Форма входа

Категории раздела
Творчество по Сумеречной саге [266]
Общее [1586]
Из жизни актеров [1600]
Мини-фанфики [2363]
Кроссовер [679]
Конкурсные работы [6]
Конкурсные работы (НЦ) [1]
Свободное творчество [4595]
Продолжение по Сумеречной саге [1244]
Стихи [2333]
Все люди [14637]
Отдельные персонажи [1447]
Наши переводы [13892]
Альтернатива [8929]
СЛЭШ и НЦ [8379]
При входе в данный раздел, Вы подтверждаете, что Вам исполнилось 18 лет. В противном случае Вы обязаны немедленно покинуть этот раздел сайта.
Рецензии [153]
Литературные дуэли [108]
Литературные дуэли (НЦ) [6]
Фанфики по другим произведениям [4000]
Правописание [3]
Архив [1]
Реклама в мини-чате [1]
Горячие новости
Топ новостей апреля
Top Latest News
Галерея
Фотография 1
Фотография 2
Фотография 3
Фотография 4
Фотография 5
Фотография 6
Фотография 7
Фотография 8
Фотография 9

Набор в команду сайта
Наши конкурсы
Конкурсные фанфики

Важно
Фанфикшн

Новинки фанфикшена


Топ новых глав 01-15 мая

Новые фанфики недели
Поиск
 


Мини-чат
Просьбы об активации глав в мини-чате запрещены!
Реклама фиков

We will never change
«Способен ли человек изменится?» - этот вопрос интересует, пожалуй, каждого второго в мире.
Она привыкла доверять людям, верила в любовь. Но что произойдет, когда в ее жизни появится Он? Он может заполучить любую, лишь щелкнув пальцами. Он не верит в любовь, но она перевернет всю его жизнь. Но способен ли человек изменится ради любви…

И настанет время свободы/There Will Be Freedom
Сиквел истории «И прольется кровь». Прошло два года. Эдвард и Белла находятся в полной безопасности на своем острове, но затянет ли их обратно омут преступного мира?
Перевод возобновлен!

Профессор
— Изабелла, то, что я сейчас сделаю, неэтично. Чертовски неприемлемо. — Палец скользит меж моих грудей, и я не могу сдержать стон. — Но мне стало плевать. Я устал бороться.
Новый горячий перевод олт Winee и ButtepCup.

Давным-давно в Китае
Действие происходит в 1926 году во время Гражданской войны в Китае. Эдвард - сельский врач, Белла - строптивая дочь миссионера. Столкновение неизбежно.

Осколки
Вселенная «Новолуния». Альтернативное развитие событий бонуса «Стипендия». Эдвард так и не вернулся, но данные Белле при расставании обещания не сдержал…
Мини-история от Shantanel

Клуб Критиков открывает свои двери!
Самый сварливый и вредный коллектив сайта заскучал в своем тесном кружке и жаждет свежей крови!

Нам необходимы увлекающиеся фанфикшеном пользователи, которые не стесняются авторов не только похвалить, но и, когда это нужно, поругать – в максимальном количестве!

И это не шутки! Если мы не получим желаемое до полуночи, то начнем убивать авторов, т.е. заложников!

Некоторые девочки...
Она счастлива в браке и ожидает появления на свет своего первого ребенка - все желания Беллы исполнились. Почему же она так испугана? История не обречена на повторение.
Сиквел фанфика "Искусство после пяти" от команды переводчиков ТР

Пропущенный вызов
Эдвард определенно не думал, что несмотря на его пренебрежение праздником, духи Рождества преподнесут ему такой подарок...



А вы знаете?

...что теперь вам не обязательно самостоятельно подавать заявку на рекламу, вы можете доверить это нашему Рекламному агенству в ЭТОМ разделе.





А вы знаете, что победителей всех премий по фанфикшену на TwilightRussia можно увидеть в ЭТОЙ теме?

Рекомендуем прочитать


Наш опрос
Мой Клуб - это...
1. Робстен
2. team Эдвард
3. Другое
4. team Элис
5. team Джаспер
6. team Джейк
7. team Эммет
8. team Роб
9. team Кристен
10. team Тэйлор
11. team Белла
12. team Роуз
13. антиРобстен
14. team антиРоб
15. антиТэйлор
Всего ответов: 8848
Мы в социальных сетях
Мы в Контакте Мы на Twitter Мы на odnoklassniki.ru
Группы пользователей

Администраторы ~ Модераторы
Кураторы разделов ~ Закаленные
Журналисты ~ Переводчики
Обозреватели ~ Видеомейкеры
Художники ~ Проверенные
Пользователи ~ Новички

QR-код PDA-версии





Хостинг изображений


Главная » Статьи » Фанфикшн » СЛЭШ и НЦ

РУССКАЯ. Глава 47

2017-5-25
18
0
Capitolo 47


Он сажает ее на диван. В этом темно-сером костюме традиционного покроя, с рядом перламутровых пуговиц и идеальными запонками, складывает свои красивые руки с порослью жестких волос на груди.
Она не говорит ни слова. Смотрит в пол, поджав губы, и пытается понять, осознать то, что только что услышала. Что ни в какие рамки, ни в каком дурном сне привидеться не могло.
Но Музаффар непреклонен. Он отдает себе отчет, что сказал. И намерен получить то, что хочет.
- Этого не может быть.
- Конечно, не может, - мужчина понятливо кивает, демонстрируя, что и сам не сразу уверовал.
- Как правило, такие вещи, дорогая, самые невозможные, и сбываются, - гостья, сидящая рядом с ней, с каштановыми прядями и в зеленом пиджаке, сострадательно смотрит на девушку.
- Вы его просто не знаете.
- О том, насколько близко знаешь его ты, мы уже наслышаны, Аура, - Мазаффар, прищурившись, поджимает губы. Его брови грозно сходятся на переносице.
- Не начинай…
- Я знаю его девять лет, - вставляет гостья, не желая ссоры между супругами, - с тех самых пор, как нанял меня.
- Я о вас не имела прежде представления.
- Потому что я была в другом доме, куда более интересующем его, нежели свой.
Девушка прикусывает губы. На это ей ответить нечего.
- Ты понимаешь, что происходит? Ты отдаешь себе отчет? – Мазаффар, тяжело вздохнув, потирает переносицу, - это не пустяковое дела, Аура. Это даже не извращение… это просто преступление, причем такое, за которое я, как отец, готов расстрелять лично!
Она поднимает на него глаза. Испуганные.
- Милая, а как мама вы что думаете? – женщина поглаживает ее руку, не получив на то никакого разрешения. - Если бы такое случалось с вашим ребенком?
- Не трогайте ее!
Она видит свое сокровище. С пухлыми губками, розовыми щечками, копной черных волос и такими же, как у отца, глазами. Ясмина – свет в ее окне, смысл ее жизни. И муж это чудесно знает…
- А если тронут? ЕСЛИ ТРОНУТ, АУРА?! – потому, видимо, и налегает мужчина, не жалея голоса, - ты тоже будешь рассказывать о его благодетели?!
- Он на такое не способен… я, я прожив с ним два года, вам это говорю, - она беспомощно смотрит на свое окружение, ни в одних глазах не встречая поддержки, - человека более доброго, более правильного я не встречала. Он боготворит детей.
- Похоже, в буквальном смысле…
- Мазаффар!
- Давайте называть вещи своими именами, - гостья, откинув с лица прядь волос, качает головой, - Аурания, вам известно, что у него была дочь?
- Я об этом слышала… - недоверчиво бормочет та.
- А что случилось с дочерью, вы знаете?
- Она умерла? Кажется…
- Она себя убила, - женщина скорбно качает головой, - перед этим подсела на наркотики. Перед этим стала безбожно пить. Перед этим… была изнасилована.
- Откуда вам известно?
- Потому что я тоже ращу ребенка рядом с ним, моя дорогая. И мне надо было это знать. Я искала…
- Почему вы уверены, что нашли правильное досье?
- Потому что он сам мне его подтвердил.
Аурания снова замолкает. Едва ли не до крови кусает губу. Мазаффар, поморщившись от отвращения, шумно сглатывает. Его глаза пылают. Дом сожгут.
- Каролина. Каролина, так зовут его племянницу. Ей будет девять в июне. И я готова поклясться, что интерес к девочке у Эдварда выходит за рамки родственного.
Аура не может этого слышать. Ее трясет.
Кэйафас. Кэйафас, который всегда помогал, заботился, опекал… который не мог спокойно пройти мимо плачущего ребенка, который никогда не оставлял потерявшихся детей одних, вместе с ними искал маму или папу… который обожал детей. По страшному обожал. Неужели он и правда их?..
- А это откуда?.. – она с трудом сдерживает слезы. Картинки, предстающие в голове, режут без ножа.
- Он берет ее к себе в дом каждую пятницу. Или ночует у брата. И девочка всегда спит в его постели. ВСЕ-ГДА.
- Он ее любит?..
- Страшной любовью… - рявкает Мазаффар. Его кулак ударяет о стол, установленный рядом.
Аурания вздрагивает, испугавшись.
- Я о ней никогда не слышала…
- О ней вообще никто не слышал, - соглашается гостья, - как и о том, как чувствуют себя дети, когда он дарит им подарки в приюте. Вы знаете, что приютские – самые беззащитные. С ними можно сделать все, что угодно, безнаказанно?
- О господи… - девушка накрывает рот ладонью, качая головой.
- Аурания, моя дорогая, ни один интерес не бывает пресным. Он всегда чем-то подкреплен, обусловлен. Мистер Каллен, к моему большому сожалению, далеко не святой. И маленькие девочки влекут его отнюдь не из-за благих намерений…
- Я вам не верю.
- Вера здесь и не нужна, ей нужна наша подпись, - Мазаффар хмуро кивает на лист перед глазами супруги, - твое слово – весомо. Ты его знаешь. Ты подтвердишь – будет ясно.
- Его что, будут судить?..
- Не оформят опекунство, милая, - гостья взволнованно выдыхает, - вы не знали о его племяннице до этого дня, а она не знает своей матери. Мистер Каллен не подпускал ее к ребенку. Он намерен единолично ей владеть.
- Но отец же… и кто там еще?.. Да что вы все!
- Мадлен, Мадлен Байо-Боннар, знаете? – женщина скорбно качает головой. - Ее убили. В гостинице в центре Москвы. Совсем недавно.
Аурания утирает первые слезы.
- Он не мог…
- Аура, он – педофил. Он хочет ребенка. Он – потенциальный опекун! Ты не знаешь этих историй? – Мазаффар часто дышит, сжав руки в кулаки, -твой Кэйафас просто сукин сын! Отец девочки, говоришь, что думает? Он ничего не думает! Церковь, где он присутствовал на отпевании жены, взорвали! Скажи, это случайность? Они хотели убить труп?!
Аура качает головой. Накрывает голову руками.
- Все это время мистер Каллен был в городе, Аурания. И на все события алиби у него нет…
Она уже молчит. Просто молчит. Нечего ей сказать.
- Вы – няня Каролины? – спустя не меньше минуты, слабо спрашивает.
- И доверенное лицо Мадлен, ее матери, - гостья кивает, - я здесь по посмертной просьбе Мадлен Байо-Боннар. Я должна защитить ее ребенка.
Ауре мерещатся волосы Ясмины. Она расчесывает их гребнем, пока малышка рассказывает какую-то глупую считалочку. Она не знает ни горестей, ни бед, она счастлива. А Каролина?..
- Его засудят?
- Мы не докажем состава преступления за сроком давности, да и нет доказательств, по сути, он чудесно заметает следы, - женщина устало хмурится, - но мы не позволим ему стать опекуном с вашей помощью. Мы защитим девочку хотя бы законом. Вы ничего не теряете…
Аурания с болью смотрит на лист с подписью мужа. Рядом место для ее.
- Он узнает, что я подтвердила?..
- Нет, - Голди, так представилась, убежденно качает головой, - мы обезопасим вашу семью. Просто это доказательство для суда.
Аура сглатывает.
Аура выдыхает.
- Рара, не медли. Пиши.
- Вы уверены? – она пристально глядит на них обоих, не моргая, - скажите мне, что вы уверены, и я поставлю подпись.
Мазаффар резко выдыхает, рыкнув.
- ДА.
- Да, милая, да… - скорбно поддерживает его Голди.
…В дверь кабинета кто-то стучит. Мазаффар грубо шлет его куда подальше.
Но ручка все равно поворачивается. И Ясмин, любопытными глазенками заглянув внутрь, босыми ножками прошлепывает вперед.
- Ana?*
- Мама занята, радость моя, - мгновенно изменившись в лице, Мазаффар подхватывает дочь на руки, - она скоро придет к тебе, подожди…
- Нет! – Аура вздрагивает, наскоро поставив роспись. Протягивает к дочери руки, - mənə gəlib, jasmin*.
Прижимает к себе родное, теплое тельце. Целует черные волосы.
Если Кэйафас на самом деле посмел тронуть что-то настолько святое, свое, его ничем не оправдать. Она правильно поступила.

…Позже, когда Аурания уносит дочь в детскую, все так же крепко прижимая к себе, Мазаффар, задержавшись в кабинете, кладет прямо в карман Голди тоненький чек со своей росписью. На сумму, что не умещается в простое исчисление.
- Сделай так, чтобы он узнал, что это она, - шепчет пришедшей, - за все то, что он ей сделал, она имеет право отомстить.
- Вам он тоже перешел дорогу? – Голди слабо улыбается. С пониманием.
- Он трогал мою жену. И он педофил, что уже много, - Мазаффар до треска сжимает зубы, - на своей территории я бы просто его застрелил…
*мама
**иди ко мне, Ясмин.


* * *


Одиннадцать часов вечера второго мая.
Недавний закат унес с собой солнечные лучи, изрезавшие небо поутру, а темные тучи, похожие на вчерашние, сгущаются у окон. Сквер из сосен и пихт, расположившийся на огороженной территории, погружается в полную темноту. Мазками желтого яркого света ее разбавляют огоньки фонарей, но они освещают лишь главные дорожки. В глубине парка царит тьма. И белочки, наверное, что мы с Ксаем впервые здесь увидели, обнаружив мое новое прозвище, прячутся в дупла, засыпая.
Порой дом – это не место. Порой дом – это люди, которые с тобой. И тогда дом везде, где они поблизости. В тот день Ксай показал мне, что такое истинный дом. Семья. И любовь.
Уже за одно это он заслуживает миллиона поцелуев.
…За дверью шаги. Это мужчина со странным именем «Глеб». Нас сегодня уже познакомили. Отныне и до окончания пребывания в больнице, Глеб и его помощник, кажется, Петр, что без устали пьет кофе – наша охрана. Их нанял Эммет. Но указания, вследствие временной недоступности Каллена-младшего, давал Ксай. Два других человека из команды – Борис и Павел – у дверей палаты Медвежонка. Они до смерти напугали Нику, которая не сразу поняла, что происходит.
Я поднимаюсь со своего места.
Вип-палата представляет из себя просторную комнату метров в двадцать, со стенами цвета кофейной пенки, занавесками на двух нешироких окнах и чудесным кремовым диваном, широким и удобным, ставшим постелью для меня. Рядом с диваном журнальный столик – на нем раскраски и фломастеры, что любезно предоставил нам Леонард Норский. У него, оказывается, двое дочек чуть старше Карли, и сегодня весь день до похода к папочке Малыш рисовала.
И все же, главный элемент больничной палаты не наш спальный уголок, не ванная комната, а кровать с панелью управления, широкой подушкой и двумя покрывалами, сливающимися по цвету с простынями. Эту кровать и занимает Ксай, из-за которого мы здесь оказались.
У меня до сих пор сосет под ложечкой, когда вижу его таким. В это больничной рубашке в горошек, с пульсоксиметром на среднем пальце и проводком капельницы к левой руке, он просто… прозрачный. Хрупче бумажного оригами.
Ксай бледный, с синевой у губ и даже во сне изможденным выражением лица. Его волосы потемнели, примялись, на щеках видно немного щетины, очерчены скулы, каким-то впавшими смотрятся щеки… и морщины. Их слишком, слишком много. Ему будто бы постоянно больно, хоть весь сегодняшний день и пытался заверить меня, что это не так.
Я присаживаюсь на узкое, не слишком удобное кресло рядом. Стараюсь вести себя как можно тише и не тревожить его хотя бы тогда, когда может поспать по-человечески. Ведь отчасти за этим мы и приехали сюда. Дома он бы никогда не позволил себе отлежаться как следует.
Я не трогаю мужа руками, хотя безумно хочется. И не смотрю лишь на лицо, припоминая прочитанное где-то утверждение, что люди просыпаются от взгляда в упор. Я рассматриваю его ладони. Левая от меня подальше, зато правая здесь. С кольцом. Без катетера. Без игл. С длинными пальцами, будто окунутыми в белила, зато незабываемо нежными по ощущениям… я помню все, что они делали и умеют делать. Я обожаю их. А вот то, как синие венки выступают под кожей, не люблю. Она даже с виду стала тоньше, прозрачнее. Весь он похож на кусочек льда, что тает… неустанно… неумолимо… постоянно.
Я сжимаю пальцами своего хамелеона на груди, грустно, но тихо усмехнувшись. Сокровище мое.
Совсем недавно, а кажется, уже целую жизнь назад, он держал на руках у кабинета в доме Эммета Каролину, обнимал меня и угрожал этим таяньем. Не со зла, просто пришлось к слову… а мы с Карли заверили, что даже у снеговика Олафа была тучка, спасшая его от летней жары. А у Ксая их две.
Наверное, отчасти я рада, что Каролина здесь. Ее присутствие успокаивает Эдварда и помогает ему. Мы правильно сделали, что не оставили девочку дома…

Меня будит Рада.
Она несильно потрясывает мое плечо, привлекая внимание, и взволнованно облизывает губы.
В рассветных лучах солнца, зарождающих новый день на смену темной и холодной ночи, темно-коричневый брючный костюм женщины кажется бордовым. Под цвет волос.
Ее зеленые глаза, встречаясь с моими, еще сонными, чем-то сразу же вспыхивают.
- Изабелла…
Моей первой мыслью является: не разбудить бы Карли. Я вздрагиваю, подскочив на постели, но почти сразу же вижу, что малышка здесь, спит. Черные волосы разметались по подушке, ладошки держат одеяло, губки чуть приоткрыты. Каролина ребенок, что бы на ее долю ни выпадало. И пусть даже с четырех утра, но спит крепко и спокойно. Она вымотана.
От сердца отлегает ровно на четыре секунды – до тех пор, пока понимаю, что то, на чем спала, вовсе не грудь Эдварда… а его подушка, впитавшая весь аромат Ксая до последней нотки. Видимо, он мне ее и подложил.
- Рада? – взволнованно гляжу на женщину, надеясь хотя бы от нее получить объяснение.
Экономка протягивает мне серую кофту, уже знакомую, способную согреть и прикрыть пижаму одновременно.
Я автоматически ее надеваю.
- Рада, где Эдвард? – меня потряхивает. Я помню ночь. Он, на пуфике, разбитый, почти сломленный… и то, как смотрел, и то, что говорил… и как потом я буквально силой пыталась заставить его лечь спать. Убедить, что все ошибка. Все – ложь.
А Ксай у меня спрашивал, почему именно Аурания… почему та, кем больше всего гордился?
«Я встречался с ней четыре года назад… все было… все было хорошо!»
Разумеется, ответа у меня не было.
А теперь рядом нет и самого Алексайо.
- Пойдемте, Изабелла, - мрачно поглядывая на Каролину, шепотом просит Рада, - я все покажу.
У дверного проема Анта в своем несменном и широком розовом халате. Молчаливо и кратко кивнув мне, она проскальзывает в спальню.
- Я побуду с малышкой.
Рада же, тоже проснувшаяся не так давно, но уже, видимо, узнавшая достаточно, увлекает меня за собой к лестнице.
- Он внизу с Норским, - кратко объясняет она, поджав губы, - я разбудила вас, потому что считаю, что только вы сможете на него повлиять.
- А что случилось?..
- Мне точно неизвестно, - она как-то теряется, избегая меня взглядом, - вроде бы опять стенокардия… но Изабелла, поверьте, ему нужно в больницу. Любой ценой убедите его поехать в больницу.
Хорошее начало утра. И дня.
Я решительно запахиваю кофту.
Мы, тенями скользя по стенам, сходим вниз.
Я впервые вижу Раду такой. Она очень переживает за Эдварда, этого не скрыть. И она явно здесь не просто домоправительница, как и Анта. В первые дни мне не показалось.
Прихожая, где еще вчера толпились люди, а сегодня идеально чисто и даже пол блестит, столовая за аркой, кухня, входная дверь, запертая на все замки… ничего не было. Потрясающий дом, как на продажу. Разве что мертво-молчаливый… и пропахший хлоркой, что должна была отбить запах крови и ненавистных французских духов.
- …Это просто путь в бездну.
Мужской голос, явно не Ксая, на русском, негромко раздается из гостиной. Экономка приостанавливает нас, услышав его.
- Бездна не всегда является бездной, - а вот это Эдвард. Только слишком тихо и глухо. Я никогда не слышала такого его голоса.
- Здесь твое упрямство неуместно. Тебе не двадцать лет, чтобы играть в русскую рулетку.
- В молодости я в ней побеждал.
Рада оглядывается на меня, молчаливо кивая. Мол, вот о чем она и говорит. Вот почему разбудила.
Меня переполняет гнев. Наравне с волнением.
- И так уже сорок минут. Мы просто теряем время, Изабелла.
…А потеря времени чревата. Я знаю.
Обогнув домоправительницу, я решительным шагом направляюсь к гостиной. Пол выдает меня или стены, всегда молчащие, вдруг оживают, но голоса смолкают. И еще до того, как переступаю порог гостиной, баритон произносит мое имя.
- Белла… - подавленно, но с усмешкой. Будто это все объясняет.
Леонард встречает меня с удивлением. В половину шестого утра стоя посреди так и пышущей светом солнца гостиной, он, в простом пуловере и темных брюках не более, чем гость. На гладковыбритом лице еще проступает немного сонливости.
- Доброе утро, Леонард Михайлович, - не теряюсь я. Но руки ему не протягиваю, кутаясь в кофту. Здесь открыто окно. А воздух все еще, оказывается, свежий.
- Доброе, Изабелла, - немного рассеянно отвечает доктор. Недоумевает, откуда знаю отчество? Или почему здороваюсь по-русски?
Но это неважно.
Важно другое.
Алексайо, который сидит на подушках мягкого дивана, спиной опираясь на них. Он в джинсах, в светлой рубашке, чьи первые пуговицы расстегнуты. Волосы спутаны, лицо второй день не брито, а глаза… выцветшие, едва живые. Там не просто перекати-поле, там… вообще ничего. Пропасть. И темная-темная чернота зрачков, в которой можно утопиться. Теперь они привлекают больше внимания, чем необыкновенная радужка.
Эдвард мертвецки бледен. Его рубашка, диван – слишком яркие, слишком темные на его фоне. И то, что губы чуть синеваты, и то, что серебра висков почти не видно, и то, как четко очерчены скулы подсказывает мне, что Рада была права. И Норский прав. Это бездна.
Мне кажется, мое собственное лицо от такого вида мужа каменеет. И он меня не разбудил!..
- Я могу узнать, что происходит? – искренне стараясь игнорировать неутешительное положение вещей, спрашиваю хмуро, но не критично.
Леонард с вопросом оборачивается к Ксаю.
- Все в порядке, Белла, - он даже выдавливает улыбку. Только такую слабую, что мое сердце заходится неровным боем.
- Это-то несомненно, - поджимаю губы, мрачно кивнув мужу, - но я спрашивала у доктора.
По лестнице, следом за мной, спускается Рада. Молчаливо становится в дверном проеме.
Алексайо без труда понимает, почему я здесь. Только вот не злится. Усмехается, отведя от женщины глаза.
Норский, пристально оглядев меня с ног до головы, будто бы принимает решение. Благо, все же положительное.
- Мы столкнулись с предынфарктным состоянием, Изабелла. И ситуация ухудшается.
Его профессиональный тон и серьезность слов не подлежат никаким сомнениям. Я доверяю Леонарду. Ловлю себя на этой мысли только теперь, почему-то.
- Предынфарктное? – не знаю, почему это не становится новостью. Может быть, все дело в том, что я понимаю его сердце? Столько времени работать на износ… и добиваться внутренне. Каждым невысказанным словом.
- Из его названия, думаю, все видно, - Норский мрачно оглядывается на своего пациента, - ты к инфаркту миокарда сегодня близок как никогда.
- Не пугай ее, - приметив, как я хмурюсь, Алексайо морщится. Его белое лицо искажается, - ей девятнадцать, Леонард. Ты в девятнадцать хотел слушать про инфаркты?
А потом муж смотрит только на меня. Как может нежно и успокаивающе.
- Белла, это лечится.
- Очень даже лечится, - поддерживает доктор, - но не здесь.
Я воинственно вздергиваю голову, недовольно глядя на Аметистового.
- Ты отказываешься ехать в больницу?
Он тяжело, неглубоко вздыхает.
- Я не собираюсь оставлять вас одних.
- Нас здесь четверо.
- Четверо женщин. Чудесно, - уголок его губ нехотя вздрагивает. Боже, да они совсем синие…
- Если тебе так будет спокойнее, мы поедем с тобой. Но дома ты не останешься.
Спиной я чувствую взгляд Рады – подбадривающий. Перед лицом же вижу глаза Леонарда, удивленные, но приятно. А Эдвард смотрит на меня снисходительно, своим фирменным взглядом взрослого. Будто бы я несу несусветную чушь, а он, готовый всегда выслушать, ее просто принимает. Без готовности действовать.
- Каролина боится больниц. После вчерашнего ты повезешь ее туда? Окончательно добить? – морщины на его лбу становятся глубже, глаза режут. Эта боль моральная и физической она будет посильнее.
- Твоя смерть явно ее не обрадует, - подает голос Рада, покачав головой. Быстрее отзывается, чем я, - Эдвард, мы все здесь взрослые люди. Мы понимаем, что происходит. Неплохо бы и тебе понять.
- Твой взрослый поступок мы еще обсудим… - он хмуро поглядывает на меня.
- Для твоего же блага, - не теряется женщина.
Солнце поднимается выше. Небо теперь не едва розоватое, а лазурно-желтое, под стать его лучам, на траве блестит роса, с деревьев немного капает от легкого ветра. И все тучи с горизонта уплывают. Необычайно погожее майское утро.
- Я иду одевать Каролину, - прерывая все споры, деловито сообщаю о своих действиях, - ты едешь в больницу, Ксай. Хочешь с нами, хочешь без.
- Белла, твоя радикальность здесь излишня, - он устало, словно бы я только и делаю, что мешаю, откидывает голову на спинку дивана.
- Может быть. Но я не позволю тебе самому себя убить. Даже не проси.
Рада глядит на меня с откровенной гордостью. От такого взгляда несложно потеряться. А вот аметисты прожигают мою спину, когда ухожу, но на них не оборачиваюсь. Эдвард умный, адекватный человек. Он понимает, что нужно сделать, сколько бы ни упирался. И абсолютно точно не пойдет на меня войной. У него попросту сил не хватит…
- У меня машина под домом, я и отвезу, - перед тем, как ступаю на лестницу, докладывает Леонард. Подходит к Ксаю, прощупывает его пульс. И неудовлетворенно хмыкает, чем меня подгоняет.
- Оставьте троих из охраны тут, - дает распоряжение Ксай, игнорируя действия доктора.
По лестнице я, наверное, бегу. Не обращаю внимания, что слезный комок сдавливает горло, забываю, что дрожат руки. Я сейчас мужу нужна такой же, как в гостиной. Никакие лишние эмоции делу не помогут, лишь ситуацию усугубят. Я успею выплакаться. Главное, чтобы все было в порядке.
Господи мой, пожалуйста…
Я открываю дверь в «Афинскую спальню», немного пугая Анту. Она молчаливо сидит в кресле у постели, тревожно наблюдая за девочкой.
- Мы поедем в больницу, - шепотом докладываю ей, открывая шкаф, в который еще вчера женщины перенесли немногочисленные вещи девочки, - Эдварду плохо.
Анта успокоенно, благодарно выдыхает.
- Это лучшее решение, Изабелла…
- Белла, - краешком губ улыбаюсь ей, кладя на изножье кровати кофту с розовой обезьянкой и синие джинсы Каролины. Осторожно пододвигаю кота, спящего рядом с малышкой, дабы до нее добраться.
- Мой зайчонок, - нежно припадая к детскому ушку, несколько раз целую Карли в висок, - доброе утро, малыш. Пора просыпаться.
Девочка жмурится, пытаясь спрятаться от меня в подушках, но безуспешно.
- Каролин, милая, надо одеваться. Давай чуть быстрее, - я обнимаю ее, глажу темные волосы, целую лоб. Испугать при пробуждении проще простого. Мне нужно все обставить так, будто ситуация стабильная и обычная.
Девочка цепляется ладошками за мою шею, перебарывая тяжелые веки. Ее личико сразу же хмурится.
- Зачем?..
- Покатаемся, - я сажаю Карли на свои колени, расправляясь с ее пижамой, - вот так. Теперь кофточку.
- Белла, я хочу спать…
- Мы обязательно поспим, милая, очень скоро. Давай мне вторую руку.
Анта подает мне носки с оптимистичными пандами, кофту поверх первой.
- На улице еще не очень тепло.
Каролина не противится. Она надевает все и надевает достаточно быстро, не создавая лишних проблем и не задавая лишних вопросов. Уже за это ее можно сотню раз поцеловать.
- А Эдди поедет? – она взволнованно глядит на пустую постель, протирая глазки руками.
- Конечно. Он уже нас ждет в машине.
Когтяузэр, потягиваясь на простынях, внимательно следит за нашими перемещениями. Но не ластится, не требует игры. Он будто бы все понимает.
Анта благодарно гладит кошачью спинку, шепотом обещает пушистому сегодня особенный завтрак за вчерашнее и это, утреннее, примерное поведение. Ни от кого из нас не укрылось, что именно кот перебудил дом. И именно кот, по рассказу Ники, помог спасти девочку от нее же самой.
Я быстро надеваю первые попавшиеся джинсы, меняю пижамную майку на обыкновенную блузку. И ту же серую кофту, что предлагала Рада чуть раньше, надеваю.
Мы с Каролиной спускаемся по лестнице в прихожую, где уже ждет Рада. Она помогает обуться малышке, пока я надеваю собственные туфли. Ни обуви Леонарда, ни обуви Эдварда нет, а в гостиной тихо. Он все-таки нас послушал…
- Осторожнее, - наставляет домоправительница, погладив Карли по голове, - и пусть все будет в порядке.
- Будет, - убежденно отзываюсь, перехватывая детскую ладошку своей, - смотри, какое солнце, малыш. Пошли!
Погода и вправду потрясающая, хоть ветерок и прохладен. День словно бы… особенный. Никогда еще за мою жизнь в России я не видела такого утра.
У Леонарда черное БМВ с кожаным салоном. Каролина залезает внутрь первая, привлеченная близостью любимого дяди, устроившегося на заднем сидении, а я сажусь с краю. Закрываю дверь.
…Машина охраны, черный Land Cruiser, выезжает за нами.
- Эдди, - она подползает к нему, слабо поскребшись у плеча, - что с тобой?
- Я плохо спал, - с заранее заготовленным ответом, Эдвард привлекает ее к себе, поглаживая спинку, - все нормально, зайчонок.
- А куда мы едем?
- Проведать папу, - и тут не давая мне и рта раскрыть, произносит Ксай, - он обрадуется.
Против такого Каролине сказать нечего. Она приникает к дядиной груди, поджав губки, и замолкает.
И Эдвард молчит. Только смотрит на меня. Виновато. С мольбой успокоиться. С просьбой поверить в лучший исход.
А я другого и не допускаю… он заслужил долгую, счастливую и спокойную жизнь. Никто не посмеет это право отобрать.
Сдвинувшись левее, к мужу и малышке, я касаюсь его щеки. Очень нежно.
- Σ 'αγαπώ, - им обоим.

Я слышу шорох простыней, что вырывает из задумчивости.
- Ты почему не спишь? – строго спрашивает меня хрипловатый бархатный баритон.
То ли от неожиданности его появления, то ли от вопиющей родительской нотки тона, я вздрагиваю.
Алексайо с тяжелым вздохом, сожалеющим, накрывает мою ладонь своей.
- Не пугайся.
На смену моему опасению приходит нервный смех.
- Ты просыпаешься даже от приближения? Я тебя не касалась.
Эдвард слабо, зато искренне мне улыбается. В темноте палаты аметисты хитро поблескивают.
- Я тебя чувствую, - не без гордости шепчет он, - и все же, почему не спишь?
Снова та же взрослая, укоряющая нотка. На сей раз я смеюсь по-доброму, тихо, но откровенно. Даже в этом ужасном положении, даже здесь, где оказаться хотели меньше всего, он может поднять настроение.
- Не люблю спать одна.
Приняв во внимание, что уже нет опасения его потревожить, я кладу голову на простыни, поближе к руке Эдварда. Они пахнут жестким, неприятным порошком, да и сами далеко не мягкие, странно хрустят под пальцами. Не лучшее место для отдыха.
- Белочка… - тронуто выдохнув, Алексайо не заставляет меня ждать. Гладит мои волосы, запутывая в них пальцы, включая тот, что с обручальным кольцом, уже ставшим великоватым. Создает уют, ощущение дома. И неподдельную радость близости, за которую я сделаю все, что угодно.
Этот мужчина не просто мне дорог, о нет. Он на самом деле, без всех громких слов, смысл моей жизни. Я не знаю и знать не хочу, что буду делать, когда… и молюсь, молюсь всем Богам мира, существуют они или нет, чтобы этот день настал как можно позже. Вчера, сегодня, первого, в день похорон… я теряю Ксая сутки за сутками. У меня уже нет столько сил, чтобы это выдерживать. На этот вынужденный больничный «отпуск» вся надежда.
- Как ты себя чувствуешь?
Я слышу смешок.
- Играешь в Леонарда? Я сегодня раз двадцать ответил на этот вопрос…
- Он лелеял надежду, что хоть раз ты ответил честно.
Я могу поклясться, Ксай жмурится. Всегда, когда его пальцы на моей коже и чуть скребут ее, я вижу подобное его выражение лица.
- Кажется, он применил на мне сегодня все методы исследований, какие знал, - будто бы обиженно докладывает муж, - как ему только не надоело…
Поднимаю голову, выбравшись из-под его руки. Собственными пальцами, очень нежно, касаюсь приподнятого уголка губ.
- У тебя чудесное настроение.
- Мое время – ночь, ты же знаешь.
Хихикаю, свободной ладонью перехватив его руку. Легонько пожимаю.
- Да уж, знаю.
Эдвард смотрит на меня как впервые. И задумчиво, и влюбленно, и просто по-доброму. Только он так умеет смотреть. Без слов, без лишних звуков… в глазах – душа. У Ксая точно.
Не выдержав, я поднимаюсь от его губ выше по лицу, на щеки, скулы. Ласкаю их, заново вспоминая, каково это, трогать бархат. У него мягкая кожа, что сколько я себя помню, пахла клубникой. И даже при условии, что сейчас его аромат – это смешение десятка запахов, все равно главный пробивается. Я чувствую себя дома. Клубничное суфле. Банановый бисквит. И такое аметистовое, плещущееся в глазах вдохновение.
- Я без тебя жить не могу.
Муж на мое неожиданное признание останавливается на половине вдоха. В темноте черты его лица хмурятся.
Я уже готовлюсь услышать нечто вроде порции утешений или недовольства такими словами, ибо сказаны они явно не вовремя, за что себя ругаю, однако получаю кое-что другое. Куда более теплое и настоящее. Живое.
- Я без тебя тоже, - без улыбок, юмора и прочего, откровенно докладывает Ксай. Почти с болью глядит на свою капельницу, - иди сюда…
Он меня целует. Только-только вхожу в зону его рук, где можно придержать меня, теплые длинные пальцы обхватывают талию, просят наклониться. Успокаивают. Убаюкивают. Вдыхают жизнь.
Я отвечаю на этот поцелуй. Он особенный, как и каждый из наших, но сегодня в какой-то степени еще и отчаянный, потому что первый. И за день, и после едва не свершившейся катастрофы. Норский рассказал мне в коридоре, подальше от Ксая, что утром его стенокардия отступила лишь после третьей таблетки нитроглицерина. Леонард заподозрил инфаркт, но, благо, обошлось. Сегодня обошлось.
Хныкнув, обвиваю Эдварда за шею. Глажу волосы, затылок, потом – плечи. Отгоняю ненужные мысли, радуясь тому, что есть.
- Не бойся…
- Не боюсь, - целую его снова, осторожнее, с большей любовью. Никакой страсти, никакого желания, никакой, даже мимолетной, силы. Я уже говорила Ксаю, что он – драгоценность. Этой ночью намерена доказать.
Оставляю губы в покое. По поцелую щеке, два – на каждый из висков. Эдвард посмеивается, достаточно глубоко вздохнув, и снова гладит мои волосы.
- Посиди здесь, - и не отпускает со своей постели. Наоборот, освобождает мне немного места, пододвинувшись вправо.
- Я с тобой все равно не лягу.
Уголок его губ снова достигает максимальной отметки.
- «Нет» старым, больным и страшным?
- «Нет» упрямым и красивым, - бормочу, еще раз невзначай чмокнув его лоб, - никогда не смей про себя так говорить. И вообще – думать не смей.
Алексайо наблюдает за мной, потирая мои пальцы. Он снова ниже, снова беззащитен передо мной и снова как на ладони, весь. С болезненным состоянием, напоминанием о местонахождении и тем, что так тревожит. Мне кажется, за эти двадцать четыре часа седины на его висках стало больше.
- Можешь сделать для меня кое-что?
- Всегда и все, что угодно, - он даже не задумывается.
- Позаботься о себе. Подумай о себе хотя бы два дня. Два дня побудь эгоистом, Ксай…
Мои пальцы у линии его волос, губами наклоняюсь к уху, целуя у мочки. Мне до боли от явного бессилия хочется, чтобы все было правдой. Чтобы он дал и сдержал это слово.
- Белла…
- Ага, - не желая слышать отрицания, говорю сама, целую и говорю, не отпуская, - ради меня, ну пожалуйста. Ради Карли. Что же нам всем делать, если с тобой что-то случится?
- Поверь мне, я страшный эгоист, - он касается губами моих волос, гладит макушку, - ты лучше кого бы то ни было это знаешь. Я женился на тебе, Белла.
- Хватит уже, это не смешно.
- Ты только что радовалась моему юмору.
- Твою серьезность я люблю не меньше. Пожалуйста, не пускай все на самотек.
Эдвард выглядит хмурым, суровым почти. Только от его промелькнувшего недовольства бледность выделяется сильнее, что меня пугает.
- Изабелла, - шепотом, но таким тоном, что что-то внутри трескается, он обращается напрямую ко мне, без смеха, со сталью в измученных аметистах, - няня Карли пыталась ее похитить, Деметрий – тебя убить, а «Мечта» по страшному отстает от графика. Аурания… Конти… Скажи, где в чем я несерьезен?
- Это я и прошу отпустить, - настаиваю, энергично кивнув, - ты все равно пока ничем не поможешь, а уж тем более – угробив себя.
- Ну разумеется, - он закатывает глаза, - в девятнадцать тебе виднее. И ты умнее.
Распаляется. Раздражается, злится, сильнее хмурится. Это для меня «звоночки».
- Ладно, Ксай, ладно, - соглашаюсь, отодвинув все мысли в сторону, - я не права, хорошо? А теперь давай будем спать. Уже поздно.
- Еще полуночи нет.
Он впервые напоминает мне ребенка. Упрямого.
Никто не любит болеть…
- По-моему, это не очень важно, - стараюсь говорить как можно дружелюбнее. Нагибаюсь, тепло поцеловав его щеку, - спокойной ночи.
- Изабелла, я в трезвом уме, - он почти рычит, чем несказанно удивляет меня, - пожалуйста, не говори со мной так. Я в порядке.
- Тогда не затягивай с выздоровлением, - похлопав его по руке, я поднимаюсь. И, выдохнув, чтобы не наговорить лишнего, иду на диван.
Мне горько. Мне даже больно отчасти за такое безразличное отношение Эдварда и к собственному здоровью, и вообще к себе самому. Его грубость – защитная реакция, но сегодня она просто неуместна. Ему бы эмоций поменьше… в принципе…
А может все дело в том, что он наконец перестал их прятать?
Я ложусь на подушку, покрепче ее обняв, и смотрю на Ксая. Волей-неволей, но взгляд постоянно возвращается к нему.
…Десять минут…
Пятнадцать…
Кажется, засыпает.

Сегодня доктор Леонард Норский работает в клинике Целеево с двух часов дня. Но, из-за срочного и упрямого пациента, которого ведет уже больше трех лет и знает о нем всю подноготную, переодевается в свой белый халат уже к половине седьмого утра. Настаивает на госпитализации.
Мне на удивление, Ксай больше не отпирается. Он следует за Леонардом к отведенной вип-палате, уже готовой к нашему приезду, и без лишних вопросов переодевается за ширмой в больничную сорочку в горошек.
Я вздрагиваю, впервые его в ней увидев. Эдвард похож на привидение… и все его осунувшиеся черты, вся упрятанная-перепрятанная боль словно бы оживают. Выходят на поверхность.
- Я проведу полный осмотр, Изабелла, - Леонард, кивая Ксаю на застеленную белыми простынями постель, настраивает монитор возле кровати, - почему бы вам не позавтракать в кафетерии? Здесь потрясающие трубочки со сгущенкой.
- Я хочу остаться с Эдди, - Каролина, насупившись, убежденно качает головой. К Эммету нас пока не пускают, а теперь еще и дядя вынужден задержаться в стенах клиники. Малышке это далеко не по вкусу.
Я смотрю на мужа. Вижу в аметистах просьбу, которая заметна даже с дальнего расстояния. И понимаю Норского. При нас о том, что беспокоит, Ксай может и не сказать сполна… к тому же, ему наверняка еще больно. Мне надо развязать доктору руки.
- А я хочу трубочек, Карли, - приглаживаю ее волосы, крепко перехватив ладошку. – Давай поцелуем Эдди на прощание и пойдем завтракать.
- Ему будет грустно…
- Зайчонок, - Алексайо, присев на кровать, раскрывает племяннице объятья. Улыбается широкой, хоть и половинчатой улыбкой, предвкушая, как прижмет ее к себе.
Дважды Каролину не надо уговаривать.
Но она не бежит, как было раньше. И не кидается на дядю, не хватается за него, не вжимается, что есть мочи, как при кошмарах.
Она медленно, осторожно подходит, и так же робко, боясь причинить вред, обхватывает его ладонь.
- Со мной все будет хорошо, Карли, - обещает Каллен-старший, любовно поцеловав бледный лобик, - к тому же, мы совсем скоро увидимся. И я бы хотел, чтобы ты и мне купила трубочку со сгущенкой.
Каролина шмыгает носом, пристально глянув в аметисты. Ей не нравится их слабость и погасшие огоньки. Она некрепко обнимает Эдди за шею, нежно поцеловав его правую, неживую щеку. Ей всегда было – нам обеим – на это плевать.
- Ладно.
- Ладно, - Ксай с усмешкой, что углубляет морщинки на его лице, трется своим носом о девочкин, - вот и договорились.
Я подхожу к ним обоим быстрее, чем шла Каролина. Наклоняюсь к Алексайо, трепетно поцеловав его лоб. А потом шепчу на ухо, убежденная, что кроме нас никто ничего не услышит.
- Скажи ему всю правду.
Ксай, слабо хмыкнув, кивает мне. А в его честности я никогда не сомневалась.
- Пошли, Карли, - привлекаю к себе девочку, пожав ее ладошку, - спасибо, Леонард Михайлович.
- Боюсь этих отчеств, - доктор подмигивает мне, качнув головой, - просто Леонард, Изабелла.
Он хороший. По-детски звучит, глуповато, но это самая точная характеристика. Далеко не про всех людей можно такое сказать. Хороший. И как доктор, и как человек.
Он позаботится о Ксае.

В кафетерии мы покупаем не только трубочки и чай, но еще какие-то розовые пирожные с украшением в виде кремовых божьих коровок. Внутри них шоколад, что радует Каролину.
Она сидит рядом со мной, на большом пластиковом стуле возле окна, и, поглощая далеко не здоровый завтрак, пристально наблюдает за деревьями по ту сторону стекла. Кафетерий выходит на начальную аллею больничного сквера.
Я чувствую себя виноватой. Пью свой зеленый чай без сахара, в пластиковом стаканчике-непроливайке, и стыжусь того, что отваживала от себя знания про сердечные заболевания и все, что с ними связано. Я первая должна была прочитать всю доступную литературу по стенокардии, а там и инфарктам, дабы знать, в случае чего, как Эдварду помочь. Что ему можно, что нельзя… и что нужно обязательно. Мое неведение может стоить мне мужа. А этого я просто не переживу…
Глупо, очень глупо было убеждать себя, что нас это не коснется. Что жизнь, едва находишь свою любовь и ее смысл, становится безоблачной, все пропадает, уплывает, сливается в светлое пятно. Ни горести, ни болезни, ни беды не постигают… так, наверное, только в сказках. Да и то мы не знаем, какое именно счастье было у принца и принцессы, что умерли потом в один день.
Смысл и сила семьи не в том, чтобы отгораживаться от всего дурного, а чтобы преодолевать его. Совместно. Уверенно. Каждый день.
Из меня не лучшая жена, в то время как муж мне достался идеальный во всех отношениях. И с этим определенно пора что-то делать. Больше так продолжаться не может.
- Дядя Эд останется с нами? – Каролина, выдохнув, опускает чашку на стол. Отрывается от деревьев и своего наполовину съеденного пирожного, вырывая меня из потока мыслей.
- О чем ты, зайчонок?
- Он умрет? – ее глаза слезятся.
Я не ожидаю такого вопроса. Я в принципе о нем не думаю. И, хоть пугаюсь, но внешне реакция выходит достаточно спокойной. Убедительной.
- Нет, Каролин. Ни за что.
Девочка неловко водит вилкой по тарелке.
- Я слышала, у него сердце болит… это потому, что я убежала?
- Карли, ты не виновата. Так получилось. Иногда что-то просто случается.
- Но я вас расстроила. И обидела. Это не причина?..
Она, похоже, окончательно забывает о своем пирожном.
- Неважно, что было, малыш, важно – что будет. Ты не станешь больше убегать, верно? – я смотрю на нее и Карли, поморщившись, сдавленно кивает, - а Эдди поправится. Обязательно. И папа. И снова все будет как раньше.
- Правда?
- Ага, - я придвигаю ее стул ближе к себе, крепко обнимая девочку, - мы ведь друг друга любим. А любовь – это настоящее волшебство.
Каролина, мне на счастье, почти по-детски беззаботно хихикает. С утверждением.
И этот день в больнице становится не таким уж темным и страшным.


…Шорох простыней.
Я жмурюсь, открывая глаза.
Привыкшие к темноте, еще не тронувшие туманной пелены сна, они без труда находят Эдварда. Он, откинув покрывало, явно намерен подняться. Но для этого нужно пододвинуть капельницу. Но для этого нужно правильно сесть, дабы ее не вырвать к чертям. Но для этого нужно не спать.
Может быть, это такая догадливость, а может быть, дело просто в логичных рассуждениях, но я первой добираюсь до того стакана на тумбочке. С водой.
Эдвард останавливается, признавая поражение. Он еще даже до конца не сел.
- Быть упрямым – нездорово, - мягко, не желая развивать ссору, шепчу. И подаю ему свою находку.
Ксай и пристыженно, и облегченно хмыкает.
- Я думал, ты спишь…
- Так разбуди меня, - не прячу доброй улыбки, - я хочу, чтобы ты научился меня будить, когда это нужно.
- Белла, стакан бы не убежал.
- А мир бы не перевернулся, если бы ты попросил, - по примеру Карли глажу его волосы. С любовью. Не умею ссориться. Не хочу. Не буду.
Эдвард делает несколько глотков, с удовольствием утоляя жажду, а потом возвращает стакан мне. С легкой улыбкой.
Он теперь сидит на постели, все еще в этой рубашке, все еще совсем белый, и все так же на меня смотрит. Каждый раз пронизывающе, каждый раз – с состраданием. И каждый раз с любовью. Раздражимость как рукой сняло.
- Бельчонок, прости меня.
- Я не обижалась, Уникальный.
Мои слова подталкивают его объясниться. Исправить эту ночь.
- Эти улыбки – это не издевательство, любовь моя, - он всматривается в мои глаза, надеясь отыскать там понимание, - просто мне так проще… я ненавижу клиники… и боюсь этого, - пальцы невесомо касаются левой стороны груди, - а это какой-никакой оптимизм…
- Ничего не бойся, - прошу, погладив его, - я не имею ничего против оптимизма. Просто я опасаюсь, что ты не до конца… что ты сполна не оцениваешь ситуацию.
Ксай протягивает мне свою руку.
- Поверь, это не так, - и за эту же руку, крепко держа, вынуждает подступить ближе. Обнимает.
Облегченно выдыхаю, поцеловав его волосы. Прижимаю к себе, к своей груди, в который раз за несчастный день благодаря за возможность избежать самого страшного. Это определенно большой прорыв. И большая победа.
- Люблю тебя…
- И я тебя, - в баритоне смешинки, - Бельчонок, я никогда на тебя не злюсь. Не принимай все это на свой счет. Просто больница… это действительно не то, что нам сейчас нужно.
- Но как этап – нужна, - не соглашаюсь, дополняя, - всего каких-то пару дней, Ксай. Мы выдержим.
Он усмехается.
- У нас есть выбор?
- Не-а, - я качаю головой, обняв его покрепче, - зато спокойные дни и ночи – разве не мечта? При условии, что ты будешь спать, конечно…
Алексайо морщится.
- Думаешь, ты одна не умеешь спать в одиночестве?
- Это нечестный прием.
- А если на десять минут? Подаришь мне десять минут? – он самостоятельно отстраняется, дав мне заглянуть в свои глаза. Аметисты действительно просят. И это при том, что знают, как я отношусь к их просьбам.
С сомнением гляжу на кровать.
- Она на одного, любовь моя.
- Я вроде не совсем Эммет…
Представив Медвежонка на месте Ксая, здесь, не могу удержаться от усмешки. Правдивой. Да уж, Нике точно места не хватит…
- Ладно, - послав свои сомнения к чертям, соглашаюсь, - только если будет неудобно, ты мне сразу скажешь.
Глаза Алексайо горят. Счастливо, глубоко, очень красиво. И вместе с тем в них будто бы влага…
- Ты будешь потрясающей мамой, мое сокровище, - резюмирует он. Укладывается обратно на свои подушки.
- Как и ты – отцом, - бормочу, забираюсь на свободную часть и пытаясь лечь как можно плотнее, дабы не лишать Ксая места.
- Не убегай, - недовольный, он сам притягивает меня как можно ближе к себе, - иначе в чем смысл?
Зарывается в мои волосы лицом, держит талию, целует лоб, макушку… а потом и щеки, и скулы получают по поцелую. Он соскучился.
- Уговор был на сон, - мягко останавливаю Уникального, подтянув его покрывало повыше, - засыпай.
Он глубоко, глубоко вздыхает, удобно устроив руку с капельницей, а свободной обвив меня. Впервые так по-собственнически и так счастливо, даже если кровать тесновата.
- Сладких тебе снов, мой Бельчонок…

* * *


Этой ночью Эммет чувствует цвета. Целый спектр в лучших его проявлениях. Переходы на все оттенки.
Черный – матовый, гладкий, со скользящим эффектом. Синий – зигзагообразный, скользкий, если сжать слишком сильно. Оранжевый – мягкий, клеящийся, от него постоянно остаются пятна. А красный… красный очень, очень горячий. И стоит попытаться его посильнее взять, как тут же приходит боль. Красный – самый ужасный цвет.
Этой ночью Эммет видит звуки. Они очень разные, на самом деле, и очень красивые порой. Куда красивее, чем можно услышать.
Например, смех… смех его, наверное, грубоватый, зато он имеет привлекательную V-образную форму и плотное основание, кажется, сладкое. Из чего-то сладкого, очень сладкого. А крик наоборот – уродлив. Он неправильной формы, гниловатый и с тощим хвостом. Он противен.
Еще есть слезы… слезы или всхлипы, или рыдания – не суть, они очень похожи. Все голубые, все каплеобразные и все расплываются в лужицы, стоит лишь затихнуть. Падают, веточками укладываясь на ладони, а потом стекают вниз. Плач расстраивает.
Этой ночью Эммет попеременно испытывает боль и радость. Причем боль всегда приходит первее, хотя и странно смотрится. Это не типичная боль, от нее не хочется кричать, рыдать… она противна, вызывает отвращение, не более. От нее сухо во рту и покалывает где-то у основания шеи. Но смертью не пахнет.
А вот радость потрясающая… она пронзает копьем восторга, взрывается внутри гранатой счастья и окутывает туманом безмятежности. Смех, воодушевление, бесконечные светлые образы… Эммет видит какие-то зигзаги и цветные кольца, вроде цирковых. Но они такие необычные… и порой на них проскальзывает улыбка Карли, скрываясь в темноте как у Чеширского кота, или ободряющий взгляд Эдварда, затем лопающийся в пространстве…
А еще радость – это руки. Никины руки, без сомнения. Нет ни тела, ни голоса, ничего… только руки. Они очень нежные, очень добрые и щекочутся. Эммет смеется, запрокинув голову, едва касаются его. Но о каждом новом касании готов умолять. Это его нирвана.
…Этой ночью Эммет ничего не помнит и не знает.
Всплывающая правда и неутешительные пинки реальности настигают его через девять часов на больничной койке. Упавшим ниже плинтуса настроением, головной болью, сухостью во рту и потрясающим ощущением истинной боли на одной из ладоней. Будто бы ее часть выкромсали, не потрудившись даже заточить нож.
Он резко выдыхает, вздрогнув, и стискивает зубы. Это эффект красного? У него красный цвет на этой ладони… это он жжется!
Толком не пытаясь ни в чем разобраться, Танатос со всей своей силой и прытью, дернувшись на чем-то мелком и неудобном, пытается сбросить красный с руки. А он как будто приварен.
- Ш-ш-ш, Натос, - торопливый голос, напитанный испугом, перехватывает его ладони. Пытается, вернее, как будто это возможно. Цепляется за них. – Это бинт, бинт, слышишь? Его нельзя снимать.
Мужчина упорствует. Не снимать – это терпеть. А терпеть он не намерен.
- Кровь… - делает какой-то вывод женский голос, взглянув на его ладонь, - тебе просто больно, да? Сейчас, мой хороший, я все исправлю.
Пропадает. На мгновенье. А потом в эту же ладонь, и без того исстрадавшуюся, тыкает иголкой. Железной. Каленой. Ужасной.
- НАХЕР! – не жалея сил, рявкает Эммет. Толкает навязчивую мучительницу от себя, и ее руки, и иглу к черту вырвав. Задыхается.
Ее голос смолкает на минуту. Может быть – на две. А затем к Каллену, уже порядком растерявшемуся, заново подступаются с уколом. Заканчивают-таки его.
- Натос, послушай меня, - просит настырная, нерешительно подступив ближе. Он чувствует ее руку на своем плече, но куда более робкую, куда более осторожную. Боится. – Мы с тобой в больнице, а все это, все, что тебя тревожило – действие наркотика. Оно закончилось и тебе станет легче сейчас. Обезболивающее было нужно, чтобы не беспокоила рана. Посмотри на свою руку, только не сдирай повязку. Видишь?
Он морщится, хмурит брови, но смотрит. Какого-то черта слушает ее, толком не понимая, кого. Но голос добрый. Такому можно верить.
И правда, на руке повязка. Зрение фокусирует. Бинт. Толстым слоем. С маленьким красным пятнышком выступившей крови. Жжется не красный. Жжется то, что под бинтом.
- Откуда?..
- Огнестрельное ранение, - девушка чуть решительнее касается его плеча, еще не получив за это по рукам, - заживет, рана теперь чистая. Но пока придется потерпеть. Я ввела тебе обезболивающее.
Эммет откидывается на подушки, так кстати оказавшиеся за спиной, закрывает глаза. В голове все гудит, переворачивается. Звуки, которые он видел, цвета, что трогал, набрасываются голодными волками. Разрывают вдруг.
- Отдохни, - согласно советует женский голос, и робкая ладонь перебегает на его голову. Поглаживает волосы. – Все пройдет, не волнуйся. Просто попытайся как следует расслабиться.
Сперва Натос хочет послать ее и все ее советы.
Но пробует лечь поудобнее, не открывать глаз, забыть про унявшуюся руку…
И, волей-неволей, но засыпает.
Прислушивается к своей настырной смотрительнице.

…В следующий раз Эммет просыпается ближе к шести вечера. Солнце потихоньку клонится к горизонту в окнах, беззвучно колышутся деревья по ту сторону стекла, а в его палате два солнечных зайца. Перескакивают от отблеска часов на подоконнике.
Перво-наперво Танатос глубоко вздыхает, стараясь понять, где находится. Что было видением, что есть видение, а что уже реальность, ему понять пока сложно.
- Нет-нет, Александр Иванович, это случайность, - женский шепот, появляющийся после характерного звука открывающей двери, тихим эхом отдается от стен палаты, - она даже не сломана, просто растяжение. Он был не в себе.
Его пока не замечают. Эммет же медленно поворачивает голову к входящим.
- Выгораживание, Вероника Станиславовна, не есть правильно, - не соглашается грубоватый мужской бас, - поднял руку – пусть ответит. Охраны наставил, а сам…
Это врач, несомненно. В белом халате, обветренными ладонями и коротко стриженными рыжеватыми прядями. Он едва ли выше своей спутницы.
- Я его привезла, мне и решать. Оставьте в покое, - упорствует девушка и по всему слышно, что уступать не намерена. У нее боевой настрой и вид тоже достаточно боевой. Это Ника.
Сперва у Натоса теплеет на сердце, когда в канители безумия он видит родное и знакомое лицо, но тепло это быстро улетучивается. Потому что на скуле медсестры ярко-лиловый синяк, что она явно пыталась замаскировать тональником, но из-за свежести не вышло, а на правой ладони, на запястье, бинт. Эммет помнит такой же на себе и спешит убедиться. Да. Тот же.
- Еще раз увижу – молчать не смогу, - сурово предупреждает врач. Оборачивается к Танатосу, словно бы только теперь его заметив.
Ника, мгновенно посветлевшая в лице, облегченно улыбается.
- Привет, - тихонько и капельку боязливо, она подходит к нему поближе. В джинсах, серой блузке, что он прежде не видел, балетках. Пахнущая зеленым чаем. С мелиссой, из его любимой коллекции.
- С пробуждением, Эммет Карлайлович, - врач говорит сухо, мрачно. И лицо его явно не выражает ничего хорошего, - как самочувствие?
Натос его игнорирует. Он не может оторвать глаз от Фироновой.
- Кто тебя тронул? – рычит Каллен.
- Потом обсудим, хорошо? - она смущенно прячет пострадавшую руку за спину, а на лицо опускает длинную волнистую прядь. - Давай разберемся с твоим здоровьем.
Александр Иванович в белом халате ситуацией недоволен, но молчит. Только смотрит волком.
- Самочувствие, - напоминает он.
Доктор. Значит – больница. Значит – Целеево. Значит – реальность.
- Вроде… нормально.
- Голова?
- Нет.
- Зрение как? – проверяет реакцию зрачков. Удовлетворен.
- В порядке, - и это сейчас Натосу мешает. Он не может исполнить просьбу Вероники и сосредоточиться.
КТО. ЕЕ. УДАРИЛ?
КТО. ПОСМЕЛ?
КОГО. НАДО. К. СТЕНКЕ?
- Поднимите руки.
Это цирк? Эммет приглушенно рычит, стиснув зубы, но подчиняется. Его не заботят эти мелочи. Руки, ноги, голова… сейчас – плевать.
- Хорошо, - увидев то, что ему нужно, пришедший сам себе кивает, - рука будет заживать постепенно, с натяжением. Полное выздоровление…
Мужчина не особенно вслушивается в эту информацию, даты его не интересуют. Он просто благодарит врача, никак не реагируя.
- И будьте бдительнее, Эммет Карлайлович, - напоследок советует тот, вздернув голову, - я не потерплю такого отношения к моим сотрудникам.
- Александр Иванович, - мило, но хмуро напоминает Ника, покачав головой. Дожидается, пока доктор уходит, чтобы закрыть за ним.
- Где Карли? – вдруг сопоставив хлопок больничной двери с дверью в доме, когда выбегал в коридор, долбал о стену Голди, искал выход… Эммет в ужасе затаивает дыхание. Ребенок. Маленький ребенок. Душа…
Ему до боли стыдно, страшно, что не задал этот вопрос с самого начала. Весь туман из головы – к черту. Все к черту.
- Она здесь, Натос, в соседней палате, - успокаивает Ника.
Эммета подбрасывает на постели.
- Что с ней?..
- Ничего, она просто приехала с твоим братом и Изабеллой, - Вероника возвращается к его кровати, неловко присаживаясь на кресло рядом.
- А с ним что?.. - Натос едва не стонет. Что же это за дни такие?
- Это плановая госпитализация, как мне сказали. Он давно собирался лечь. Большего я не знаю, - она как-то виновато тупит взгляд, неловко пожав плечами. Выглядит такой хрупкой сейчас… еще с этим синяком…
- Каролина точно в порядке?
То, что голос мужчины трескается, причиняет Нике почти физическую боль.
- Да, Натос. Я приведу к тебе ее чуть попозже, хочешь? Пока постарайся прийти в себя.
Чуть-чуть успокоившись, Танатос отрывисто кивает. Хмурится, стараясь вспомнить хотя бы часть того, что было.
Рана от Голди. Она, брыкающаяся, всадила пулю. Чтоб ее.
А наркотик?.. Ника говорила о наркотике. Видимо, и он от нее.
Ника.
- Как это случилось? – Каллен оборачивается к Веронике, прижавшейся к подлокотнику кресла, глядя на нее внимательным, приметливым взглядом.
- Это неважно и совсем не болит.
- Такое не может быть неважным, - Натос пытается припомнить хоть что-то о ее повреждениях.
Дверь. Доктор. «Такое отношение к моим подчиненным».
У него все внутри холодеет и сжимается, едва факты выстраиваются в ровную струю. Заполняют друг друга.
- Нет…
- Это совсем не страшно, - девушка пытается говорить как можно мягче, - ты был не в себе, понимаешь? Это не ты был.
Здоровым кулаком он ударяет по кровати. Простыни вздрагивают.
- Не я, говоришь?
От отвращения к сухости добавляется кислота. Легкие сжимаются, тяжело сглотнуть.
Он поднял на нее руку.
Он причинил ей боль.
В каком бы то ни было состоянии…
Фиронова как-то скованно, нервно усмехается. Изящно поднимается с кресла, уверенно, спокойно подходит к его кровати. Перехватывает здоровую ладонь.
- Мне не больно. Я в порядке. Я ничуть не обижаюсь. Этого тебе достаточно?
- Тот, кому этого достаточно – подонок.
Вероника нежно, очень красиво посмеивается.
- А если я еще скажу, что люблю тебя? – приседает на его уровень, смотрит глаза в глаза, ничего не утаивая, и готовится поцеловать. Слишком близко.
- Я тебя больше, - сдавленно бормочет он. Сам подается вперед, прикасаясь к ее губам. Безмерно ласково. Чтобы и мысли не было испугаться.
- Вот видишь, а ты боишься, - девушка трется носом о его нос, как прежде делала лишь Карли, затем целуя в щеку, - ты очень хороший, Натос. Ты никогда и никого не тронешь просто так.
Медвежонок не соглашается, мрачнея.
- Присядь.
- На кровать?
- На кровать, - пододвигается. Отпускает ладонь Ники, здоровыми пальцами легонько прикасаясь к ее синяку. Убирает прядку волос за ухо. Не позволяет спрятать.
- Не больно.
- Ты никогда не скажешь, что больно…
- Ну и ладно, - Ника весело пожимает плечами, подавшись вперед. Обнимает Танатоса, с особой трепетностью избегая поврежденной руки, - мое заживет быстро, а твое… мне так жаль…
- Главное, что все живы, - Медвежонок забирает в плен своей ее руку с фиксирующей повязкой.
Что-что, а этот момент он вспоминает. И долго еще, наверное, будет помнить…
- Пройдет еще быстрее.
- На тебе все заживает за сутки?
- Просто то, что случилось случайно – не страшно. А с остальным мы справимся.
Она, ловко извернувшись, прикасается к его повязке. Поправляет ее сползший краешек – свежая. Нежно целует в самый центр.
Эммет прикусывает губу.
Эммет вдруг понимает, что ей верит. Вспоминает старую мамину фразу, что сейчас звучит как никогда свежо и дельно:
Δεν υπάρχει δώρο απ ' τον Θεό πιο όμορφο και θαυμαστό*
*Нет более удивительного и прекрасного подарка от господа.

* * *


- Голди Микш мертва.
Сказав это, пришедший не выжидает реакции. Сразу садится на кожаное черное кресло.
Его оппонент, устроившийся напротив, на темно-бордовом диване, закидывает ногу на ногу.
- Какая прелесть – констатация уже узнанного. Тебе за это платят?
- Мне платят за информацию, - тот нехотя приподнимает уголок губ, - и благо, мой Босс снабжен ей достаточно. Благодаря мисс Микш.
- Мисс Микш, как мы выяснили, была не только вашей.
- Я знаю, - пришедший чинно кивает, - и в том ее ценность. Она знала, на кого работать и кого сводить.
- Это игра, по-твоему? В ней очень жестокий проигрыш…
- Это чутье, ум. Это – прагматичность, - он пожимает плечами, - не всем, конечно, дано…
- А тебе дано.
- Какая разница, дано ли мне? Эту встречу устроила мисс Микш. Она в курсе, что мы можем помочь друг другу.
Человек на красном диване скованно смеется. Его взгляд острее лезвия.
- Вы платьишки шьете и трахаете в них баб. Это далеко от нашей сферы деятельности.
- Как и ваши Игры в Имитацию с чертежами от нашей, - пришедший пожимает плечами, - однако польза есть.
- Пользы нет, - обрубает его собеседник, - на платье от вашего модельера мой Босс зарабатывает в минуту. Мы здесь из-за старой маразматички, что ни одно дело не довела до конца.
- Аккуратнее со словами, - наставляет неуемный обладатель черного кресла, - мода – это космос, это мир. Все живут модой. Все носят одежду. И зачастую она приносит власти больше, чем наличные купюры… мой Босс заставит рухнуть все самолеты мира в один день, стоит ему лишь пожелать.
Скептически настроенный оппонент грязно усмехается.
- Ну разумеется…
- Держи, - готовый к такой реакции, он протягивает ему конверт. Плотный. Черный. – Образец чертежей.
Против воли, как бы ни хотел не реагировать на такое, оппонент изумляется.
- Интересно…
- Безумно, - он снова чинно кивает, - все чертежи этого Конкорда, русского, – морщится на ругательном слове, - в наших руках благодаря мисс Микш и ее псам. Она отдала их нам. Она сказала, что мы сможем договориться.
- Сольете чертежи? – бровь сидящего на диване изгибается.
- Разумеется. Полным составом, - пришедший по-детски нежно посмеивается, - за одну лишь услугу, что вам вообще ничего не стоит.
- Долю?..
- Девочку, - он сладко улыбается, выставив перед собой фотографию ребенка. Очаровательнейшего, - приведете ее – и чертежи ваши. Тема закрыта.
Оппонент щурится.
- У меня нет гарантий, что они будут истинными.
Пришедший пожимает плечами. В голосе, во взгляде, в виде ни капли фальши. Как бы ни была хороша игра, ему известно, что оппонент заметит. Он лучший в своих рядах.
- Усомнишься – можешь убить дитя. Прямо перед моим Боссом.
А это заявление уже серьезно…

* * *


Ника приходит в палату старшего мистера Каллена около семи часов вечера. Охранники в виде простых пациентов в гражданском, сидящие у двери, ее узнают, пропускают без лишних вопросов.
И она даже вежливо стучится, остановившись у двери, и, лишь получив положительный ответ, заходит.
Точно такая же комната, как у Натоса, Целеевские вип-палаты не отличаются уникальным дизайном, но здесь все-таки стены чуть потемнее. Может, просто так падает свет?
Мистер Каллен лежит в своей постели, с традиционной для сердечников свитой. В его капельнице чудесно знакомое Веронике лекарство. Когда-то именно его ей не хватило, дабы спасти мать…
Каролина в милой розовой кофточке и таких же брюках устроилась у дяди под боком. Он обнимает ее, уложив головку себе на плечо, и что-то читает. Кажется, это французская книга сказок.
Ника неловко останавливается в дверях, поругав себя, что рушит какую-никакую, а идиллию. Девочке нужно спокойствие, стабильность, причем в максимальных дозах. Она сама, узнав, что старший мистер Каллен тоже оказался на больничной койке, кто бы ни успокаивал ее плановой госпитализацией, жутко испугалась. И чудесно представляла, как напугана Карли.
- Ника, - Изабелла, вставая со своего места на кремовом диване невдалеке от окна, ей улыбается. Откладывает какой-то журнал в двойной обложке. – О боже, что случилось?
- Добрый вечер, - вежливо здоровается девушка. Со всеми. – Неудачно открыла шкаф с лекарствами… но все хорошо.
К кому обращаться теперь, конкретно, толком не знает.
- Мистер Каллен… Изабелла… Каролина ужинала? – она, переводя тему, дружелюбно смотрит на девочку, перелистнувшую страничку книжки. - Я могла бы покормить ее, а затем мы бы сходили к Эммету. У него в восемь последняя перевязка.
Старший Каллен смотрит на Веронику с интересом. Даже не столько интересом, сколько пониманием. Признанием. Одобрением?.. Благодарностью точно.
- Я только «за», - он поглаживает волосы племянницы, нежно пробежавшись по ним пальцами. Карли запрокидывает голову, утыкаясь в его глаза, - как предложение тебе, зайчонок? Пойдешь с Вероникой?
- А потом к папочке, - Белла, согласно кивнув Нике, поддерживает идею. Она уже возле кровати мужа. С нежностью глядит на них обоих.
Каролина, расценив положение, приходит к положительному ответу. У нее негромко урчит в животе.
- Приятного аппетита, золотце, - Каллен притягивает ребенка к себе, поцеловав ее лоб, а затем щеку, - передавай папе привет.
Каролин хихикает. Ответно тянется, чтобы как следует поцеловать дядю.
- Я к тебе еще приду…
- Я буду очень рад, зайчонок.
Белла помогает девочке оказаться на полу, ловко высвободив ее из объятий Эдварда.
- Пусть все будет вкусным-вкусным, - поглаживает ее плечики, - а папа наверняка по тебе очень соскучился. Иди, малыш.
Ника протягивает Каролине руку быстрее, чем понимает, что, возможно, девочка ее не возьмет. Пугается этого.
Но напрасно. Карли, пусть и не смело, пусть и сначала заглянув в глаза, все же обвивает ее ладонь своей маленькой ладошкой. Идет следом, покидая дядину палату.
Фиронова только теперь замечает, насколько ребенок похож на обоих своих главных родственников – волосы Натоса, его глаза, но взгляд порой определенно Эдварда, его ухмылка, походка иногда... У нее действительно два папы. И любят они ее безумно сильно – одинаково. Эта любовь пропитала клинику предрассудками в прошлый их приезд с Каролиной. Медсестры тогда и сомнений не имели, что братья вместе как пара. Иначе почему ребенок так тяготеет к обоим? Почему матери нет?..
Но это все в прошлом. Все, даже самые глупые моменты. Вероника знает историю маленького сероглазого ангела. Она теперь ее часть… и девушка намерена сделать все, что в ее силах, чтобы Каролине помочь. Вместе со всеми ее близкими.
Подойдя к кафетерию, они останавливаются в конце небольшой очереди.
- Что бы тебе хотелось, Каролин?
Девочка хмуро смотрит на витрину и вокруг, пытаясь придумать.
- Чай…
- Чай, - Фиронова понятливо кивает, - а еще? Смотри, здесь есть блинчики, есть курочка, сэндвичи. Любишь сэндвичи?
- С курочкой?
- А почему бы нет? – Ника выглядывает вперед, всматриваясь в плотные пластиковые коробочки, - да, есть с куриной грудкой. Будешь?
- Буду. Я люблю курицу.
- Я тоже, - девушка посмеивается, - а сладенькое любишь?
- Оно невкусное здесь…
- Ну… творожная запеканка вкусная, - Вероника немного приседает, чтобы быть ближе к девочке, - или вафельные трубочки со сгущенкой…
- Запеканка, - сразу же насупившись при упоминании последнего, убежденно качает головой Каролина, - спасибо.
Со своим заказом они устраиваются на красном столике с пластиковыми стульями вокруг у окна. Карли сама его выбирает, заняв то место, с которого удобнее всего наблюдать за деревьями в сквере.
Вероника закрывает крышкой-непроливайкой чай, уточнив, сахарить или нет, помогает девочке открыть неудобный к вскрытию сэндвич. Ее запеканка с вкраплениями изюма и чайной ложечкой притулилась сбоку.
Карли будто бы нехотя кусает сэндвич, задумчиво поглядев по ту сторону стекла.
- Любишь белок? – Ника смотрит туда же. – Их здесь много, знаешь? Можно даже попытаться покормить.
- Я кормила у дяди Эда, - малышка чуть расслабляется, опускаясь спинкой на свой стул, - у него в парке их тоже много.
- И чем вы их кормили?
- Фундуком.
- А тебе самой фундук нравится?
Карли вздыхает.
- Я люблю миндаль. Он на шоколад похож.
Истинно детское сравнение. У Ники теплеет на сердце.
- А что еще ты любишь? – проникнувшись доверительной атмосферой здесь, в полупустом, но светлом кафетерии, после сложной битвы с реальностью, неустанно подсовывающей всякие горести, задает вопрос она.
Ей нравится эта девочка. Слишком сильно, наверное, нравится, неизвестно еще, оценит Эммет или нет… Изза… Эдвард Карлайлович?
Но Ника не хочет об этом думать. Пока малышка с ней, говорит с ней. Что еще нужно?
- Котов.
- Котов, ну конечно, - девушка улыбается, - а как зовут твоего?
Карли уже бодрее кусает сэндвич. Сидит свободнее.
- Когтяузэр. Или Тяуззи, но так только я его зову, - с горящими глазами докладывает она.
- Необычное имя.
- Это мультик. «Зверополис». Дядя Эд порой зовет меня кроликом, по примеру Джуди в мультике, но я не хочу быть полицейским.
- А кем хочешь, Карли? – Веронике безумно интересно. Она даже подвигается ближе к столу, отставляя чай. Краем глаза видит, что один из их охранников, Павел, кажется, с интересом изучает меню кафетерия. Без присмотра их не оставляют.
- Доктором, - тем временем спокойно признается Карли.
- Будешь всех лечить?
- Эдди… - она опускает глаза, грустно посмотрев на свой сэндвич, - и папу… чтобы они не болели.
У Ники щемит сердце.
- Милая, но они ведь не всегда болеют. Так просто иногда случается…
- У меня не будет случаться, - Каролина супится, - ты так говоришь, потому что ты тоже доктор, Ника. Ты можешь им помочь.
- Карли, я не совсем доктор, честно.
- Но ты с ними работаешь, - она пожимает плечами, перебивая детской логикой любые аргументы, - так что… - затихает, решая, говорить или нет. Словно бы сомневается. Но, выдохнув, все же шепчет, - мама хотела, чтобы я была как она… ну, моделью… но я боюсь подиума.
- Не любишь, когда много людей? – с пониманием уточняет Фиронова.
- Да. Совсем не люблю, - малышка жмурится, - они все на тебя смотрят. И все тебя трогают. И платья неудобные. Мне стыдно перед мамой, но я так не хочу.
Каролина делает несколько глотков чая. Оставляет наполовину доеденный сэндвич.
- Ты не обязана делать это, если не хочешь. Каждый выбирает то, что нравится ему, милая.
- То, что он любит…
- Да, в этом ведь и суть…
- …А ты меня любишь, Никисветик? – вдруг напрямую спрашивает Каролина. Глядит из-под ресниц, да, чуть напуганно, руки убирает со стола, уцепившись за свои джинсы. И ждет. Подрагивает?..
Вероника поджимает губы.
- Просто ты за мной побежала… и ты со мной сейчас сидишь… - торопливо бормочет Карли, словно бы извиняясь, не давая ей сказать и слова, - ты сказала, я тебе важна… что это значит, Вероника?
Фиронова вздыхает. Протягивает малышке руки.
Она нерешительно, но забирается на ее колени. Не льнет к груди, как вчера, не утыкается в плечо. Сидит на краешке и ждет.
- Люблю, Каролин.
- А папу? – спешит уточнить девочка.
Ника пунцовеет, толком не зная, стоит говорить девочке или нет. Она только-только потеряла маму, а Нике хорошо известно, какой это удар по детской психике.
- Люблю… - все же признается она. Тише.
Каролина отрывисто кивает.
- Лучше люби папу. Он хороший. И ему из-за меня грустно.
- Карли, из-за тебя не может быть грустно. Только из-за того, что с тобой случается.
Девочка ежится. Робко, но все же приникает к плечу девушки. От нее пахнет зеленым чаем. Каролина обожает зеленый чай, ровно как и папочка его обожает. Зеленым чаем и ванилью. Ванилью ее любимого молочного коктейля…
- Любить можно не одного и не двух, Каролин. Тем любовь и хороша. Я люблю вас обоих.
Хмыкнув, малышка вздыхает. Прикрывает глаза.
- Спасибо, Никисветик…
Они держат друг друга в объятьях еще пять минут. А потом Каролина возвращается на свой стул, к своей запеканке, и пробует ее.
- Вкусно, - доедает, в отличие от сэндвича, до конца. И запивает чаем.
Больше она ничего не говорит, не спрашивает и не признается. Но Вероника может поклясться, что детские глаза чем-то поблескивают. Счастливым?.. Определенно – радостным.
Наверное, все дело в том, что они идут к папе…

Эммет, как и по ее уходу, лежит в постели. Он здесь дня на три, не больше. Кроме руки, ничего не повреждено, а вторичное натяжение все равно затянется надолго… благо, лечить его можно уже и на дому, приходя лишь на перевязки.
И все же, он в больничной рубашке, большой и внушительный, с тонким одеялом. Он не смотрится на этой кровати. Или смотрится так, что зажимает сердце. Уж слишком несгибаемым и непобедимым кажется, когда волочет по больнице раскладушки вслед за Карли.
Предупреждая об их приходе, Вероника стучит в дверь. И, разом все поняв, Медвежонок быстрым согласием их впускает.
Каролина робко останавливается на пороге, оценивая ситуацию. Смотрит на папу, на его руку, на его лицо, на пульсикометр… ей он явно очень не нравится.
Но потом сама, не дожидаясь и первого слова, и зова отца, к нему идет.
- Папочка.
Эммет помогает ей забраться на постель, почти сразу же крепко обнимая. Его огромная рука накрывает детскую спинку, надежно пряча от всего и всех, а Каролина всхлипывает.
- Прости, прости, прости меня!..
И слезы снова по щекам. И снова пальчики вокруг бычьей отцовской шеи.
Вероника помнит эту картину. Первый раз увиденная в марте, она поразила ее в самое сердце.
- Все хорошо, мой котенок, все хорошо, - бормочет Натос, неустанно целуя свое сокровище, - посмотри, я в полном, просто полнейшем порядке. Ну, немного на мумию похож, - пытается развеселить, усмехнувшись, - но это тоже пройдет.
Каролина с силой зажмуривается.
- Я больше никогда не убегу. Если бы я знала, что тебе будет больно, папочка…
- Мне не больно, Карли, - он тепло целует детский лоб, - и самое главное, что ты вернулась. Этим ты меня очень порадовала.
- Я думала, тебе будет лучше, если… ты будешь счастливым… - она задыхается. Утыкается носом в его плечо, - прости…
- Мне лучше всего с тобой, - оптимистичным, добрым и влюбленным голосом сообщает Танатос. Обняв девочку, укладывает рядом с собой, дозволяя устроиться у груди, - я люблю тебя, Каролин. Уже одно то, что ты здесь, делает меня счастливым.
Каролина фыркает, но отца не отпускает. Обвивается вокруг него.
- Меня привела Ника, папочка… - вдох, резкий, глубокий, - и она нас любит.
Серо-голубой взгляд Медвежонка касается Вероники, и она смущенно улыбается, убежденно кивнув. С нежностью смотрит и на них обоих, и на Карли конкретно.
Танатос хмыкает.
- Знаешь, Каролин, я никогда не сомневался, - доверительно бормочет он.

На ночь девочка остается в папиной палате. Вероника приносит простынь и одеяло с подушкой, устраивая на диване у окна хорошее спальное место. На кровати рядом с папой ей тесно, как ни крути.
Эммет читает девочке на ночь какую-то старую сказку по памяти и, зачарованная, Ника слушает ее с кресла у кровати.
Потом укрывает Каролину одеялом, пожелав доброй ночи, и сидит рядом до тех пор, пока не убеждается, что девочка засыпает. Она расслабляется, красивые черные волосы волнами разметываются по подушке, а реснички не дрожат.
Все еще не спящий Натос взглядом просит девушку подойти.
- Спасибо, - сокровенно в ночной тишине произносит он, протянув медсестре руку. С болью глядит на ее замаскированный синяк, на бинт у запястья.
- Не за что, - Ника присаживается на свое знакомое кресло, по-доброму улыбнувшись, - я ничего не сделала необыкновенного.
- Ты ее успокоила. И ты здесь, - Эммет качает головой, - это куда больше, чем «необыкновенное».
- Она замечательная девочка. Я таких не встречала.
Уголок губ Танатоса вздрагивает.
- Я тоже, - и он ласково, как может осторожно, скользит костяшками пальцев по щеке Бабочки. Пострадавшей.
- Тогда нам вдвойне повезло, - она тихонько хихикает, приникая к его ладони, - хорошо то, что хорошо кончается.
- Да уж… как ты?
- По-моему, ранили тебя, Натос.
Но он не перестраивает темы. Ждет ответа.
- Я тебе уже говорила, что очень хорошо, - дабы убедить упрямого, Ника, привстав на своем месте, легонько поцеловала его в щеку, - поверишь?
- Я попытаюсь… а Эдвард как? Ты была у них?
- Ну, выглядит он неважно… зато с правильным лечением прогноз благоприятный.
- Это сердце?
- Да, Натос.
Эммет горько сам себе кивает, делая глубокий вдох.
- Он поправится?
- Я думаю, да. Знаешь, у нас тут все говорят, что самый большой стимул – молодая жена. Так что ему повезло.
Медвежонок закатывает глаза.
- Знаешь, видя его поведение, я бы сказал, что Белла его старше.
- Это все любовь, - посмеивается Вероника, - она меняет, делает мудрыми… и помогает быть сильнее.
Ее взгляд оборачивается к Карли, мирно обнимающей подушку. Им обоим хочется для нее всего самого лучшего.
- Ты ее правда любишь? – тихо-тихо, почти запретно зовет Натос.
- Тебе это… претит? – Ника прикусывает губу.
- Нет. Наоборот. Только я хотел бы быть уверен… я за нее очень боюсь.
У него влажнеют глаза и от девушки это не укрывается. Она бархатно гладит его скулу.
- Да, Натос. Я ее люблю. И тебя люблю. Я думала, это уже не новость…
- Всегда новость.
- Теперь – нет, - оптимистично заверяет девушка, - ты знаешь.
- Знаю… - Эммет отрывисто кивает, а затем крепко перехватывает руку своей Бабочки. Правую. Здоровую.
Делает глубокий вдох.
- Ты мне вчера ничего не ответила, Ника… но это была отнюдь не шутка. Я клянусь тебе, я еще встану на одно колено и повторю все это по-человечески, но пока… я бы хотел знать… я бы хотел поверить… - он запинается, но быстро выправляется. Ее горящие глаза, мягкость в них, необыкновенность, любовь – все тому располагает. Решается. - Ника, ты выйдешь за меня замуж?
Она смотрит на него мгновение. Даже меньше мгновения, наверное, просто время останавливается для Медвежонка. Он впервые в жизни говорит это от сердца. Он впервые в жизни мечтает о «да». И он даже вообразить не может, что испытает, что будет делать, если это потрясающее создание… откажет.
Вероника поднимается на ноги. Наклоняется к его лицу, глаза в глаза. И улыбается, как в тот самый первый день. Совершенно очаровательно.
- Да, Натос. Да.
…Аппарат демонстрирует его ускорившийся пульс. Дыхание сбивается. А улыбка… улыбка у него шире, чем у Ники. Шире, чем за всю жизнь, если не считать того дня, когда взял Каролину на руки.
- Да, - эхом повторяет он.
И с непередаваемым удовольствием, зеркально отражающимся в Веронике, теперь своей невесте, ее целует.
Φτερά.

* * *


Похоже, я все-таки заснула.
Потому что уж слишком мне уютно и тепло на больничном диване, который, к тому же, легко отдает клубникой.
Осторожно поднимаю голову, стараясь не выдать своего пробуждения.
Эдвард, ну конечно же. На его правом плече, по-детски крепко обвив руку, я сплю, в позе комочка устроившись на тесной больничной кровати. Ксай отдает мне большую часть своего одеяла, и ко мне же поворачивается телом. Я вижу, что капельница ближе к постели, чем была, дабы он мог обнимать меня обеими руками.
Аметистовый…
Я улыбаюсь, со вздохом, легче ветра, поцеловав то самое плечо. Оно опущено ниже левого, рубашка помялась, зато и тепла больше. Ксай, по-моему, вполне доволен жизнью, не глядя на то, что я его так потеснила.
Всматриваюсь в цифры на его часах на тумбочке рядом с тем многострадальным стаканом.
Половина третьего ночи.
Вместо обещанных десяти минут кое-кто получил пару часов.
Ну… если ему это только на пользу, почему бы нет? Эдвард не ворочается, дышит размеренно, успокоенно, абсолютно расслаблен, о чем свидетельствует мне наглядно аппарат, линии его ровные, красивые. Так бы всегда…
С легкой усмешкой я смотрю на любимое лицо, чей обладатель со мной успел сегодня и поспорить, и помириться, и залюбить. Даже на больничной койке. Поцелуи, прикосновения – это определенно его. У Ксая очень большое, доброе, красивое сердце. Моя первостепенная задача его беречь. И я рада, что мы здесь. Так правильно. Так мы ему поможем.
- Мое самое большое золото, - сокровенно, неслышным шепотом признаюсь ему, чтобы знал. Чтобы никогда не сомневался.
Наклоняюсь за маленьким-маленьким поцелуем…
…А лицо его вдруг вспыхивает бело-синим, окатив меня волной ужаса.
Алексайо все так же спокоен. Он спит крепко, безмятежно. Он обнимает меня и знает, что я здесь и ему этого достаточно.
Все как обычно. Как всегда.
Только я все же оглядываюсь на окна… это мой рефлекс.
…И на этот раз сине-белая вспышка с примесью желтого, огненно-желтого, озаряет мое лицо.
Гроза.
Я задерживаю дыхание, крепко зажав рот рукой. Я уговариваю мозг не верить, только не сейчас. Мне нужно пару минут.
- Белл… - когда выпутываюсь из его рук, Ксай недовольно утягивает меня обратно.
- Я в туалет, - насилу выправив голос, прошу у него. Чмокаю в лоб, - можно?
Руки разжимаются. Удовлетворенный ответом, муж поворачивает голову в сторону двери, засыпая.
А я бегу. Соскочив с постели, затыкая ужас всеми возможными способами, несусь в сторону окна. Дверь в уборную у окна. Мне нужно… нужно пройти мимо!..
Молния настигает в самом конце пути. Окатывает меня, с ног до головы, своим сиянием. Сквозь не зашторенные окна, чистые стекла, на прогалине между лесным массивом… вспыхивает. Зигзагообразной, правильной линией почти касается земли.
У меня, кажется, останавливается сердце.
Я помню одно. Знаю, вижу, понимаю… не имеет значения. В голове у меня стучит одно – не разбудить Эдварда. Он с ума сойдет, если увидит эту грозу. В нашу последнюю совместную я была абсолютно невменяема. Его сердце этого не выдержит.
Молчать.
Молчать!
Молчать!..
Я задергиваю шторы, сколько бы мужества стать напротив молнии это не требовало. Он не увидит.
И захожу… вбегаю в уборную. Прикрываю за собой дверь, молясь, чтобы не хлопнула. Только не хлопнула…
Внизу, где она не соприкасается с полом, видны проблески молнии. Но уже не такие. Не такие…
Меня трясет. Я понимаю это, когда сажусь на пол возле унитаза и не могу как следует обхватить себя руками – пальцы все время соскальзывают. Ладони тоже дрожат.
Господи, господи, господи!
Подтягиваю колени к груди, упираясь спиной в холодную стену, отворачиваюсь от двери. И рыдания, что так рвутся наружу, просто раздирают, обрушиваю на собственный кулак. Кусаю его, терзаю, зажав губы, но зато сдерживаюсь. Не кричу в голос. Не бужу…

- Белла! – Розмари несется с горы у дома, прямо в кухонном фартуке, в домашних тапочках, с раскрасневшимся лицом. Ее волосы трепещут на ветру, не стянутые резинкой, а глаза такие огромные, что не описать.
Я сижу на коленях рядом с мамой, беззвучно плача и тряся ее за руку. Хочу сказать «проснись!», хочу сказать «вставай», но голоса нет… ни звука…
- Белла, - Розмари притягивает меня к себе, силой отрывая от нее, холодной, обездвиженной и какой-то невозможно маленькой, хрупкой, - тише, девочка, тише… сейчас, сейчас…
Гроза стихает, унимается молния. Нет больше молнии. Зато есть гром. Он разрывает мне уши.
Я кричу, громко кричу, ору изо всех сил, но ни капли голоса… ни капли звука. Меня не слышат.
- На месте, на месте, - Роз, перебарывая волнение, осматривает и ощупывает меня. Перехватывает руку, больно прижимая пальцы к запястью, что-то считает, - хорошо… ты была рядом с мамой, Белла? Скажи мне?
…Я не могу сказать.
Я качаю головой.
- Ох, мое солнце… - по странному облегченно стонет она. Укачивает меня в своих объятьях.
За Розмари бежит Рональд. В выправленной рубашке, в своих дорогих туфлях – прямо по грязи после дождя – спешит, задыхаясь. Падает возле мамы на колени.
- ИЗАБЕЛЛА!
Я содрогаюсь от нашего общего имени. Я в нем тону, не в силах сделать ни вздоха.
Розмари вызывает «Скорую». Она не спускает меня с рук, крепко держит, а я все равно вырываюсь. Кидаюсь, ползу по траве к мамочке. Хватаю ее руку.
- Да, удар молнии… да, быстрее, пожалуйста, быстрее! – Роз обрывает звонок. Откидывает мобильный, снова усаживает меня на свои колени. Сдерживает попытки улизнуть, терпит даже то, что я кусаюсь.
Хочет поднять меня и уйти. Чтобы точно увести.
Но Рональд рявкает на нее грубо и ужасно: «СИДЕТЬ», а сам разрывает на маме блузку. Склоняется над ней, приникает ухом к груди, пока пальцами щупает запястье. Он белый, как мое мороженое. Он белее молока, хотя глаза его черные-черные.
- Изабелла…
Я выгибаюсь дугой на руках Роз, цепляюсь за нее… но не отвожу от мамы взгляда. Я не понимаю, почему она не встает? Почему она не жалеет меня? Почему?!
- Мистер Свон, я Беллу…
- СИДЕТЬ! – страшно блеснув глазами, повторяет он. Задыхается.
Рональд делает что-то странное с ее грудью. Давит на нее ладонями, налегает, на лбу выступает пот, а у висков пульсируют вены.
Я хочу прокричать ему, что мамочке больно, пусть оставит мамочку, но снова не могу. В горле будто бы барьер. Он забирает весь голос. Как у Русалочки…
- Давай, Изза, давай… - рычит Рональд. Наклоняется к ее губам, выдыхает в них. Снова щупает пульс.
Я вижу, что Розмари плачет. Она тихо, как и я, беззвучно плачет, прижимая меня к себе.
- Надо в дом, - вдруг решает Рональд, вскакивая, как сумасшедший, как отчаянный, на ноги. Запросто подхватывает маму на руки. Он плохо ее держит – голова свешивается, волосы полыхают на ветру коричнево-золотым пламенем, руки безвольно падают вниз. Она как кукла.
А папа снова бежит.
Розмари поднимается вместе со мной. Не дает мне смотреть на то, как он уносит мамочку. Но тоже спешит к дому, мрачно глядя на тяжелые свинцовые тучи над нами. Начинается дождь… опять…
- Я здесь, Белла, я здесь… - шепчет она мне, когда видит, что задыхаюсь, - потерпи, маленькая…


Я чувствую на губах кровь. Кулак… это с него… я повредила кожу.
Ну и к черту. Падая в новую пучину рыданий, я лишь сильнее ее прикусываю. Это как раз то, что заживает. Плевать на него.
В переживании грозы, наверное, мало что изменилось с моего детства. Это непохоже на страх. Это вообще ни на что не похоже.
Когда я волнуюсь за Ксая, когда я вижу, что ему больно, у меня все сжимается в груди, а на глазах слезы. Я беспомощна, мне холодно… я могу даже вскрикнуть. Но все это разом могу унять, если нужно. Могу себе запретить – и срабатывает.
Когда я плачу о Карли, у меня болит сердце. Слезы, чуть-чуть всхлипов, страх… но и это унимается. Унимается крайне быстро объятьями Эдварда или просто нужностью малышке в данный момент… я могу контролировать. Я могу себя заткнуть.
Когда вижу Дема, Джаспера, пистолет, Голди, раны… я боюсь. Сильно боюсь, до дрожи и сухости во рту. Я, опять же, могу вскрикнуть. Но, как правило, лекарство то же – Эдвард, его руки и пять минут спокойствия. Я уймусь через пять минут, только колени подрожат еще минут десять…
Гроза же… гроза - это просто спущенный курок. Механизм уже запущен, его не остановить ни силой мысли, ни силой воли, ни даже физической силой. Можно только испытывать. Молиться об окончании пытки.
У меня внутри все разрывается. Каждый удар грома разрывает, каждая вспышка. По коже, соревнуясь, бегут холод и жар, в сердце без зазрения совести втыкают толстую иглу, клеймо выжигают в сознании, на самом чувствительном его участке. Я плачу, слезы, обжигающе-горячие, текут. Болит лицо, скованное ими, глаза, дыхание… ничего не остается как прежде. У меня покалывает под ребрами, холодеют кончики пальцев и сдавливает железным кольцом шею. Как в тот день. В тот чертов день. Я еще неделю после него не говорила… я не верила… и не спала.
Паника меня просто убивает. Это такое первобытное, ни с чем не сравнимое отчаянье, от которого нет спасения. Оно безысходно. Оно – мой крест.
Господи…
Господи…
Господи…
Мне слишком жарко. Я не могу дышать в этой жаре.
Стараясь ничего не повредить, не закричать в голос, меняю позу. Ложусь на бок, тот же кулак не выпуская изо рта. Придвигаю колени еще ближе. До боли, но терплю. Больнее мне уже не будет.
Вспышки отсюда виднее, зато холодит кожу плитка. Она пахнет хлоркой. Она пахнет больницей. Она слишком белая, глаза саднят… но уже что-то. Чуточку легче.
Я обхватываю себя свободной рукой. Представляю, что это рука Ксая. Я всю жизнь, каждую божью ночь живу на представлениях. Неужели сегодня фантазия не сработает. Я ведь знаю, ради чего терплю. И почему не могу лечь рядом с настоящим Эдвардом. Я закричу…
Да. Его рука. Его теплая, родная, отдающая клубникой рука. Греет меня, гладит волосы, унимает сбитое дыхание. Длинные добрые пальцы чертят линии вдоль позвоночника. Они никогда меня не обижали. Они – мое все.
Я пытаюсь вспомнить что-то приятное. Выгнать мысли о маме, Розмари, грозе и молнии… о гробах, смерти… что-то хорошее, что-то очень доброе… мое…

Это Ксай. Он лежит на пляже Санторини, на нашем цветном полотенце, на животе. Он загорает, подставив солнцу прекрасную широкую спину с идеально ровной, здоровой кожей.
А это я. Я сижу на его талии, уже не стесняясь этого, прямо на синих плавательных шортах, выдавив на руки солнцезащитный крем. Намазываю его плечи, шаловливо следуя по ребрам вниз, к бедрам. И обратно. Дразню.
Самый прекрасный звук на свете – его смех – окутывает меня плотным коконом.
- Не терпится получить свое, жена моя?
- Всегда, муж мой, - хихикаю, наклонившись и зарывшись носом в его волосы, - только теперь твоя очередь. Намажешь мне спинку?


Хорошо… хорошо… сквозь слезы я улыбаюсь, прочистив горло, и чуть меньше кусаю кулак. Ранки на нем начинают саднить от моих слез. Зато немного выравнивается дыхание.
Наш медовый месяц… наше сокровище… я никогда не была счастливее, чем в те апрельские дни.
Чуть расслабляю колени. Закусив губу, пытаюсь вспомнить нашу ночь. Первую, а затем последующие. Все, как одна, идеальные. Дорогие сердцу.
Эдвард меня целует. Каждый из этих поцелуев воскрешает, наполняет, вдохновляет… ведет за собой. Что бы он ни делал, что бы ни предпринимал, все – ради удовольствия. И оно искрами, столпами искр, вьется над нами.
Он меня согревает. Сверху или снизу… когда рядом… когда сплю на его груди… когда забирается ко мне под одеяло, проскальзывает губами от груди и вниз, к известному месту… когда целует меня, гладит… когда меня любит. И словами, и действиями.
Аметист…

- Закрой глаза, - просит баритон.
Я подчиняюсь.
Нежные, ласковые пальцы со сладостью обводят контур моих губ.
- Доверься мне.
Я киваю.
Он усмехается, я слышу. И, пододвинув поближе что-то стеклянное, вздыхает. Кладет мне в рот что-то небольшое, но очень сладкое, с покрытием вроде карамельного, но в то же время, в виде крошечных тоненьких нитей.
- Попробуй.
Я жую. Хрустит. Медовое. Вкусное…
- Пахлава?
- Катаифи, - он снова улыбается, это просачивается в голос, - сладости Крита. Чувствуешь тесто?
- Ага…
- В этих ниточках с десяток его слоев. Все вручную и все с медом.
С удовольствием проглатываю угощение. Не открываю глаз.
- Ты сегодня кормишь меня сладким?
- Ну ты же любишь сладкое, Бельчонок, - он утирает с моих губ капельку меда, снова погладив их пальцами, - давай-ка дальше.
На сей раз это что-то из простого теста, но воздушного. Опять сладкое, но вроде бы жареное… чем-то походит на донаты, как потрясающий сироп, что я чувствую, ни разу в них не присутствовал.
- Пончики?
- Лукумадес, - объясняет Ксай, - вроде того… только вкус немного другой, ты заметила?
- Сахар… сахарный сироп? Молоко?
- Сгущенное. И сахарная пудра, - я получаю поцелуй в лоб, - номер три, Бельчонок…
Бисквит… определенно бисквит. С кремом и каким-то ягодным наполнителем. Безупречный вкус.
- Тортик?
Ксай так по-мальчишечьи хихикает, что у меня заходится неровным боем сердце.
- Галактомбуреко.
- Сложный тортик…
- Это рулет с молочной начинкой и ягодами. Чувствуешь шоколадный мусс?
- Чуть-чуть…
- Его не принято класть, но для любительницы шоколада, по-моему, очень даже можно.
Я проглатываю очередной кусочек угощения, расправив плечи.
- Поцелуй меня.
Дыхание Эдварда слышится рядом. Пальцы гладят мое лицо.
- А десерты?
- Я так люблю клубничные, - мечтательно бормочу, вслепую пытаясь отыскать его в пространстве. Обвиваю руками за шею, - Ксай, ну пожалуйста… я так люблю клубничные…
Он сдается. Откладывая ненадолго нашу дегустацию, накрывает мои губы своими.
- Только не открывай глаза, договорились?
- Так даже вкуснее, - облизнувшись, соглашаюсь. Проникаю языком в его рот, не хочу отрываться.
- Люблю тебя…


Зажмурившись на мгновенье, все же открываю глаза. Губы саднят, но уже от представления того поцелуя. Он был сладким, теплым и влюбленным. С ним мне легче. Это правильное воспоминание. Оно счастливое.
Немного отпускает в груди, отчаянье уже не так давит.
Я чуть расслабляюсь на плитке, хоть и не рискую пока убирать ото рта кулак, и дышу. Как на гимнастике. В соблюденном ритме.
…Вспышек почти нет. Они очень, очень редкие и гроза отступает.
Я не знаю, сколько времени. И знать не хочу.
Лежу, не поднимаясь, плитка холодит лицо, отступают слезы. Уже остаются только редкие всхлипы, не более того. Мне легче.
Сама себе сдавленно усмехаюсь.
Первая гроза рядом с Ксаем, но далеко от него.
Я не разбудила.
Через десять минут – а может, через час, кто знает, мои временные рамки под сомнением, - я встаю с пола. Споласкиваю лицо, вытираю кровь с губ и запекшуюся – с искусанного кулака. Промываю его перекисью, что находится здесь же. Очень удобно.
Смотрю на себя в зеркало.
Из позитивного вижу то, что мы с Ксаем совпали. Теперь он не такой бледный на моем фоне, как раньше. Не страшно.
Из негативного – привычная картина после слезной истерики. Что бы в душе она не рвала, что бы не несла в себе, в первую очередь, слезы есть слезы. Стабильно.
Ну… я немного подрагиваю, даже когда стою, в принципе уже ничего не опасаясь, но, надеюсь, сон это исправит.
Алексайо меня спас. Даже спящий. Даже за стенкой.
Наши воспоминания на Санторини – отныне и навсегда мое успокоительное.
Впрочем, как бы там ни было, когда я возвращаюсь в палату, борясь с остаточными явлениями всхлипов, все равно решаю держаться на расстоянии от мужа. Кто знает, что почувствую, когда на самом деле меня обнимет.
Однако стоит лишь переступить порог между уборной и палатой, как взволнованный баритон и такой же взволнованный, сонный взгляд находит меня.
Ксай, как и этим вечером, сидит на постели, подвинув капельницу к руке, и хмуро на меня смотрит. Его усталый взгляд блуждает по палате, босые ноги свешиваются к полу, почти касаясь его. А брови нахмурены.
- Белла?
Я выдавливаю улыбку, молясь, чтобы выглядела настоящей.
Грозы нет – уже отлегает от сердца. В комнате темно.
- Не спится?
- А тебе? – Алексайо предельно внимателен, боится что-то упустить, - ты плакала… - его передергивает.
- Это был просто очень цветной сон… - извиняющимся тоном лгу, не краснея, - мне… мне было обидно, что он кончился.
- Сон?
- Ага… о тебе… и о Санторини.
Я вижу, что он переживает. За сон. За хороший сон. И радуюсь, безумно, до радуги внутри, победных залпов, что не позволила ему увидеть эту грозу. Что смогла это сделать.
Нужно подойти. Никуда не деться.
Поднимаюсь со своего места, предусмотрительно отводя покусанную руку за спину, будто поправляя кофту, а второй, отвлекая его внимание, прикасаюсь к лицу.
- Я люблю тебя, Ксай.
Он, все еще хмурый, пытается уловить суть. Но нет подсказок, кроме моих слез. А это необязательно худое дело…
- Ты бледная, Бельчонок.
- Бледнее тебя? – выдавливаю смешок.
Муж качает головой. Похлопывает по месту рядом с собой.
- Тебе лежать лучше, Ксай.
Он не слушает. Обвивает меня за талию, привлекая к груди. Целует волосы.
Я неровно выдыхаю. Мечта ванной, заветная – так его почувствовать. Кладу голову на его плечо, игнорируя и ткань, и запах… и просто наслаждаюсь. До рези в груди.
- Все твои добрые сны станут явью. Я обещаю, - шепчет.
Так удачно спрятав не ту руку за его спиной, приобняв, правой глажу рубашку на груди.
- Ну конечно. Я с тебя еще спрошу.
Он слабо усмехается, положив подбородок на мою макушку. Вздыхает.
Я держу себя в руках. Все. Все, что не нужно, что неважно. Он рядом, со мной, и он любит меня. Он мой. Теплый, клубничный, еще хрупкий, но уже не такой белый… уже без боли… он поправится. Я ведь однажды просила, заклинала господа, чтобы грозы были ценой его благополучия. Если это так, хоть каждую ночь. Только пусть будет в порядке.
- Η ψυχή μου…
- Моя душа, - вторю ему, не тая улыбки, - да… только моей душе пора спать. Ты третий раз просыпаешься за ночь.
- И все три раза ты куда-то бежишь, - он покрепче обнимает меня, отказываясь отпускать, - Белла, останься, пожалуйста. Ты ничуть мне не мешаешь.
- Ты на краешке спишь….
- На краешке, зато с тобой, - он упрям. Глядит на меня вызывающе, хоть в его состоянии это и довольно сложно, - не ляжешь – и я не лягу спать.
Прикусываю губу, любовно погладив его лицо.
- Упрямый?
- Самый-самый, - он прикрывает глаза. Многозначительно кивает на постель, - а ну-ка ложись, Бельчонок. Пора спать.
Отцовским, серьезным тоном. Он нравится мне в том числе.
Цокнув языком, все же выбираю путь наименьшего сопротивления. Устраиваюсь у него под боком, как и пару часов назад. Но одеяло предусмотрительно расправляю на муже. И большую часть подушки отдаю ему.
- Так значит так, - принимает Ксай. Но намеренно подвигает меня на то место, что занимаю всю нашу жизнь – свое плечо, - спокойной ночи.
Вырваться не пытаюсь. Все равно не отпустит. А здесь мне так тепло… и здесь я чувствую, как никогда, что он рядом.
- Спокойной ночи, Ксай.
…Какая же она долгая, эта ночь.
И какая темная…

* * *


Его зовут Вениамин Иванович Кубарев, как гласит документ, который сует мне прямо под нос. Невысокий шатен с синими глазами и строгим, много повидавшим изгибом губ. Он вежлив, но настойчив, как следователю и полагает.
Впрочем, это обстоятельство не трогает ни меня, ни доктора Норского. У палаты Эдварда, не отходя от двери, мы в один голос отказываемся мужчину пропускать. Охранники, сидящие на стульях по обе стороны двери, предельно внимательны, но пока сопротивления не оказывают. Удостоверение настоящее и пускать нежданного гостя или нет – целиком наш выбор.
- Мой пациент не в состоянии отвечать на ваши вопросы, - уверенно отметает Норский.
- Следствие, Леонард Михайлович, - взглянув на его бейдж, качает головой пришедший, - не ждет. В доме вашего пациента снова труп. И снова под грифом «самооборона».
- Эта женщина пыталась нас убить, - шиплю я, хмуро взглянув на следователя.
- Насколько мне известно, она девять лет рядом с вашим супругом. Изабелла, я полагаю? – он изгибает бровь, странно посмотрев на меня, будто брезгливо. - Почему же только сейчас?
- Вы подозреваете его в убийстве?
- Я такого не говорил. Но мы рассматриваем этот вопрос.
- Если прямых доказательств нет, ничего не случится, если вы подождете, - Леонард непреклонен, - у моего пациента предынфарктное состояние. Ваши вопросы могут свести его в могилу.
- Вы понимаете, что спорите с законом?
- Предельно. Все обвинения в мой адрес, - Норский складывает руки на груди, - меня ждут люди, Вениамин Иванович. Возможно, мы закончим?
- Вы замешаны в этом? Вы его покрываете? – синие глаза скользят по доктору, а затем по мне. По мне дольше.
- Оставьте вашу визитку, - предлагает Леонард, - как только мой пациент оправится, он сразу же с вами свяжется.
Следователь мрачно, строго усмехается. Но визитку достает.
- Будем надеяться, Леонард Михайлович, к этому моменту против него не будет готово дело.
Когда он уходит, я с благодарностью оборачиваюсь к доктору.
- Спасибо вам большое…
- Это прямое противопоказание, - тот поджимает губы, мрачно глядя Кубареву вслед, - пока точно не стоит.
Выдавив улыбку, я киваю. Согласно.
Леонард несколько мгновений молчит, словно бы подбирая слова, а я прикидываю, каковы шансы, что Ксая могут обвинить в смерти Голди. Или Эммета. Или… ведь на самом деле, выстрел был произведен Медвежонком…
- Вы его любите, Изабелла?
Я натыкаюсь на внимательный серый взгляд доктора. Крайне серьезный. И без труда ясно, что речь у нас отныне может идти только об Алексайо.
- Очень… - само это слово делает день теплее.
- Это видно, - его губ касается отголосок улыбки, - я видел рядом с ним много молодых женщин, но вы первая, кто имеет влияние. И кого он слушает. Как для его врача, вы для меня – бесценны.
- Я всегда все сделаю для его благополучия. Вы можете на меня рассчитывать.
Норский теперь по-настоящему улыбается. Кивает мне.
- Пусть и запоздало, Изабелла, но примите мои поздравления. Я надеюсь, вы будете счастливы.
Посмотрев на дверь, ведущую к человеку, что дороже мне всех на свете, я тоже улыбаюсь.
- Спасибо, Леонард, - не забываю о его недавней просьбе.
- НОРСКИЙ!
Перебивая нас, наш зрительный контакт и попросту спокойный мирок-вакуум внутри неусыпной больницы, по коридору вип-палат нам навстречу спешит женщина. У нее на руках девочка лет четырех, не больше. Она с интересом оглядывает все вокруг, запрокинув голову.
Охранники напрягаются, поднимаясь со своих кресел.
Леонард изумленно оборачивается на свое имя.
Я же всматриваюсь в незнакомку. Не могу понять, почему ее черты мне отдаленно знакомы… или напоминают кого-то?.. В них определенно просвечивается Восток.
- Леонард Норский, - сбивчиво повторяет она, подойдя поближе. Прижимает ребенка к себе, прежде чем оглянуться в мою сторону. И всмотреться с ног до головы, - пэристери. Пятая, да?..
Я изумленно моргаю.
Я ее узнаю.
Аурания…
Глеб и Петр готовы отвести женщину куда следует, наказав больше не возвращаться, но я их останавливаю.
Я не могу оторвать глаз от девочки на руках первой «голубки». С густыми, черно-золотыми волосами, длинными темными ресницами, круглым личиком и розовыми губками. Она, словно бы измываясь над моим сознанием, одета во все фиолетовое. В волосах даже фиолетовые заколки.
Я встречался с ней четыре года назад.
О господи…
- Мне очень, очень нужно увидеть Кэйафаса! - стиснув зубы, с болью в голосе бормочет Аурания. Своими темными, как ночь, глазами, смотрит исключительно на меня.

Всех моих дорогих читательниц хотелось бы поздравить с праздником весны! Пусть все будет светло, ярко, красиво, радостно и очень, очень счастливо! Самые лучшие для вас пожелания smile
Приятного прочтения.
Автору будет приятно, если заглянете на форум.


Источник: https://twilightrussia.ru/forum/37-33613-84#3419279
Категория: СЛЭШ и НЦ | Добавил: AlshBetta (08.03.2017) | Автор: AlshBetta
Просмотров: 1069 | Комментарии: 32 | Теги: AlshBetta, русская, LA RUSSO


Процитировать текст статьи: выделите текст для цитаты и нажмите сюда: ЦИТАТА







Сумеречные новости, узнай больше:


Всего комментариев: 32
0
16 GASA   (12.03.2017 21:58)
Лиза! ты каждый раз удивляешь..... Вот какая связь между мужем Аурании и Эдом? за что он так на него взъелся? Очень понравились слова врача о влиянии Беллы на Эдварда. Бедная Карлли-маленький оловянный солдатик....двое близких опять в больнице....Белла ради мужа нашла способ пережить грозу-это прогресс и опять напасти поджидают

0
32 AlshBetta   (16.03.2017 23:33)
Каролина сейчас узвимее всех, но и на ее улице будет праздник.
Что же до Беллы, она уже прыгнула выше головы, пережив грозу. Бог есть tongue
Спасибо за интерес и прочтение!

+1
15 gadalka80   (12.03.2017 21:06)
Спасибо за такую"больничную"главу.Ясное дело,что Ауранию запугали и заставили подписать фальшивое свидетельство.Хочется надеяться,что муки совести заставили её прибежать к Эдварду и искать объяснений.

0
31 AlshBetta   (16.03.2017 23:32)
Муки совести - это по ее части. Нам готовится история "голубки" ее глазами... все бегут к Эду.

+1
14 Dunysha   (11.03.2017 22:27)
Ох так все хочет разобрать по полочкам так что жди на форуме и спасибо за главу

0
30 AlshBetta   (16.03.2017 23:32)
Очень жду. Спасибо!

0
13 kotЯ   (11.03.2017 21:04)
ПОнятно, что это не дочь Эдварда. Только мне не понятно, после всех всплывших деталей, как Музаффар отпустил Ауринию с дочкой в Россию?! Разве что он не признал свою дочь. Но сейчас есть тест на ДНК.
Хочется, что бы хоть этот приезд отвёл от Эдварда все подозрения. А то этот последний следователь, ясень пень пришёл точно из-за этих наговоров-оговоров Эдварда в педофилии.

0
29 AlshBetta   (16.03.2017 23:32)
Если Мазаффар отпускал wacko Или же они куда ближе, чем кажется.
Следователь много знает. И вероятно, ненужного...

0
12 Вампирина   (09.03.2017 23:15)
Спасибо за главу) Как же мне нравятся эти нежные моменты Беллы и Эдварда

0
28 AlshBetta   (16.03.2017 23:31)
Они любят)) может ли быть по-другому?

0
11 pola_gre   (09.03.2017 22:50)
Спасибо за продолжение! С 8 Марта!

0
27 AlshBetta   (16.03.2017 23:31)
Спасибо за прочтение tongue

0
10 робокашка   (09.03.2017 22:22)
как будто мантией черного волшебника накрыло жизнь братьев Калленов sad

0
26 AlshBetta   (16.03.2017 23:31)
А если так? Но за черным-то идет белое...

0
9 ღSensibleღ   (09.03.2017 14:51)
м-да... все запутаннее, чем кажется...

0
25 AlshBetta   (16.03.2017 23:31)
А что же))) У них ничего не бывает просто.

0
8 NJUSHECHKA   (09.03.2017 01:49)
Спасибо

0
24 AlshBetta   (16.03.2017 23:30)
Спасибо!

+1
7 natik359   (08.03.2017 22:45)
Вот так дела, Ауранию вынудили, убедили, что Ксай плохой, Два брата в больнице, гроза, одно на другое навалилось, еще и следователь налягает. А в конце еще и Аурания прибежала, и главный вопрос зачем? Эх на самом интересном месте..

0
23 AlshBetta   (16.03.2017 23:30)
Аурания поддалась на провокацию, но ее ведь устроили! Кто-то явно против... и ситуация не располагает.

0
6 mashenka1985   (08.03.2017 21:48)
Ох какой поворот.... намечается что-то интересное )))

0
22 AlshBetta   (16.03.2017 23:30)
Думаю, да biggrin Спасибо.

+2
5 фотограф   (08.03.2017 21:26)
да, наверное правильно, что интереснее читать истории, где не все идеально в жизни героев, однако (не хочу обидеть), но думаю этой главой автор палку перегнул...
надеюсь, будущие главы впечатление исправят...

0
21 AlshBetta   (16.03.2017 23:30)
Герои идут по своему пути.
Каждому - свое surprised

0
4 Lady_Darya   (08.03.2017 21:00)
Спасибо)))

0
20 AlshBetta   (16.03.2017 23:30)
Спасибо!

0
3 вика1234   (08.03.2017 19:54)
спасибо

0
19 AlshBetta   (16.03.2017 23:29)
Благодарю)

0
2 Ol14ga   (08.03.2017 17:58)
Спасибо за главу. Это настоящий подарок к 8 марта.

0
18 AlshBetta   (16.03.2017 23:29)
Вам спасибо!

+6
1 galina_rouz   (08.03.2017 15:51)
Если Эдвард был честен с Беллой что он не когда не спал с голубками и даже с Беллой он стал только после свадьбы... то как же всё это понимать, это что ребёнок Эдварда??? если автор так сделает я буду очень огорчена так Эд в моём понимание честный человек и потом как же Белла??? Не огорчайте меня автор...

0
17 AlshBetta   (16.03.2017 23:29)
В его честности нет причин сомневаться.
И все же, кое-чего он мог не рассказать.

Добавь ссылку на главу в свой блог, обсуди с друзьями



Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]




Материалы с подобными тегами: