За чашку кофе?
- За то, что мы сегодня были у доктора.
Ксай, серьезнея, ответно пожимает мою ладонь.
- Тебе спасибо, - тихо благодарит он.
Ему было сложно сегодня. Не глядя на решимость, какой набрался за наше недолгое рандеву в лесу, не глядя на с виду спокойную ночь и отсутствие отравляющих мыслей, тревога вернулась к Эдварду на парковке «Альтравиты». Ему не порог кабинета надо было переступить, а свои сомнения, разочарования и болезненные воспоминания, какие принес последний визит. Результаты той спермограммы будут преследовать нас еще долго, это было ясно с самого начала. Но труднее всего самый первый шаг – и это Ксай тоже предельно четко понимал.
Мы сделали это вместе – вошли туда. Поздоровались с Валентиной, заняли эти запоминающиеся мягкие кресла, снова встретились взглядами перед разбором анализов в томительном ожидании.
И, вопреки страхам, у нас вышло. Как и должно было быть.
Валентина сказала нам, что мы прошли половину пути – решились, собрались с мыслями, сдали анализы и получили их результаты, а теперь готовы начать полноценную борьбу. Для нас нашлось решение. Довольно простое, давно используемое. Перестав строить иллюзии и взявшись за дело со всем рвением, мы обязательно достигнем желаемой цели. Успех неминуем. Успех – это то, чего Ксай заслуживает за всю свою борьбу на протяжении стольких лет. Валентина верит в нас, а я верю в Эдварда. Больше никаких сомнений. ЭКО подарит ему – нам подарит – долгожданного малыша.
- Я люблю тебя, - напоминаю мужу, со всей подобающей внимательностью поглядев на его лицо. Морщинок там немного, значит, мыслей не так много тоже. Утешает. Едва Эдвард начинает думать обо всем и сразу, возвращаются в наше существование беды и неприятности. Ему надо отпускать себя, а прежде всего – научиться себя отпускать. Пока мы не достигли цели.
- Я тебя тоже, Бельчонок, - одновременно и как вещь, саму собой разумеющуюся, и как признание, какого ждешь всю жизнь, произносит Алексайо. Как умеет лишь он, подносит мою ладонь к губам для поцелуя. Ловко и без шанса на отступление, даже если бы я вдруг захотела.
- Представить только… скоро все изменится.
- Должно измениться, - осторожно поправляет мою мечтательную фразу Ксай. Делает еще глоток чая.
- Ты же слышал доктора, родной. У нас очень приличные шансы. ИКСИ, выходит, нас спас.
Я надеюсь, моего замешательства Эдвард не замечает. Или не акцентирует на нем внимание, что тоже было бы неплохо. Я все еще веду двойную игру, если можно так назвать эти действия, и пока не хочу выдавать себя. Я увижу Дамира в четыре часа вечера, под предлогом отъезда в Москву на поиски подарка для Эдварда. Это лишит его возможности присоединиться… а мне даст шанс во всем разобраться. Молюсь, чтобы раз и навсегда.
Возможно, изменение ситуации с репродуктивной медициной сыграет свою роль? Главное, забыть обо всем этом сейчас.
- Через месяц они сделают первую подсадку, но это не сто процентов наступления беременности, - не уступая самому себе в «оптимизме», повторяет для меня Ксай. Чуть мрачновато.
- Однако восемьдесят – все.
- Если моя сперма еще способна хоть что-то оплодотворить…
- Алексайо, за месяц, с твоим лекарством и нашим регулярным сексом сперматозоидов станет больше, вот в этом я точно уверена.
Не лукавлю. Вопреки ожиданиям, Валентина обрисовала картину в реальных, но светлых тонах. ИКСИ помогало и более безнадежным парам, с полноценной даже иммунологической формой бесплодия, а это куда страшнее, так что… так что мы будем родителями. По плану – через месяц. Как раз после закрытия авиасалона. Рецепт прост: препараты для улучшения качества спермы и постоянный ее «прогон», на сколько хватит желания и здоровья. Валентина дает нам месяц на лечение и самостоятельное зачатие и, если оно так и не наступит, направление на ЭКО с помощью ИКСИ. Там уж все должно выйти.
Эдвард несколько рассеянно глядит на улицу, наш столик, свою чашку и вывеску «Старбакса» с этим оптимистичным, теплым зеленым цветом, летним. Раздумывает.
Я оставляю свою чашку с кофе в покое. Поворачиваюсь к Аметисту, бархатно погладив его по правой щеке. Когда-то он сказал мне, что я первая, кто так сделал из всех женщин, которые встречались на его пути, за исключением Каролин и Эсми. Для него этот жест значит почти то же, что для меня – его поцелуй в лоб. Абсолютно принятие.
- Я понимаю, что ты опасаешься верить, Ксай, это больно, верить, а потом разочаровываться… и я не стану говорить тебе попытаться это сделать. Пусть вера придет к тебе с моим тестом с двумя розовыми полосками. Чуть больше, чем через четыре недели.
Улыбаюсь, закончив свою маленькую речь, и вижу, как та же улыбка расползается по лицу Эдварда. Несдерживаемая, искренняя. Смешливая даже.
Он с благодарностью смотрит на меня, и умиляясь, и радуясь. Глубоко вздыхает, притягивая к себе. Вот уже мы оба посылаем к чертям напитки на столике. Вот уже мы оба согреваем друг друга куда лучше, чем эта июльская среда.
- И что бы я без тебя делал, Бельчонок? – в мои волосы усмехается Ксай.
- Рисовал бы крылья и хвосты самолетам… сколько и когда хотел.
Муж щурится. Качает головой.
- Какая не стоящая ничего жизнь.
Я обвиваю Алексайо за шею, сокращая между нами расстояние. Ненавижу быть от него хоть в каком-то отдалении.
- Ну, моя забота порой тебе не нравится…
- Но ты ведь знаешь, что твоя забота, как и ты – мое личное восьмое чудо света, - добрым, мягким голосом констатирует Эдвард. Целует мой лоб.
И я тоже целую его в ответ. Только предпочтение отдаю губам, порадовавшись отголоску зеленого чая на них. Нежно, но требовательно. Влюбленно, однако с намеком на нечто большее. С доверием, которое, очень надеюсь, никогда не потеряю. Без доверия Ксая я просто не способна жить.
- Ты пахнешь кофе…
- Это плохо? – я моргаю, вынужденная прерваться.
- Нет, - мужчина игриво закусывает губу, в глазах хитринки, - даже интересно…
Я мысленно делаю себе пометку, хоть и слегка недоумевая. Но позже. Все позже. Когда целую его, я не в состоянии думать, особенно трезво.
Пальцами поглаживаю, потягиваю черно-золотые волосы на затылке. Наслаждаюсь, в какой-то миг поразившись, насколько мне повезло встретить этого мужчину. Насколько моя звезда оказалась счастливой.
- Пусть у него будут твои глаза, - через какое-то время оторвавшись, не в силах не погладить снова любимое лицо, сбито бормочу я, - отдала бы за это все свое наследство…
Ксай выдыхает, переживая прекращение поцелуя. Но, услышав меня, аметисты, проникнувшись моментом, начинают мерцать самым красивым в мире сиянием. Однажды, увидев его, я поняла, что окончательно и бесповоротно влюбилась. И любовь моя абсолютна взаимна, врать Эдварду больше не под силу.
- Бельчонок… - тронуто протягивает он. Ищет подходящие слова?..
Не нужно. Их здесь совсем не нужно, любовь моя.
- Ксай, - отвечаю. Возвращаюсь к нашему поцелую.

* * *


…Эдвард все-таки доверил мне одну из своих машин, посчитав ее достаточно надежной – белую BMW-X6. Думаю, решающую роль для него сыграл ее размер. И я не спорила. Мне было, о чем думать, занимая водительское сиденье.
- Только пожалуйста, осторожно, - Ксай, заглянув в салон через боковое окошко, выглядит взволнованным. Я ощущаю колющее чувство вины, что оставляю его мало того, что в неведеньи, так еще и в таком состоянии. Волнение и Эдвард – те две половинки одного целого проблем с сердцем. А это недопустимо.
Но не уезжать сегодня я просто не могу. Это не надолго… это последний раз… правда ведь?
- Все будет хорошо, - как могу утешаю, потянувшись вперед и легонько чмокнув его губы, - спасибо, что дал мне машину.
Судя по промелькнувшему на лице мужа выражению, он уже жалеет. И я, не глядя на всю нервозность, усмехаюсь этому. Никогда этот мужчина не будет переживать в легкой форме.
- Мое сердце – здесь, - указав на автоматическую коробку передач, строго докладывает мне Эдвард. – Верните в целости и сохранности, Изабелла.
- Обязательно, - мурчу я. Терпеливо жду, пока он решится отпустить меня, отойдя на безопасное расстояние от колес. Только затем, напоследок Ксаю улыбнувшись, начинаю движение – с нашей подъездной дорожки по направлению к шоссе.
Машина идет тихо, плавно, как по маслу. Я убедила Эдварда, прокатив по Целеево, что не забыла, как правильно водить, так что сейчас и сама более-менее спокойна на счет своих навыков. Больше мыслей занимает то, куда я еду и зачем. Решающий момент настал неожиданно, хоть я и предверила его приход.
По пути останавливаюсь возле супермаркета. В непрозрачный бумажный пакет кладу баночку черных греческих маслин, детское шоколадно-молочное печенье “Несквик”, и яблочный сок. Первый раз в жизни я еду в детский дом самостоятельно. Второй раз в жизни я в принципе еду в детский дом. Нервозности добавляет тот факт, что я так и не поняла, почему Дамир вызывает во мне такие эмоции, что даже маслины я беру с полки подрагивающими пальцами. Не хотелось бы, чтобы это помешало.
Государственное учреждение, которое поддерживает своей спонсорской, волонтерской и просто небезразличной к детям помощью Эдвард, находится недалеко от Целеево, километрах в двадцати. Он был прав, этот дом – самый близкий из всех в округе. Немудренно, что туда он приезжает в первую очередь.
Я паркуюсь на узкой стоянке, где размер машины – жирный минус, но что поделать, и не спешу открывать дверь. Я восстанавливаю дыхание, посматриваю в зеркальце в козырьке водителя, не глядя поправляю волосы и одергиваю края своего закрытого вельветового платья с ленточным гипюром на груди. Его темно-малиновый цвет, служащий фоном для миллионов цветочков, довольно сдержан. Я не имею представления, как одеваться на такие встречи…
В какой-то момент тянет уехать. Оставить на пороге этот пакет с маслинами и просто выжать педаль газа. А дома, приникнув к Эдварду, покаяться. Он-то должен найти решение…
Только поступок такого рода уж точно не относится к определению взрослой, самостоятельной женщины, что Ксай во мне воспевает. Перекладывание ответственности на его плечи, просьба разобраться и с моими монстриками в довес к возу проблем, какие имеются сейчас у него…
Я люблю Эдварда? Если люблю, я не буду так делать. Это моя битва, как и гроза, и я должна сейчас ее выстоять. Сделать свой ход.
Глубоко вздыхаю, все сомнение, все недоверие к себе и своему решению выпуская наружу вместе с резким выдохом. Снова вдыхаю уже свежий летний воздух, без примеси ненужных мыслей. Выхожу из машины, забрав пакет, смело захлопнув дверь. Я справлюсь.
Детский дом занимает немалую площадь на выделенном ему участке земли. Это четырехэтажное строение с архитекторской придумкой – небольшой квадратной башенкой посередине – из кирпичей цвета выгоревшей жженой сиены. Окна-стеклопакеты, большая пластиковая дверь. И табличка с выгравированными серебрянными буквами о назначении этого учреждения.
Вокруг главного входа разбиты клумбы, растут анютины глазки и еще какие-то небольшие цветочки. Газоном траву назвать сложно, но здесь старались, чтобы она выглядела как подобает. Объезжая здание, я видела на заднем дворе детскую площадку и пару беседочек с цветными крышами. Правда, забор был выше этих крыш… забор здесь повсюду.
Я тяну на себя тяжелую дверь.
В холле, где стоит большой фикус и небольшие терракотовые кресла, меня ждут. Вахтер справа, завидев Анну Игоревну, идущую в мою сторону, даже не спрашивает, кто я. Пропускает.
Заведующая сегодня в темных джинсах и какой-то зеленоватой блузке. Волосы ее в традиционной косе, очки в грубой оправе на месте, и даже улыбка та же. Может, чуть более натянутая, потому что женщина в замешательстве.
У меня странное тянущее чувство внизу живота. Неприятным его не назвать, но приятным уж точно не выйдет. Неужели я правда здесь?
Анна Игоревна, уже подошедшая ко мне, подтвреждает эту истину.
- Здравствуйте, Изабелла.
- Добрый день, - прочистив горло, вежливо здороваюсь в ответ. Еще бы русский не забыть от волнения.
- Я прошу прощения, Эдвард Карлайлович не с вами?
- У него неотложные дела…
- Конечно, - женщина, сделав какие-то выводы для себя, кивает. Возвращает на свое лицо улыбку, более сдержанную, но искреннюю, все же. – Вы принесли что-то для мальчика?
- Да. Посмотрите, это допустимо?
Я подаю ей пакет и приметливым своим взглядом Анна Игоревна понимает, что я волнуюсь. От нее такого не скрыть.
Может поэтому она смягчается в мою сторону. У нее глаза становятся добрее.
- Все в порядке, - мимолетно заглянув в пакет и хмыкнув баночке маслин, уверяет, - у нас сейчас свободное время для игр и рисования. Но я попросила Дамира порисовать в отдельной комнате.
- Спасибо вам…
Анна Игоревна понимает, что держать меня на пороге еще дольше означает распалять волнение. Она так четко видит ситуацию, владеет моментом. И мне кажется, лучше меня понимает все мои взгляды, движения и эмоции. Это точно, она на своем месте.
- Пойдемте, Изабелла.
По длинному коридору, выкрашенному в холодный лазурный цвет, Анна Игоревна ведет меня в одной ей известном направлении. Мы поднимаемся на второй этаж, минуем подъем к детским спальням, обходим столовую. И останавливаемся перед приоткрытой дверью одной из игровых. Маленькой, но довольно уютной, если учесть разрисованные стены с обезьянками и бегемотиками, а так же ящички с игрушками.
Я до последнего оттягиваю момент, когда увижу Дамира. Останавливаюсь в слепой зоне двери.
- В шесть часов, к моему огромному сожалению, время для посещений заканчивается, Изабелла. Но вы можете прийти завтра снова, - негромко, дабы не потревожить ребенка, обозначает границы женщина.
Сейчас четыре. Два часа. Два часа – уже много.
- Конечно. Я поняла.
Анна Игоревна прищуривается, будто припоминая, не забыла ли что еще.
- На всякий случай: он боится пауков. Все. Я вернусь в шесть.
Оставляет меня с этим пакетом в этом коридоре. Напоследок посылает ободряющую улыбку – как я Ксаю, когда уезжала.
…Нет, мысли о Ксае сейчас губительны. При одном понимании того, что снова вру ему, у меня у самой болит сердце.
Дамир.
Я здесь ради Дамира.
Хватит трусить. Пора.
Дверь, совсем тихонечко скрипнув, извещает о моем приходе. Я переступаю порог, разделяющий дерево коридора с линолеумом комнаты, вслушиваясь в шорохи карандаша по белому листу бумаги – как художник, различу звук из тысячи. Однако вместе с тем, как прикрываю дверь, звук прерывается. И, обернувшись к ребенку, я падаю в пропасть его бездонных голубых глаз. Как в первый раз.
Это он.
Дамир, какого бы с удовольствием списала на игру своего воображения, максимально реально сидит на детском стульчике возле невысокого стола, оба локтя устроив на его поверхности. Перед ним всего три цветных карандашика – красный, синий, зеленый. А на рисунке уже целый мир.
Дамир узнает меня. В его колокольчиках смутный интерес, крепко переплетенный с искренним непониманием, так и сияет в пространстве.
Первой глаза отвожу я.
- Привет, Дамир, - неловко перехватив этот трижды уже проклятый пакет, аккуратно делаю пару шагов к нему навстречу. Не хочу напугать.
Подумать только, это реальность! Я, посреди этой комнаты, Дамир с этими карандашами, лето по ту сторону окна детского дома и все, все, что нас окружает, вплоть до запаха и пылинок в воздухе. Еще одно проявление накрывшего меня в Лас-Вегасе сюрреализма.
- Здравствуйте, - четко, но тихо произносит мальчик. Чуть нахмурившись, возвращается к своему рисованию. – Алиса в комнате с цифрой три.
Кажется, русский я все-таки забыла. Иначе как объяснить эти слова?
- Алиса?..
- Все приходят к Алисе, - объясняют мне мудрым тоном, разрисовывая зеленым контур большого дерева, - особенно, если тети. А если вы ищите Петю, то он во второй комнате. Вы пришли послушать, как он играет на пианино? Это очень красиво.
Я стараюсь сделать все возможное, чтобы голос прозвучал уверенно и нежно. Как этот малыш того и заслуживает. У меня стягивает сердце, когда понимаю, куда он клонит.
- Но я пришла к тебе, Дамир.
Такой ответ в его планы не входит. Глаза цвета неба и морской воды снова на мне. Пристальные и удивленные.
- Ко мне?..
- Можно я сяду рядом?
Смутившись, почему-то, ребенок кивает. Придвигает к себе рассыпаные по столу листки бумаги, отрывисто глянув на меня исподлобья.
Маленький стульчик удобным не назвать, тем более, я всерьез опасаюсь за его целостность с моим весом. Но важнее то, с кем я сижу, а не где. Стульчик уже не важен.
Я впервые в жизни, находясь так близко (стол очень узкий отсюда) и без ветра леса, что готов все испортить, слышу запах Колокольчика. Молочно-коричный, с легкими-легкими вплетениями меда. Сама поражаюсь такому набору.
- Я кое-что принесла тебе, Дамир.
Сок и печенье, несомненно, вызывают в нем интерес. Но вот когда я ставлю рядышком на стол баночку маслинок, получаю восторженный взрыв в голубых омутах. Такой, какой детскому сердцу в жизни не сдержать и не спрятать. Я будто достаю из пакета какое-то чудо света, нечто столь волшебное, столь волнующее… ребенок тяжело сглатывает. Поднимает на меня взгляд. В нем больше доверия, хоть и миллион, миллиард вопросов.
- Это правда они?.. Черненькие…
То, как он изучает жестянную банку с безопасной крышкой, выглядит очень умилительно. И очень грустно.
- Маслины, да. Хочешь, я открою тебе?
Он сдавленно, нерешительно кивает.
- Вы правда пришли ко мне…
Я смотрю на его лицо – подрагивающие уголки губ, глазки, ставшие влажнее прежнего, чуть розовеющие щеки и пальцы, в крепком замке сложенные вместе.
Никто и никогда не поймет, не увидев этой картины, насколько невероятным и желаемым является для таких детей приход кого-то по ту сторону забора от приюта. Они смущаются, да, они теряются, да, но они… так счастливы. И еще счастливее, той неописуемой, истинной детской радостью они наполняются, когда узнают, что пришли именно к ним. Что они понравились.
Я сейчас заплачу. То запретное, что уже чувствовала к малышу, вовсе не пропадает, не находит дополнительного объяснения – просто крепнет. Молча и уверенно.
Даю нам обоим минутку. Легко, как и обещает изготовитель, вскрываю баночку. Черный рассол сияет внутри, предверяя удовольствие. В детстве мне больше всего нравилось вылавливать маслины из банки. Может, поэтому я не принесла вилки? Зато у меня есть влажные салфетки.
Дамир аж подскакивает на своем месте, пока я открываю банку. Такой сдержанный во всех планах ребенок, медлительный и молчаливый, он кусает губу и то и дело коротко посматривает на меня. Я не могу разобрать всего в этом взгляде, но радости в нем все больше.
- Можно мне твою руку?..
Мальчик несколько нерешительно, чуть помедлив, но протягивает мне ладошки. Обе.
Я распаковываю салфетку.
У Дамира нежная, теплая детская кожа. Крохотные, но хорошо заметные линии на внутренней стороне ладоней. Я скольжу по ним салфеткой, придерживая руку снизу, и пальцы покалывает. Я впервые так откровенно его касаюсь.
В этой комнате следующие две минуты нет ничего, кроме этого стола, банки маслин, салфеток и нас. Воздух накаляется, почти звеня, а мои пальцы, как получив наркотическую дозу, подрагивают. Но не могут оторваться от своего занятия.
Я вытираю ему руки и время от времени цепляю пронизывающий голубой взгляд. Дамир молчит, но чувствует не меньше. По его мгновенно унявшимся движениям, зачарованному наблюдению за моим делом, и тому, как тихо дышит, я это понимаю.
Невероятно близко.
- Чистые, - выдавив улыбку, прерываю это. У меня не хватит больше сил. Сейчас их, кажется, несколько тонн в запасе, но зная себя, только выйду, только сяду в машину… и каждое касание, каждый взгляд мальчика по одной тонне и заберет. Я в глубокой яме, выхода из которой не вижу. Я попалась.
- Спасибо…
- Не за что. Бери же, - глядя на то, как без моего разрешения он не решается даже баночки коснуться, велю я. – Кушай на здоровье.
Дамир вылавливает свою первую маслинку. Смотрит на нее, словно из чистого золота. Как гурман, совсем не быстро кладет в рот. Медленно жует, пока по лицу расплывается довольное выражение.
Господи, от несчастных маслин…
Я упираюсь локтями в поверхность стола, тихо и зачарованно наблюдая за мальчиком. У меня ощущение, что я прощаюсь с ним, хоть толком мы даже и не знакомы. Я хочу запомнить все, все, что есть в эту секунду. Я готова разрыдаться от мысли, что не увижу его больше.
- Хотите?..
Маленькая маслинка в таких же маленьких пальчиках протягивается в мою сторону. Дамир, облизав губы от соленого рассола, на полном серьезе предлагает угощение мне. Роскошные черные ресницы, чуть прикрытые, выдают его смущение.
Я даже не думаю.
- Спасибо, - принимая подарок, широко ему улыбаюсь. Мальчик расслабляется от этой улыбки.
Я так же медленно, как и он, жую маслину. Солоноватая, с этой мягко-склизкой мякотью внутри (они без косточек), она, мне чудится, всегда будет для меня вкусом этого дня. Воспоминанием.
- Мне можно знать, как вас зовут?
Удивленная вопросом, я мешкаюсь с ответом, и Дамир краснеет, подумав, что сказал что-то не то. Проглотив очередную маслинку, старается объясниться:
- Ко мне мало кто приходил. Но другие дети говорят, что иногда нельзя знать имя… и нельзя его спрашивать.
Никак не связанная с приютом, в отличие от Ксая, никогда не бывавшая в нем прежде, я изумительно быстро понимаю слова мальчика. И тех людей, которые отказываются свое имя говорить. Они становятся важными для ребенка. Он помнит их имена и отождествляет, хочет того или нет, с родителями. Не все готовы установить такой крепкий контакт, связь даже, с детьми из детского дома. Называя имя, ты называешь себя. И себя открываешь.
Дети всегда зовут Ксая “Эдвард Карлайлович”. Он для них благодетель, а не потенциальный усыновитель. Он здесь давно.
А я… я, если назову ему свое имя, поступлю правильно? Смогу потом сделать вид, что ничего не было?
- Извините, - мальчик пристыженно опускает глаза, так ничего и не услышав.
Может, не сделай он так, может, продолжай смотреть на меня прозорливо и с интересом, я бы и смогла сдержаться. Но этот жест – жест приниженного, сделавшего что-то плохое – недопустим. Не для этого малыша.
- Белла, - наклонившись к нему поближе, доверительно признаюсь я. Миную все стадии имени от “Изабеллы” до “Иззы” включительно и не жалею. Для Дамира я с самого начала была “Беллой”.
Он хмыкает, краешком губ мне улыбнувшись.
- Очень красивое…
- Твое красивее, Дамир.
Он молчаливо доедает маслины.
Когда баночка пустеет, я снова вытираю мальчику руки. Уже увереннее, уже быстрее. Как будто делала это всю жизнь.
- Ты любишь рисовать? – подмечая, что на столе все еще лежат карандаши и бумага, спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
- Рисовать лучше, чем играть с кем-то. Я никому не мешаю.
- Почему ты думаешь, что в играх кому-то мешаешь?
- Потому что я маленький и медленно бегаю.
- Зато ты очень красиво рисуешь, - я не удерживаюсь, робко, но с желанием потрепав его волосы. Прикусываю губу от нового контакта, током пробежавшего по всему телу.
Дамир мне улыбается. По-детски честно.
- Хотите, я что-то и для вас нарисую?
Я знаю, я должна отказаться. Я знаю, что если заберу рисунок с собой, быть беде. Я знаю, что пришла расставить точки над “i” и больше не являться, а вместо этого все больше сближаюсь с Дамиром… но я не могу отказаться. Вопреки всем угрозам собственного же сознания.
- С удовольствием.
Мальчик обрадован моими словами. Он тут же укладывает листы перед собой, принимаясь за работу. Три карандаша для него мало, три – его лучший набор. Дамир на удивление хорошо орудует ими.
Я смотрю, как тщательно и с желанием сделать как можно красивее он ведет линии, создает силуэты, раскрашивает, подправляет, выводит… и не могу оторваться. Я словно бы в другом мире рядом с этим ребенком. Как и во сне своем – смотрю со стороны.
Я провожу здесь все два часа. Планируемые тридцать минут, сорок, час – все к чертям. Мы говорим о чем-то, обсуждаем его рисунки, то, что еще любит, кроме маслин и рисования, а потом и вовсе играем в игру “слова”. Дамир выигрывает.
Анна Игоревна приходит, тихонько постучавшись в двери ровно в шесть. Напоминает мне, что как у Золушки, время вышло. Пора уходить.
Дамир, перебарывая себя, что выдает его сжатая поза и лицо, пышущее невыраженными эмоциями, легонько касается моей руки.
- Вы хотите еще раз прийти?
Господи мой…
Мои пальцы чересчур сильно сжимают подаренный рисунок. На нем две большие горы, маленькое голубое озеро и зеленая, зеленее всех возможных из существующих трава.
Я должна сказать правду. Я обязана. А я не могу…
- Я бы очень хотела, Дамир.
Он не требует большего, послушно отойдя на шаг назад. Просто кивает мне, поджав губы. И пытается даже сквозь просящиеся на лицо слезы улыбнуться мне.
Я мечтаю его утешить. В очередной раз послав к чертям здравый смысл, я присаживаюсь перед мальчиком и робко притягиваю в свои объятья. Он подрагивает, затаив дыхание, но обнимает меня в ответ. Ровно три секунды.
И все. Осталось только одно слово:
- Пока, - силой заставив себя, отпускаю его я.
Прощание как тогда, у костра. На Дамира я стараюсь не оборачиваться.
В коридоре, ведя меня к выходу, Анна Игоревна действует максимально деликатно, стараясь не замечать моих метаний и разбитости. Уважает личное пространство и дает время поразмыслить.
Она останавливает нас уже на улице, на крыльце главного входа, подальше от любопытных глаз и ушей детей, минуя даже вахтера.
- Изабелла, я обязана сказать вам, что у Дамира есть потенциальный усыновитель.
Это удар под дых. Я ошарашенно, не сумев даже скрыть этого, поднимаю на женщину глаза.
- Они встречаются с ним два месяца, мать и дочь. Говорят, что потеряли мальчика, который очень на Дамира похож, и им кажется, это их ребенок. Изабелла, вы должны понять, в усыновлении прав тот, кто первый… скажет слово. Скажет “у нас готовы документы”. Они сказали это два дня назад.
У Дамира я была на грани слез, но в отдалении от нее шага в три. Здесь же я уже заношу ногу для последнего. Это что, шутка? Это что, месть? Что это такое?!
- Я не имела права, будем честны, организовать вам встречу, - сожалеюще продолжает заведующая, - однако, принимая во внимание, сколько Эдвард Карлайлович для нас сделал и делает, если он намерен забрать Дамира к себе, я дам делу обратный ход. Руководство поймет и не откажет вам в усыновлении, даже если попросите вторыми. Но решение нужно принять в ближайшее время, как не ужасно мне такое говорить.
У меня не хватает воздуха.
- Анна Игоревна, я…
- Я понимаю, - она так сострадательно накрывает руки мои руки своими, пожав их, - это решение, которое изменит всю вашу жизнь, а принимать его надо впопыхах. Мне очень, очень жаль… но если вы нацелены на Дамира… по-другому не получится.
- Из меня усыновитель как… - не удержавшись, я все-таки смахиваю одну слезинку. Поджимаю губы.
- Изабелла, у вас с ним была искра, правда? – приметливая Анна Игоревна не дает мне шанса отрицать такое. Это ужасно, такое отрицать. – Был контакт. Порой это стоит миллиона трезвых мыслей и долгой подготовки. Поверьте моему двадцатилетнему опыту работы, в детском доме только вот так и случаются чудеса.
Я отрывисто ей киваю. Пытаюсь как-то собрать себя по кусочкам, запомнить сказанное и переварить, как и встречу с Колокольчиком. Не помогла мне она все понять. Только лишь усугубила и без того неустойчивое положение. Я дала Дамиру прозрачную надежду. Я себя прокляну.
- Сколько у нас есть времени?
- Максимум неделя, - вздыхает заведующая, - в следующую среду я должна подписать документы на его усыновление. Чьи бы то ни были.

Из детского дома я еду на ближайшую к Целеево заправку. Заливаю полный бак, оставляю машину на парковке, и сажусь в кафетерии за белый стол с красными диванами. Пью горький кофе из автомата и заставляю себя как следует обо всем подумать, чтобы вернуться домой с достойным лицом.
Мне придется сказать Ксаю. Знать бы только, как это сделать. Пока все, на что мне кажется, меня хватит – очередные слезы. Мир не бывает справедливым, пора бы уже выучить. И ничто не дается легко, особенно если западает в сердце.

* * *


В ванной комнате есть зеркало. Большое, длинное, ледяное, в прямоугольной стальной рамке. Его идеально ровное стекло не прячет ни единого изъяна отражаемого объекта. Не прячет, Нике кажется, и сантиметра ее тела.
В абсолютной тишине, воцарившейся в доме, она слышит каждый шорох – когда прикрывает дверь в ванную, когда оборачивается на резиновом коврике к умывальнику, когда снимает свою сиреневую тунику.
Ника стоит напротив зеркала в одном лишь нижнем белье и… смотрит. Зачарованно, смело, хотя ничего не происходит ни в одной реальности, ни в другой. Статичные изображения. Попросту взгляды…
Однако внутри Вероники оживает новая Вселенная, глубоко разрастаясь корнями по всему сознанию. Полностью его перестраивая.
Ничто уже не будет прежним.
Девушка накрывает ладонями свой живот. Нерешительно дрожащими пальцами касается кожи. Теплой, мягкой, плоской. Ничего не подтверждает слов доктора Огара кроме четырех положительных тестов и результатов анализов, проведенных в клинике.
Ни намека на рак.
Полноценная картина беременности.

Ника тяжело сглатывает.
Насколько быстро в человеческой жизни меняется картина событий. Представляя ее канву художественным холстом, кажется, будто разноцветные тюбики краски просто запускают в нужную сторону, не заботясь о рисунке. Или же рисуют, тщательно, выверенно, а потом плюют и заливают сверху темно-синим. Переиначивая результат.
Несколько часов назад там, в больнице, когда доктор подбодрил ее отсутствием рецидива, Ника, к ее удивлению, еще больше запуталась. Потерялась. Вероятно, сказалось то, что к самому факту возможности беременности она была не готова.
Да и сейчас не готова, стоит быть честной. Абсолютная прострация.
…В дверь ванной робко стучат.
Ника делает вдох, способный придать смелости.
- Да…
Танатос быстро, но без резких движений переступает порожек. С промелькнувшим в глазах удивлением посматривает на жену, ее позу и то, чем занята. По большей же части на лице Каллена такая же прострация.
Он становится Нике за спину, перехватывая ее взгляд в зеркальном отражении – повернуться к нему девушка не решается. Он осторожно приникает к ее спине, согревая. Медленно опускает глаза ниже, следя за женой. Доходит-таки до ее живота.
В клинике от Танатоса было не дождаться никаких ярких реакций, не говоря уже о том безудержном ликовании, какого ждут матери детей от их отцов. Он вел себя предельно сдержанно и серьезно. Задал вопросы, ожидал ответов, обдумывал их и делал какие-то выводы. Четко он убедился в двух вещах: это не рак груди и у них будет ребенок. А все остальное как-то потерялось на фоне таких умозаключений. Неважно оно.
- Тебе не холодно так стоять?
Голос у Эммета все еще слегка хриплый, сосредоточенный. И совершенно негромкий.
Он с опасением поглядывает на внешний вид жены.
- Я всего пару минут…
- Пытаешься привыкнуть?
Будто читает ее мысли. Ника вздыхает.
- Пока не получается.
Натос наклоняется к ее волосам. Своими ладонями, согревающими ее плечи, потирает их.
- У меня тоже, - как сокровенную тайну шепотом выдает. В глазах его полное замешательство.
- И что мы скажем Карли?..
На лбу Танатоса глубокие морщины. Он болезненно хмурится, с дрогнувшим уголком губ покачав головой.
- Я не знаю, Ника… я не знаю, как это будет. И как это вышло.
- Может, так было нужно?
- По всему получается, что да, - мужчина ласково приглаживает ее волосы. При всем отрешении от происходящего в попытке понять, куда оно повернуло, Натос бодр духом. Потому что диагноз не подтвердился.
- Главное, что это не рак, - сама для себя шепчет Вероника, закусив губу. Не хочет, даже не пытается вспоминать те страшные предыдущие сутки, когда окончательно поверила, что все кончено. И уже не исправится.
Мужчина, скалясь, качает головой.
- Никогда больше не произноси это слово.
- Да, Натос.
Он приникает лбом к ее волосам. Гладит кожу.
Кто бы знал, что так оно сложится. Меньше четырех месяцев назад отправляясь на работу в тот день, когда им суждено было встретиться, Ника думала лишь о том, что Игорь, предмет ее ярких воздыханий, уже недоступен. И что новый отбеливатель, какой она купила, совсем не отбеливает халат. Ни одной дельной мысли, ни одной достойной… она шла навстречу судьбе и беспокоилась о невзрачных мелочах и неправильных людях.
Она впервые увидела Эммета, когда он сидел в коридоре, пока Каролину осматривали доктора. Сидел, сжав кулаки у висков, не мигая глядя в пол, и всем своим безразмерным телом излучал недюжинное горе. Изнутри его ломала эта беда с дочерью. И то, что человек, который, по словам администраторов, едва к чертям не разнес клинику, может так беззащитно, так потерянно сидеть на хлипких стульчиках коридора… что-то опрокинуло в душе Вероники.
Она помнит, как первый раз ему улыбнулась. Помнит, когда первый раз коснулась его, подбодрив, что все наладится, а раны Карли неприятны, но не опасны. Помнит, когда для помощи малышке привез ее в этом дом, свой дом – их дом – уложив в гостевой спальне. Готовил завтрак. Предлагал деньги. Выручал в той ужасной ситуации с Павлом Аркадьевичем, защищал и заботился. Всегда заботился. И никогда не отвергал.
- Дай мне руку, - мягко просит девушка, поймав ускользающий серо-голубой взгляд по ту сторону зеркала.
Танатос словно не понимает, что она хочет сделать, так хмурится. Но ладонь подает.
Ника впервые за эти часы искренне, тепло улыбается. И, не обрывая их зрительного контакта, прикладывает ладонь мужа к своему животу. Накрывает своей ладошкой сверху, поглаживая его кожу.
Эммет сглатывает. Но руку никуда не убирает. Медленно раскрываясь из своей зажатости, пальцы его осторожно, трепетно прикасаются к теплой коже жены. Ведут по ней легонький узор. У него сбивается дыхание.
- Невероятно…
Ника согласно кивает. А затем вдруг смотрит на мужчину так проникновенно, что он теряется. В этом взгляде благоговение, какое он сам испытывает, глядя на Карли.
- У тебя будет ребенок, Натос, - тихим, но ясным голосом произносит Вероника. Уже обе его ладони, такие большие и горячие, пылающие почти, устраивает в нужном месте. Ее руки – на его руках. А под его руками – ее кожа. И еще одно самое драгоценное создание в их жизни, которое Натосу под силу защитить. Которое будет любить папочку так же безусловно и крепко, как две женщины, уже появившиеся в его жизни.
Эммет хмыкает. Прикрывает глаза, не совладав с эмоциями.
- У нас будет, Ника. Наш ребенок.
Бабочка усмехается, впервые за день не ощущая страха и липких паутинок растерянности. Она просто рада. Она просто… мама. И жизнь у них будет еще длинной.
Девушка поворачивает голову к мужу, щекой коснувшись его ключицы. Не скрывает больше улыбки, нежась в любимых объятьях. Ей хорошо.
А значит, Натосу тоже. Каллен с любованием целует сперва лоб своей девочки, а затем и ее губы. Целомудренно, но не без чувств. Постепенно отходя от зимней спячки, они просыпаются. И начинают цвести, обещая скорый выход наружу от переизбытка. Танатос не славился тем, что умеет сдерживать эмоции.
Ника на поцелуй отвечает. Ничуть не меняет их позы. Ванная наполняется искренней радостью двух небезразличных друг другу людей, а зеркало уже не ледяное, не отрешенно демонстрирует происходящее. В этом стекле, отображающем их доверительную позу, для Ники теперь истинное тепло.
Она заглядывает мужу в глаза. Там есть отголосок соленой влаги. Счастливой, впрочем.
- Αυτός θα είναι ο γιος σου, ο Δίας 1

_________
Αυτός θα είναι ο γιος σου, ο Δίας 1 - это будет твой сын, Зевс.

* * *


В нашем доме царит блаженная тишина. Вечернее солнце устроилось на стенах, создавая атмосферу тепла и уюта, с кухни тянется шлейф аромата зеленого чая, а на стенде у самого входа меня ожидает алая, пышная роза на длинном стебле. Возле нее небольшая фиолетовая записка – “Богине”.
Изумленная, если не сказать больше, я даже забываю о насущном – проблемах с Дамиром и его близящимся усыновлением другими людьми. Алексайо умеет завладевать моими мыслями полностью. И удивлять, несомненно, умеет тоже.
Я улыбаюсь.
- Ксай?..
Пустой чистый дом отвечает мне почти сразу же.
- Я в спальне, Белла.
Как Алиса в Стране чудес, я, огладив свой новообретенный подарок, направляюсь наверх. Ровные ступени ничуть не мешают, а босиком по ним даже удобнее. Я держусь за перила только потому, что не хочу сюрпризов для Ксая от себя, помня о фатальной неуклюжести. Но это как раз излечимо.
Я даю себе завет, оказываясь в нашем коридоре, не думать пока о том, что так тревожит. Возможно, решение мы найдем чуть позже. Возможно, оно проще, чем кажется, если думать вместе.
На двери «Афинской школы», каштановой, как и все в особняке, меня ждет очередная фиолетовая записка. Даже при условии, что дверь приоткрыта, она прекрасно заметна.
“Заходи и ничего не бойся”.
- Хитрец, - усмехаюсь, почти с детским нетерпением ступая за порог. Здесь все та же блаженная тишина и теплота. Очень располагающе.
Но на сей раз Эдвард мне не отвечает. Видимо, чего-то ждет.
Комната не изменилась. Шторы отдернуты, не пряча затихающий дневной свет, напротив дальней стены два зеркала в особых рамах, способные быть передвинутыми, а пахнет чем-то цветочно-сладким, но ненавязчивым. Романтично, однако странно.
Бумажка. Бумажка мне нужна.
Я нахожу следующую немую подсказку известного цвета на стене над кроватью. Застеленная знакомым мне греческим покрывалом с амфорами, точь-в-точь с Санторини, она вмещает на себя небольшой деревянный ящичек, прикрытый от моих любопытных глаз. А на тумбочках, по обе стороны от нашего супружеского ложа, два пластиковых стакана с водой.
“Разденешься для меня, любимая?”.
Фантазия у вас нешуточная, мистер Каллен. Я чуть прикусываю губу.
Но кто я, чтобы портить ему игру? Да и самой ужасно интересно, что дальше. В конце концов, обнаженные участки тела больше не любит Эдвард, чем я. А он уже наверняка где-то здесь и без одежды… мой…
Хихикнув, легким движением растегнув молнию, стягиваю свое платье. В гостеприимно приоткрытый шкаф кладу и его, и нижнее белье. Надеюсь, Ксай имел ввиду “разденешься полностью”, иначе для него тоже будет сюрприз.
Я прикрываю полку комода, мимолетно оглядев в зеркало свой внешний вид и пожалев, что не удосужилась даже причесаться. Наскоро поправляю волосы рукой.
- Обернись, - просит меня комната бархатным баритоном Ксая.
Он стоит за моей спиной такой же прекрасный, как греческий бог, любовно вылепленный во всем своем великолепии мастером-скульптуром. Кожа, как у именитых их творений, черты, точно их же, совершенство ничем не прикрытого мужского тела. Для меня Алексайо всегда был совершенством.
Я была права, он без одежды. И, судя по тому, как переливаются довольные аметисты, записку я тоже поняла верно.
- Обворожительно, мое золото, - мурлычет он, подступив на шаг ближе. Непирикрыто любуется.
- Могу всегда так ходить, - втягиваюсь в игру я.
- Был бы счастлив, - хмыкает Алексайо. А потом поднимает правую руку вверх. В ней у него россыпь кисточек. – Начнем?
Инициатива от Эдварда – это всегда волшебство. Но инициатива от него в плане секса – уже просто чудо-чудесное. Все во мне так и поет. Он понял, что хотела донести до него в том лесу… он понял, что я так же люблю в нем Мастера, как и моего Ксая. Что не делю я его больше для себя.
Ничего лишнего. Только любовь. Только моя радость. Алексайо снова сумел максимально меня отвлечь.
- С удовольствием.
Эдвард знает, что делает. Приближаясь ко мне не быстро, а размеренно-возбуждающе, останавливается в двух шагах – у постели. И открывает ящичек, о котором я, наблюдая его мужскую сущность, уже почти забыла. А там палитра красок. Множество цветных баночек, уже открытых, готовых в буквальном смысле раскрасить нашу жизнь.
- Ксай…
- Ты часто сегодня произносишь мое имя. Мне нравится.
Мужчина подходит ко мне, все кисти оставив у кровати. Мягко целует губы, призывая поверить и не волноваться. Расслабиться. Запах клубники и зеленого чая от него меня еще больше подбадривает.
- Ты позволишь?
Не имея представления, на что даю согласие, но не жалея, я киваю. И Ксай бережно, заранее подготовленной черной резинкой, убирает мои волосы на затылок, умело закрутив в высокий пучок.
- Предусмотрительность – твое все.
- Чтобы нам ничего не мешало, - ласково отзывается он. Возвращается обратно к нашей постели.
Из кисточек, сложенных в специальную деревянную выемку, берет одну, уже чуть влажную, опуская ее в краску. Синюю.
Эдвард целует меня, а я чувствую холодок и легкое покалывание ворсинок кисти, когда краска оказывается на моей коже. Рука его, словно живя собственной жизнью, ведет незаметный узор по моей спине.
Выгибаюсь ей навстречу, обрадованная доселе неизведанными ощущениями. Назвать их просто «интересными» язык не повернется.
- Ты – лучший из всех шедевров, - шепотом заверяет меня муж, опустив голову, чтобы поцеловать шею. С любовью к пульсирующей все сильнее от каждого его касания венке.
Мне жарко и хорошо. Как всегда – слишком.
- Так сделай его своим! – почти приказываю. Самостоятельно крепче прижимаюсь к мужу.
Эдвард усмехается мне, дорожками из ощутимых поцелуев спускаясь все ниже и ниже. Кисть никуда не пропадает, она здесь. Когда Ксай трогает меня, она делает тоже самое с паралелльной стороны. Он умело, как может только сам, раскрашивает мое тело. Зацеловывает и раскрашивает, пока на кисточке не кончается краска.
Я суплюсь, как ребенок, когда касания прекращаются. Требую еще.
- Твоя очередь, - предлагая соблюдать правила, Эдвард указывает мне на свободные кисти. Призывает и себя не обделить красочной любовью.
На сей раз я тоже ребенок, только уже рождественским утром, готовясь распаковать свой главный подарок. Тщательно подойдя к выбору кисточки, я беру ту, что пошире. Опускаю ее в фиолетовый.
Эдвард, наблюдая за моим выбором цвета, неровно выдыхает.
Забавно, ведь я всегда этот цвет выбирала из всей существующей в мире палитры.
Моя первая цель – его шея. По примеру Эдварда действуя с правой стороны – губами, а с левой – кисточкой, я прикладываю все силы, чтобы сделать ему хорошо. Эдвард выше запрокидывает голову, тихо постанывая, и я вдохновляюсь этими звуками. Вдохновляюсь самим фактом, что он не молчит, как тысячу лет прежде.
Вниз от шеи, к яремной впадинке, по ключице и еще ниже, к сердцу. Я закругляю свою линию у его солнечного сплетения, ощутимо оглаживая область ребер. Ксай изгибается, радуя меня. Я знаю его эрогенные зоны.
Узор обрывается на его правом плече, когда фиолетовый подходит к концу, уже почти не раскрашивая кожи. Стоит признать, на ее белоснежном цвете, как у Эдварда, он выглядит ярким и смелым. Красивым еще больше, чем есть.
Алексайо, немного разомлевший от моих прикосновений, сладко улыбается, прежде чем взяться за кисть снова. Обе мои щеки получают по теплому благодарному поцелую. Не словами, так жестами он скажет «спасибо». Ну что же, такое я готова принять без боя.
На сей раз Ксай выбирает оптимистично-желтый, яркий цвет. И многообещающе щурится, возвращаясь к моему телу.
Ненавязчиво, трепетными касаниями, просит повернуться к нему спиной. Справа и слева от нас – зеркала. Эдвард рисует, изредка не просто целуя, а хорошенько посасывая мою кожу, и я могу наблюдать, что именно. Это уже не просто штрихи, не только лишь линии. Сливаясь, соединияясь, как в его компьютерной программе для самолета, они образуют нечто совершенно новое.
Ксай дарит мне крылья. Широкие, прекрасные и способные поднять на самую далекую высоту. К блаженству.
Его пальцы довершают рисунок без кисти – притягивают чуть краски со спины к грудине, надежно мои крылья закрепляя, а себе давая шанс прикоснуться к тому, что так нравится. Мне всегда льстило, как Ксай относится к моей груди, делая вид, что до нее никогда такой красоты не видел. Он начинает сегодня с ласковых поцелуев, поглаживаний кожи… и лишь затем, кистью выводя круги по ней, ведет себя жестче. Заставляет меня в своих же руках искать поддержки из-за подгибающихся от удовольствия коленей. И так же не дает молчать, делая еще лучше, когда слышит звуки блаженства, в каком пребываю.
Кисть и поцелуи – идеальное сочетание. Я уже готова ступить за край, но, и к счастью, и к большому сожалению, желтый заканчивается.
Эдвард с любопытством ждет моих дальнейших действий, дозволяя что угодно делать со своим телом. Его фиолетовый – мой талисман. Что с тела, что из глаз он лучится… и подсказывает правильный ход.
Я выбираю зеленый – как шумящая дубрава, как свежая трава. Тонкими линиями-касаниями, похожими на ленточку плюща, охватываю его туловище несколько раз, начиная от груди и заканчивая у паха. С некоторой силой прохожусь по каждому его позвонку, заставляя мужа дышать чаще. И, сама себе ухмыльнувшись, опускаюсь на колени. Кисть, игриво покалывая, что мне известно, бродит вокруг его члена.
Ксай машинально подается мне навстречу, полуприкрытыми глазами глядя сверху-вниз. Его черные ресницы подрагивают.
Ну конечно же я не обделю тебя, мое сокровище.
Это даже не поцелуи, это намек на них, имеющий больше силы, чем касание, но меньшую площадь, чем поцелуй. Я дразню Эдварда и он знает. Но ему нравится. Очень сильно, если судить по тому, что я вижу. Наш разговор в квартире-студии Москвы я вспоминаю со смехом. И через десять минут после поцелуев не можете, да, Серые Перчатки? Тогда я вам поверила, вижу, зря. Все вы можете и без поцелуев.
Я награждаю Эдварда, уже даже слегка вспотевшего, полноценным продолжением действа – даю проскользнуть в свой рот. И симфонией, не меньше, наслаждаюсь – его рыком – когда быстро это прекращаю. Ксай неудовлетворенно, выжидающе морщится. Я не могу отказать его просьбе. Еще раз – и тоже самое. Правда, теперь утешаю мужа прикосновением пониже, к мошонке. Пальцы Эдварда сжимаются в кулаки.
Обожаю видеть его возбуждение.
Но, опять же и к счастью, и к сожалению, зеленая дубрава на моей кисти подходит к концу. От паха Эдварда, выше и выше, к его груди, отходят широкие листья пальм. Они дрожат от его сбитого дыхания.
Ксай смотрит на меня с прищуром, обешающим что-то интересное. Я вижу, что в аметистах, подернувшихся пеленой жажды близости, поднимает голову Мастер.
Эдвард забирает с палитры красный, в какой окунает чистую кисть. Неожиданно, но ловко, он проводит линию под моей нижней губой. Потом припадает к ней и жадно целует, слегка покусывая. Подготавливает.
Я вздрагиваю, когда резко, совсем не так тягуче, как вначале, снова поворачивает меня к себе спиной. Между столь прозрачными зеркалами опускается на колени. Кисть его скользит по моим ягодицам, чертя на них пусть и беспорядочные, но очень понятные мне линии – это то, что Ксай прямо сейчас ощущает. То, на чем я оставила его и лишила удовольствия. Пламя.
Мне даже интересно – накажет?
…Накажет.
Эдвард поворачивает меня обратно, оставляя зацелованную и зарисованную кожу в покое, уже по своей воле ставшую такой же красной, как и цвет на ней. От желания.
Он все еще на коленях, он внизу. И он, заставив мои ноги оказаться чуть шире, делает свое дело. Своим умелым языком проникая внутрь, буквально вынимает из меня душу.
Эдвард целует, поглаживает, посасывает, лижет… а у меня кончаются русские глаголы в голове. Без опоры за спиной, вынужденная сносить все это на подкашивающихся коленях, я не моргая смотрю в аметисты, пылающие и по-животному сильно желающие. Чересчур, дабы хоть как-то скрыть.
Мастер делает все, чтобы я забыла, как зовут меня и его. Мастер применяет на мне то секретное оружие, на какое вряд ли можно подобрать достойный ответ. Мастер забирает меня себе и не стыдится этого, наоборот, показывает, как просто может покорить. И как бесповоротно.
Синее пламя, как и синий цвет на моей коже, жжется внизу живота. Я уже готова умолять его не останавливаться. Мне нужно еще пару секунд… еще чуть-чуть… боги!..
Но Эдвард события ускорять не намерен. Он расходует остатки красного на мой живот, принципиально выше нужного. И, сладострастно улыбаясь, отстраняется. Буквально за мгновенье до оглушительного, так и мелькающего впереди оргазма.
Нет!..
Я хнычу, в отличие от Мастера, не способная так быстро остановиться уже в самом конце пути. Собственными руками, не до конца отдавая себе отчет, хочу возобновить касания. Я вся дрожу и мне это нужно. Пожалуйста!..
Эдвард перехватывает мои руки, крепко сжав в своих. Не дает.
- Ксай!..
Счастлив, что зову его. Доволен. Прижимает меня к себе, вынуждая замолчать – целует. Уже не кистью, уже рукой, мокнув пальцы в краску, ведет по моей коже. Словно бы стирает ее настоящий цвет, искореняет его. Делает нас абсолютно едиными – ведь и я, зачерпнув из баночки, занимаюсь тем же.
Мне кажется, мы напоминаем животных. Этими грубыми, рваными поцелуями, этими хриплыми вздохами, чтобы не утратить возможности дышать, беспорядочными движениями в поисках наиболее глубокого, крепкого прикосновения. Я умираю и возрождаюсь в руках Эдварда, а он с удовольствием делает то же самое в моих.
Но, в конце концов, этап касаний достаточно вырабатывает себя, как и отсутствие краски на кисти, не давая нам и шанса. Аметисты горят таким огнем, что я обжигаюсь, заглянув в них. Эдвард не перестает меня удивлять.
Минуя покрывало с амфорами и ящик с красками, мы оба оказываемся на постели. Под моими бедрами сама собой возникает подушка. Белоснежная, как и все постельное белье.
Эдвард резко, если не грубо, оказывается внутри. Мне чудится, меня слышат за километр от дома.
Пораженная его напором, возникшим так быстро, его силе… могу лишь стремиться достойно ответить, дабы ухватить свое удовольствие. Оргазм снова маячит в пределах досягаемости. Так быстро!
Я чувствую руки мужа на своих бедрах, я слышу его хриплые стоны, которые душит, прижавшись лицом к моей спине. Его дыхание и легкие поцелуи на ее коже – как раз там, где крылья – горячее всего на свете.
Такой позы у нас еще не было. Как вижу, немало поз Мастер знает сзади.
Улыбаюсь в подушку, уже готовая и кричать, и плакать. На стыке трех разных вселенных я все думаю, в какую из них сорваться. Я уже вымотана, я уже горю, я готова. Мне нужно…
Алексайо неожиданно глубоко вздыхает, что есть силы притянув меня к себе. Он и сам на грани, но решается сменить позу. Это риск.
…Но оправданный. Эдвард укладывает нас на бок, вызвав у кровати возмущенный скрип и ей в унисон прохрипев «безбрежно». Его руки по-захватнически уверенно следуют по моей коже, опять же и гладя, и сжимая ее. Особо резвые пальцы добираются даже до клитора. Я выгибаюсь, а Ксай крепко держит мою грудь. Помогает, зная то или нет, моим собственным движениям – на его спине, у паха и потом к шее. Пользуясь возможностью, я поворачиваю его голову к себе. Его губы чуть приоткрыты, на виске я подмечаю капельку пота. Я отстраняюсь, желая видеть его глаза. Они сегодня необычайно красивы.
- Ксай…
Контакт без слов установлен. Эдвард меня понимает.
Как только он открывает глаза, где уже тлеют огромные поленья костра, какой мы разожгли такими банальными красками, ритм становится жестче и быстрее. Я подвахватываю. Я скалюсь. Я с последним глотком воздуха краду у него поцелуй.
Оргазм выходит обоюдным. И длится сто лет, не меньше – утопая в глазах Алексайо, ощущая спазм всех мышц тела, я с уверенностью могу это утверждать. В моем мире образуется новая Вселенная.
Эдвард обмякает, всем телом прижимаясь ко мне, обжигая приятной тяжестью, а я только рада. Объятьями усиливаю эффект.
Чтобы отойти от такого потрясения, нужно время. Без лишних слов, как впервые изучая тела друг друга, мы с Ксаем даже не двигаемся. Я легонько целую уголки его губ, щеки, трусь носом, благодаря за столь исчерпывающее удовольствие. Я правда забываю, как меня зовут.
Медленно, но верно, на губах мужчины расползается улыбка. Уставшая, но такая широкая, что нет никаких сил. Вот где чудо света.
- Какое ты у меня сокровище…
Все еще в сладкой неге, он слабо усмехается.
- Краски – наше все.
- Отныне точно, - сделав над собой усилие, я посильнее прижимаюсь к Эдварду. Уже не в порыве страсти, а просто как к человеку, где можно безопасно и тепло все ее последствия переждать.
Финал вышел… опустошающим. Мы оба к такому не привыкли.
Ксай поднимает руку, пряча мои плечи и окутывая собой. Я нежусь.
- Все безопасно и смывается простой водой, - сонно бормочет он, заботливо поцеловав мой лоб, как единственное не раскрашенное на теле место. – Аквагрим…
- Я так и знала, - хмыкаю, спрятавшись у его шеи. – Спасибо, мое счастье. Это было умопомрачительно.
С губ Эдварда срывается смешок.
А потом и он, и я уже не контролируем сознание. Сорвавшись в пропасть безудержного удовольствия, оно требует законного послеобеденного сна. Для восстановления сил.

* * *


Я просыпаюсь от того, что кто-то меня куда-то несет. Толком ничего не понимающая из-за резко окончившегося сна, я хмурюсь. И неосозанно, наверное, пытаюсь выбраться из чьих-то рук. А они крепкие. Не пускают, лишь держа сильнее.
- Тише, любимая. Это всего лишь я.
Присутствие рядом родного голоса меня успокаивает. Глубоко вздохнув, я доверительно прижимаюсь к источнику тепла – груди Алексайо. Смутно помню, что он звал меня не так давно… приснилось или нет? Может, пытался разбудить.
- Умница, - хвалит Ксай. С нежностью к моей позе котенка, как ее называет, целует волосы. Они все еще стянуты в пучок.
Мы куда-то заходим. Свежесть комнаты и простыней, пронизанная узнаваемым ароматом краски, сменяется на напаренное пространство, где ведущая роль отдана лаванде. Я нехотя открываю глаза.
Ванная комната с наполненной ванной. Вода, дошедшая почти до бортиков, пена, обещающая очередную стадию блаженства. Только вот я боюсь, меня уже на нее не хватит.
- Будем купаться?
- Будем купаться, - хмыкнув моему детскому вопросу, соглашается Ксай. Осторожно нагибается над ванной, бережно опуская меня, как оказывается, все еще обнаженную, в ее согревающие объятья. А потом залезает сам, мгновенно вернув мне комфортную позу, где можно как следует ощущать его.
Вода, будто в мультиках, постепенно окрашивается во все цвета радуги – стоит лишь тонким струйкам краски с наших тел поползти вниз. Пузырьки теперь разноцветные и лаванду слышно сильнее.
Я довольно улыбаюсь, нежась у Ксая в руках. Это лучшее, что могло быть после такого фееричного действа.
- Ощущаю себя пластилиновой…
Эдвард заботливо стирает свою же красную полоску краски с моей губы.
- Лестно слышать, что я довел до такого состояния столь юную красавицу.
- Знаешь, я готова заниматься этим всю жизнь…
- Как минимум ближайший месяц могу тебе обещать точно, - припоминая наш разговор с репродуктологом, Эдвард ласково приникает к моей щеке. – Ты бесподобна, моя прекрасная девочка.
- Когда я смогу связно разговаривать, ты услышишь не один комплимент в свой адрес, Ксай. Я вообще сомневаюсь, что человеку под силу вызывать то, что ты во мне вызываешь. Сомневалась, вернее…
Мужчина мелодично хохочет, явнее, как любимую игрушку прижимая меня к себе. Чмокает макушку.
Некоторое время, не нарушая удовлетворенной тишины, мы расслабляемся в теплой воде. В пене.
А затем, минут двадцать спустя, Ксай забирает с полочки мою желтую мочалку. Принимается стирать краску с моей шеи, рук и тела. Правда, чтобы разделаться с теми красными узорами, какие так рьяно вырисовывал на нижней части спины, ему приходится поднять нас на ноги.
Я тоже мою Ксая. Все еще слишком слабая для того, чтобы сделать это полноценно, как следует, все же пытаюсь. И Эдвард улыбается, довольный и счастливый, подставляя тело под мою мочалку. Наскоро сам заканчивает с тем, что я пропустила. Включает душ.
Вода и пена миллиона цветов медленно уползает в канализацию, пока Ксай подает мне полотенце. После прохладного душа чувствую себя большим человеком, чем прежде. А уж когда забираюсь в постель – поразительно, но со смененными простынями и без намека краски вокруг – действительно богиней, как и было написано на тех бумажках.
Аметистовый приносит нам чай и клубнику в цветной вазочке. Без сахара, она совершенно не кислит. Божественно.
- Спасибо за розу, - с ароматом чая вспомнив о самом первом подарке мужа, ждвавшемся меня внизу и предвещавшим все это, говорю ему я. – Только ты так умеешь…
- Дарить жене цветы? Лукавишь, белочка, - приняв из моих рук клубничку, Ксай качает головой. – Я рад, что тебе понравилось. И все остальное – тоже.
- У тебя были другие варианты, Казанова-Каллен?
Моему сравнению Эдвард смущенно улыбается. Со вздохом переплетает наши руки. На мне сейчас легкое белое платье, чем-то напоминающее наряд из Греции, а на Ксае – традиционные фланелевые брюки с майкой им под цвет. Как бы мне не нравилось любоваться торсом Уникального, я не хочу, чтобы он мерз или чувствовал себя некомфортно.
- Мне показалось, нам нужно расслабиться после этого дня. А еще в ящике стола были эти фиолетовые бумажки.
- Судьба, не иначе, - мурчу я.
Мне чудится, мы перешли новую грань единения. И пусть я всегда удивляюсь, как можно быть еще ближе, Эдварду упрямо удается доказать, что это возможно. Раз за разом.
Он доверяет мне, он во мне не сомневается. Как и я в нем – вероятно, поэтому мы так чудесно, идеально друг другу подходим. Во всех планах – даже в постельные игры начинаем играть.
Я устраиваюсь в объятьях Аметиста, пока мы вместе с ним неторопливо пьем чай. Близкий и родной, он – самое важное за все мое существование. Тот, кто никогда не предаст и тот, с кем мы условились ничего не утаивать…
Эдвард старается.
А я?..
На смену потрясающему чувству единения и невесомсти приходит горькое чувство вины. Спрятавшееся во время нашей близости, спящее, пока отходили от нее, теперь оно здесь. И полноправно готовится занять свое место.
Болезненно нахмурившись, я понимаю, что не должна так поступать. Эдвард заслуживает знать вещи, какие касаются его – так или иначе. В домике в лесу он поверил мне, рассказав о том, что волнует. Я не имею ни малейшего права – это святотство – промолчать. Так нечестно.
- Алексайо…
Начать не так сложно. А вот продолжить… я чувствую знакомый ком в горле. Я очень боюсь, что он разозлится или посмотрит на меня иначе, чем сейчас. Ничье отвержение не будет для меня больнее. Ксай знает. Я знаю. И это еще одна причина, дабы не потерять его веру, произнести чертовы слова. Это всего лишь слова.
- Да, малыш?
Его доброта мне мешает сейчас. Спросил бы грубее… я бы выпалила на одном дыхании. Испугалась бы, что будет еще хуже. А так зреет в голове преступное желание не портить момент и его настроение.
- Я тебя обманула.
…Мир еще стоит. Стало быть – не конец?
Впрочем, Эдвард воспринимает это как шутку.
- В том, что тебе было так хорошо? Или в том, что я Казанова?
Я морщусь.
- Я ездила не в Москву сегодня… и не на поиски твоего подарка.
Алексайо пока еще только настораживается. Ни восклицаний, ни требований поскорее выложить правду. Он просто, привлекая внимание, поглаживает мои чуть влажные после душа волосы. Слушает.
- Я даже не знаю, как лучше начать…
- Тебя это очень беспокоит, - приметливый, он, похоже, понимает, что шуткам тут уже места нет. Чуть опускается на постели, заглядывая мне в глаза. – Что произошло? С тобой что-то случилось?
Он сейчас придумывает себе невесть что, Белла. Да не молчи же ты! У тебя и так времени в абсолютный обрез.
- В лесу, там, в лагере, когда мы гуляли…
Уже не на шутку встревоженный, Ксай внемлет каждому моему слову. Его лоб прорезывают морщины, а легкость в аметистах испаряется как вода на полуденном солнце. Они тяжелеют.
- Мальчик, который хотел накормить кошку, Дамир, - выпаливаю, не выдержав напряжения. Сквозь зубы.
- Он что-то сделал?
- Он мне очень запомнился, - опустив голову, с болью бормочу я.
Эдвард теряет нить повествования. Или отказывается ее принимать таковой, какая есть.
- Бельчонок, расскажи мне, - просит он, ласково, недоумевающе погладив мою руку, - что за мальчик? Из приюта?
- Да. Его зовут Дамир. Голубоглазый… я таких глаз не видела. Маленький и ужасно красивый.
- Он был там, у костра?
Я безрадостно киваю.
- Ты давал ему сок. Не помнишь?
Эдвард жмурится, с тяжелым вздохом наблюдая за моей реакцией на свои слова:
- Я их не запоминаю.
- Детей? – это уже новость. – Мне казалось, ты всегда их… только их и видишь.
- Белла, будь моя воля, я бы их всех забрал к себе, накормил и одел, подарил игрушек и обеспечил будущее, дав лучшее образование… но это невозможно – ни физически, ни как-либо еще. У меня был опыт с Анной, который показал, что нести ответственность за ребенка и быть ему достойным отцом я не в силах.
- Запоминая, ты даешь им место в сердце…
- У тебя очень роматично выходит, малыш. Но на деле это просто эгоистический порыв – так меньше боли.
- Ксай, умоляю, ты кто угодно, только не эгоист…
Он крепче пожимает мою руку.
- Я только что перетянул одеяло на себя, Белла. Вот тебе доказательство. Так значит, Дамир?..
- Я не понимаю, что со мной, - накопив горочку смелости и тут же потратив ее на быстрый взгляд на мужа, я обратно опускаю голову к простыням, - это какое-то помешательство… этот ребенок…
- С того самого дня?
- Да. Постоянно. Я не хотела об этом говорить, пока мы не побываем у доктора… я… Ксай, я ездила сегодня в детский дом. Прости меня…
То ужасное состояние, когда не хватает ни слов, ни движений, ни мимики, чтобы выразить сожаление. Это казалось, что произнести тяжело – нет, нисколько. Тяжело увидеть реакцию Эдварда и принять ее последствия. Я понимаю, что все мои опасения не напрасны. Я понимаю, как выглядит все, что я говорю, со стороны – безумием. Через месяц мы станем будущими родителями своего ребенка! Что я утаиваю здесь на ровном месте? Как я вообще смею?!
- Ты сильно злишься? Насколько?..
Мое самобичевание Эдвард встречает погрустневшим взглядом.
- Я не умею на тебя злиться, Белла. Сколько раз это нужно повторить, чтобы ты поверила?
- Я постоянно делаю неправильные вещи. У твоего терпения тоже есть предел.
- Для тебя – нет, - твердо сообщает он. Целует мои пальцы. Красноречиво.
Понимает, что я напугана. Все тайное для него становится явным.
- У тебя был телефон Анны Игоревны? – зовет Аметист, утешая меня добрыми прикосновениями. Они настолько разнятся с теми, что мы дарили друг другу пару часов назад, что даже не верится, что Ксай и Мастер правда один человек.
- Я списала у тебя из контактов, - признавая еще одну строку своего позора, еще только не хнычу. Но нельзя. Четыре года Дамиру, а не мне. – И мне ужасно стыдно, что я так сделала, Эдвард. Не попросила тебя.
- Это эмоции, Белла. Как раз это я понимаю.
- А я ничего не понимаю, - прижимаюсь к его плечу, впервые за все время простонав в этой кровати не на пороге оргазма, а от горечи, - что это такое?.. Почему оно такое сильное, это чувство? Я не могу подобрать слов, чтобы выразить, метафор… Ксай, он посмотрел на меня в тот день и теперь мне снится.
- Снится?..
Самое сокровенное. Ну и к черту.
- Там, на Родосе, под оливой, я сегодня ночью видела его вместо тебя. С кулончиком-хамелеоном, какой ты мне подарил.
Эдвард делает глубокий, призванный помочь собрать мысли в единую картину вдох. Призывает меня на себя посмотреть, не распуская объятий, но чуть ослабляя их.
Я все жду, когда он скажет что-то грубое, когда увижу, что разочарован, когда покажет… покажет хоть какую-то реакцию. А ее нет.
Неужели я и Ксая знаю недостаточно хорошо?
- Ты хочешь его усыновить? – прямо задает вопрос Уникальный. Без хождения вокруг да около.
Я давлюсь воздухом.
- Неужели ты ничего к нему не почувствовал?.. Совсем, совсем ничего?..
В опечаленных аметистах ни огонька. Эдвард, сострадательно пригладив мои волосы, не юлит.
- Я не хочу обманывать тебя, Белла. Нет.
- Может быть, это потому, что ты от них отгородился? От детей, за исключением Карли?
- Может, и поэтому, - соглашается он, - а может, ты просто повторяешь путь Эсми. То, что описываешь мне ты, похоже на ее реакцию. На меня.
Его неожиданный вывод – мой новый удар по живому. Как-то гармонично вплетаясь в общую картину, он колет и без того исколотые места. Эдвард не хотел доставлять боли, я знаю. Но сравнивать их…
- Он похож на меня? – тем временем вопрошает Ксай. Не оставляет эту теорию.
- Возможно… ну, он маленький и волосы… он робкий… А к чему это все?
Эдвард надеется верно подобрать слова. Он в задумчивости.
- Белла, может быть, объяснение твоему чувству к этому ребенку – я? Ты меня в нем видишь? Посмотри, на секунду, без отрицаний – приют, маленький мальчик, волосы и глаза, какие, как ты говоришь, удивляют, его отстраненность от других детей и положение “сам себе на уме”? Он приходит к тебе в этом сне – сне про меня. Скажи, Бельчонок, ты не мою судьбу собираешься изменить?
У меня просто нет слов. Эдвард говорит, объясняя и сопоставляя, сводя воедино. Он без обиняков и прочих ненужных вещей попросту высказывает свою точку зрения. И, мне чудится, попадает в цель. А не это ли оно, то объяснение, что я так ищу? Невероятное, а на поверхности. Максимально простое как и большая часть человеческих эмоций?
Дамир – это Ксай?..
С таким же невероятным взглядом, добрым сердцем, нерешительностью и неумением принимать заботу, готовностью благодарить за нее чем угодно, убежденностью в своей недостойности того, чтобы приходили именно к нему. Чтобы он нравился. Чтобы его хотелось к себе забрать.
Брошенный маленький мальчик. Одинокий малыш, обожающий маслины.
Даже дыхание перехватывает от таких логично выстроившихся в один ряд нитей. К черту.
- Даже если… - нерешительно прикусив губу, бормочу, - даже если и так, Эдвард… я ведь понимаю умом, что твою жизнь мне не исправить. Но ведь его я могу…
Брови Ксая сведены к переносице. Он слушает и пытается проникнуться моей идеей. Только плохо ему это удается.
- Я безумно хочу твоего малыша, любовь моя, - пока не усомнился в этой святой истине, поспешно проговариваю я, - Эдвард, то, что я испытываю к тебе – это даже не поклонение, это что-то куда большее, не способное быть описанным словами. Ребенок – логичное продолжение этого чувства, его воплощение. Я ни за что не откажусь от наших детей. Я не ищу другого пути, чтобы стать мамой, прошу, умоляю тебя, поверь мне. Поверь так же, как я верю в тебя. Я не сдамся.
Алексайо, в чьих повлажневших глазах весь существующий мир, осторожно убирает прядку с моего лица. Невесомо касается скулы, как впервые ее погладив. Кожа горит от его пальцев.
- Он так важен для тебя? Этот мальчик?
- Да, - впервые за все время не отрицая, а признавая истину, довольно смело соглашаюсь я.
Решение приходит само собой, как и эта убежденность. И как я раньше только смела отрицать все? Как такое в принципе можно отрицать?
- Я прошу тебя съездить со мной в детский дом, Ксай, - не отводя глаз, произношу я. Только честность, без нее нам конец. - Мы встретимся втроем и если ты так ничего и не почувствуешь… вопрос будет закрыт.
Муж несколько нервно облизывает губы. Он в прострации, впервые не зная, как реагировать. Абсолютно.
- Белла…
Я морщусь, ведь пути отступления для меня отрезаны. Голубым морем и черными маслинами.
- Пожалуйста, Эдвард, только один шанс. Я клянусь.

Всем вашим мыслям, теориям и догадкам будем рады на нашем форуме. Дамир обрел призрачную надежду. Ксай и Белла на пороге принятия решения, которое навсегда изменит их жизнь. А Ника с Натосом на пороге похожего разговора - изменение в их судьбах не пройдет бесследно для Каролины.
Спасибо за прочтение истории!


Источник: https://twilightrussia.ru/forum/37-33613-1
Категория: СЛЭШ и НЦ | Добавил: AlshBetta (07.02.2018) | Автор: AlshBetta
Просмотров: 774 | Комментарии: 27 | Теги: AlshBetta, Дамир, греция, русская, Алексайо и Бельчонок, маслины


Процитировать текст статьи: выделите текст для цитаты и нажмите сюда: ЦИТАТА








Сумеречные новости, узнай больше:


Всего комментариев: 27
0
26 GASA   (11.02.2018 21:44)
Очень сложное решение....взять мальчика вопреки всему...я думаю Ксай уступит....когда увидит Беллу с Дамиром вместе...не зря Анна заметила искру между ними...А Ника пережила ужасный день страхов и как вознаграждение услышала о беременности...

+1
27 AlshBetta   (11.02.2018 21:47)
Ксай уступчив Белле... но не себе самому wacko sad У Вероники с Натосом открывается новая страница жизни. Счастливая, это правда.
Спасибо за отзыв!

+1
11 Dunysha   (08.02.2018 22:28)
У меня закралась мысль что Ника беременна. И вот о чудо smile она ждала смерть а тут наоборот новая жизнь.
Думаю даже если Дамир не тронет сердце Касая, он все равно согласиться чтоб не обидеть свою Белочку

0
22 AlshBetta   (09.02.2018 11:40)
Новая жизнь - им подарок. Заслужили biggrin
Ксай был бы и рад не обидеть Беллу, но усыновление - слишком серьезный шаг для мыслей об обидах...

+1
10 Kseniya77   (08.02.2018 12:12)
Спасибо за главу, все очень миленько)

0
20 AlshBetta   (09.02.2018 11:40)
Спасибо за прочтение smile

+1
9 робокашка   (08.02.2018 10:41)
противоречивые эмоции наступают друг на друга

0
21 AlshBetta   (09.02.2018 11:40)
Никогда не бывает просто wink

+2
8 белик   (08.02.2018 08:38)
Ой, Лиза, вот умеешь ты довести до слёз... Сперва ревела за переживания Ники, потом этот сон Беллы, ... пойду ка я на форум...
Очень хочу продолжение! Спасибо!

+1
19 AlshBetta   (09.02.2018 11:40)
Благодарю за все эмоции и теплые слова!

+1
7 Svetlana♥Z   (08.02.2018 01:08)
Спасибо за новую главу! happy wink

+1
18 AlshBetta   (09.02.2018 11:39)
Благодарю за прочтение.

+1
6 Latiko   (08.02.2018 00:15)
Количество детей на метр квадратный главы зашкаливает))) biggrin
Спасибо за главу!

0
17 AlshBetta   (09.02.2018 11:39)
А что делать? biggrin cool Дети - наше все! Спасибо!!!

+1
5 volckonskayayulia   (07.02.2018 23:18)
Каждая глава настолько длинная, что забываешь свои мысли, появляющиеся во время чтения. Очень трогают отношения Эмета и Ники. Такие нежные, трогательные, любящие. Так замечательно, что их страхи развеялись после такого бесподобного известия. Ждали худшего, получили самые наилучшие новости. Порадовало то что Карли начинает жить жизнью нормального ребенка и отходит от боли, связанной с матерью. Сон Беллы довел до слез, когда она увидела своими глазами произощедшее с Эдвардом-мальчиком, а в результате ее сознание так с ней с играло. В ней уже сильно развит материнский инстинкт, что удивительно для такой юной девушки, особенно с ее прошлым образом жизни. Это подтверждает, насколько сильно она изменилась, и встреча с Дамиром это показала. И хорошо, что она все рассказала Ксаю. Он ее прекрасно понял, хотя не знаю, справедливо это или нет, то что у мальчика уже практически должна появиться другая семья, но ей его могут не отдать в угоду покровителю, если тот захочет его усыновить. Те люди тоже наверняка прикипели к этому ребенку? Такой человек как Эдвард безусловно заслуживает всего наилучшего, но там тоже люди, и наверное не плохие.Эдвард устроил Белле очень яркий, очень художественный и очень горячий вечер. Их идилия,их единение очень умиротворяет. Спасибо за такое яркое и нежное продолжение.

0
12 AlshBetta   (09.02.2018 11:39)
Возможно, они достаточно вытерпели, чтобы заслужить свое счастье? Вероника ведь в свое время и подумать не могла, что кто-то захочет иметь с ней детей, а Эммет и предположить не мог, что женщина его полюбит его дочку так сильно, как свою. Они оба обрели давно ожидаемые, желаемые вещи и эмоции. Теперь вот у них крепкий брак, какому и не такие испытания под силу. Малыш раскрасит мир их обоих ярчайшими красками tongue
Белла сама себя порой не понимает, но это - этапы ее взросления. Просто они идут семимильными темпами, сперва из-за привязанности к Ксаю и желанию соответствовать ему, затем из-за к нему же любви, а после, находясь рядом с таким человеком, она просто не может не меняться. Белла - плод воспитания и стараний Ксай))) Они оба это знают. И потому он все чаще видит в жене себя... а она мечтает, всегда мечтала, сделать его счастливым, избавить от страданий. Изменить судьбу звучит очень напыщенно, но так желанно... нет никаких сил smile
Кстати о другой семье. Эдвард не в курсе, что мальчик уже почти усыновлен. И он, как человек чести, справедливости... позволит забрать у них ребенка? Должна быть очень веская причина. А Белла промолчала sad
Их идиллия - только начало. Во всех смыслах.
Спасибо за такой шикарный отзыв! Очень рада вас видеть smile

+1
23 volckonskayayulia   (09.02.2018 13:05)
Про другую семья. Я говорю про не справедливость не со стороны Эдварда или Беллы, а со стороны заведующей или директора дет.дома. Мне кажется, что Эдвард если узнает о претендентах на мальчика, не захочет перешагивать через их чувства. Не такой он человек. Белле этот ребенок очень запал в душу. С этим тоже все ясно. К этому вопросу нужно подходить очень основательно, не котенка в конце концов она хочет завести. А время не терпит. В конце концов какую причину может придумать заведующая, чтобы отказать тем людям? То что ребенка хочет взять семья с возможно лучшим достатком и более любящая этого ребенка? То что у них социальный статус выше? Я верю, что заведующая хороший человек и находится на своем месте, но все таки ей хочется угодить именно благодетелю. А ведь Эдвард даже еще не видел этого ребенка, и если при встречи с ним у него не возникнет той же самой искры, что у Беллы? Нельзя брать сироту, только чтобы угодить любимой жене. Тем более в таком срочном порядке.

0
24 AlshBetta   (10.02.2018 00:32)
Чувство благодарности - вообще чувство страшное, особенно когда эта благодарность неимоверно сильна, а выразить ее не получается доступными способами dry sad В сложной и запутанной ситуации оказались все - и Каллены, и руководство детского дома, и те люди, какие уже близки к усыновлению Дамира. Причина отказа - дело Анны Игоревны. Причина согласия - дела Эдварда. Естественно в угоду Белле, при всей любви и обожании к ней, взять ребенка он не сможет. У них либо должно что-то промелькнуть, либо возникнуть какая-то необходимость, абсолютно согласна, это не котенок. Другое дело, все ли чисто со второй семьей, если Дамир, встречаясь с ними 2 месяца, чувствует себя одиноким и так искренне радуется приходу Беллы? Порой люди, теряя детей, находят их образ в другом ребенке и... перестраивают действительное в желаемое. Алексайо нужна крайне веская причина, чтобы перешагнуть через других усыновителей. Да и то велика вероятность, что он не сможет, тем более, в тему этого Белла его не посвятила.
Но вот что делать при его отказе ей самой? И что почувствует Дамир?.. wacko Без борьбы - ни дня sad

Спасибо огромное за интереснейший ответ!

+1
25 volckonskayayulia   (11.02.2018 02:33)
На счет чистоты второй семьи. Я к сожалению как -то упустила этот момент по поводу 2-х месячного посещения той семьи Дамира. И да, я согласна, если учесть его реакцию на Беллу, его удивление, восторг от принесенных маслин, и грусть от ее ухода с последующим вопросом о ее возвращении, стоит задуматься о его реакции на ту семью. Так ли она подходит малышу? Здесь есть о чем подумать. Если та семья видит в Дамире только сходство с их погибшим ребенком, а не самого Дамира? Не правильно заменять погибшего ребенка живым и лепить из маленького человечка подобие того, утерянного. Нужно любить самого малыша, за то , что он есть, и за то, какой он есть. Не справедливо по отношение к обоим детям. Если все на самом деле так, то у Беллы и надеюсь Ксая есть все основания побороться за этого малыша. Спасибо вам.

+1
4 Ol14ga   (07.02.2018 20:51)
Спасибо за главу. Как всегда эмоционально, великолепно, интересно.

0
16 AlshBetta   (09.02.2018 11:39)
Я очень рада, что тебе понравилось. Спасибо!

+1
3 Ayia   (07.02.2018 20:47)
Спасибо за главу biggrin Остальное все скажу на форуме happy

0
15 AlshBetta   (09.02.2018 11:39)
Уже там smile Спасибо огромное!

+2
2 NJUSHECHKA   (07.02.2018 19:32)
Спасибо

0
14 AlshBetta   (09.02.2018 11:39)
Благодарю!

+2
1 Bella_Ysagi   (07.02.2018 19:25)
Спасибо

0
13 AlshBetta   (09.02.2018 11:39)
Вам спасибо!

Добавь ссылку на главу в свой блог, обсуди с друзьями







Материалы с подобными тегами: