Форма входа

Категории раздела
Творчество по Сумеречной саге [264]
Общее [1647]
Из жизни актеров [1615]
Мини-фанфики [2463]
Кроссовер [681]
Конкурсные работы [4]
Конкурсные работы (НЦ) [0]
Свободное творчество [4675]
Продолжение по Сумеречной саге [1266]
Стихи [2368]
Все люди [14877]
Отдельные персонажи [1454]
Наши переводы [14185]
Альтернатива [8953]
СЛЭШ и НЦ [8717]
При входе в данный раздел, Вы подтверждаете, что Вам исполнилось 18 лет. В противном случае Вы обязаны немедленно покинуть этот раздел сайта.
Рецензии [155]
Литературные дуэли [108]
Литературные дуэли (НЦ) [6]
Фанфики по другим произведениям [4231]
Правописание [3]
Архив [1]
Реклама в мини-чате [1]
Горячие новости
Топ новостей мая
Top Latest News
Галерея
Фотография 1
Фотография 2
Фотография 3
Фотография 4
Фотография 5
Фотография 6
Фотография 7
Фотография 8
Фотография 9

Набор в команду сайта
Наши конкурсы
Конкурсные фанфики
Важно
Фанфикшн

Новинки фанфикшена


Топ новых глав (01-31 мая)

Новые фанфики недели
Поиск
 


Мини-чат
Просьбы об активации глав в мини-чате запрещены!
Реклама фиков

И настанет время свободы/There Will Be Freedom
Сиквел истории «И прольется кровь». Прошло два года. Эдвард и Белла находятся в полной безопасности на своем острове, но затянет ли их обратно омут преступного мира?
Перевод возобновлен!

Жена и 31 добродетель
Ни воспитание, ни воображение не подготовили леди Изабеллу к тому, что ее ожидало в браке. Как должна в этом случае поступить благородная дама? Принять то, что ей дала судьба…или бороться с нею?

Развод
Белла намеренна развестись и двигаться дальше, если сможет убедить Эдварда.

Тихий зов надежды
Иногда глас судьбы еле слышен, зов надежды – едва уловим. История о чуть заметных, смутных и мимолётных знаках и силах, которые привели Джаспера к его Элис. POV Джаспер.

АРТ-дуэли
Творческие дуэли - для людей, которые владеют Adobe Photoshop или любым подходящим для создания артов, обложек или комплектов графическим редактором и могут доказать это, сразившись с другим человеком в честной дуэли. АРТ-дуэль - это соревнование между двумя фотошоперами. Принять участие в дуэли может любой желающий.

Задай вопрос специалисту
Авторы! Если по ходу сюжета у вас возникает вопрос, а специалиста, способного дать консультацию, нет среди знакомых, вы всегда можете обратиться в тему, где вам помогут профессионалы!
Профессионалы и специалисты всех профессий, нужна ваша помощь, авторы ждут ответов на вопросы!

"Сказочная" страна
Сборник мини-истори и драбблов по фандому "Однажды в сказке".
Крюк/Эмма Свон.

Страх перед любовью
Белла Свон - обычная девушка из Форкса.Она влюбляется в парня из богатой семьи - Эдварда Каллена. Некоторое время он издевался над ней, но всё же решил ответить взаимностью. Белла не может поверить, что Эдвард её парень. Сможет ли она всё таки осознать, что это правда и поверить в это?



А вы знаете?

... что можете заказать комплект в профиль для себя или своего друга в ЭТОЙ теме?



...что в ЭТОЙ теме можете обсудить с единомышленниками неканоничные направления в сюжете, пейринге и пр.?



Рекомендуем прочитать


Наш опрос
Ваша любимая сумеречная актриса? (за исключением Кристен Стюарт)
1. Эшли Грин
2. Никки Рид
3. Дакота Фаннинг
4. Маккензи Фой
5. Элизабет Ризер
Всего ответов: 483
Мы в социальных сетях
Мы в Контакте Мы на Twitter Мы на odnoklassniki.ru
Группы пользователей

Администраторы ~ Модераторы
Кураторы разделов ~ Закаленные
Журналисты ~ Переводчики
Обозреватели ~ Художники
Sound & Video ~ Elite Translators
РедКоллегия ~ Write-up
PR campaign ~ Delivery
Проверенные ~ Пользователи
Новички

QR-код PDA-версии





Хостинг изображений


Главная » Статьи » Фанфикшн » СЛЭШ и НЦ

РУССКАЯ. Глава 62

2018-6-25
18
0
Capitolo 62


Благодарю vsthem за редактуру!


Дни, разделяющие человеческую жизнь на «до» и «после», как правило, начинаются совершенно непримечательно. Позже, уже сполна окунувшись в новый виток событий, предпринимаются попытки сказать, что солнце светило особенно ярко, ливень был особенно сильный, полнолуние обещало что-то нехорошее… но на деле это часто бессмысленно.
День, когда я встретила Дамира в детском палаточном лагере, начинался так же, как и любой другой июньский день тысячу лет до этого. Солнце, спрятанное за мягкими шторами, засветило в наше с Ксаем окно, он, как уже повелось давным-давно, проснулся первым, поцеловал меня… мы улыбались, принимая душ вместе, мы шутили, болтали о чем-то несущественном за завтраком, мы любили друг друга после завтрака… и мы гуляли, просто гуляли по солнечному утреннему лесу, наслаждаясь сезонной красотой русской природы.
Дамир не бежал нам навстречу и не горел особым желанием как-то выделиться. Он просто пытался покормить бездомную кошку, чтобы о ней хоть кто-то позаботился, он просто хотел быть хорошим. Как будто бы он им не был…
Я не знаю, существуют ли слова для объяснения таких совпадений, их верной трактовки и понимания. Судьбоносные моменты редко поддаются здравому осмыслению.
Я не хочу думать, что бы было, не пойди мы с Ксаем гулять тем утром, или же не согласись Дамир ехать в лагерь… это уже неважно, этому уже не бывать.
Маленький Колокольчик ярким лучиком вошел в наше с Алексайо существование. А вчерашним днем, после всего того, что несправедливо и жестоко случилось с ним, обосновался в нем навсегда.
Эдвард так и задремал вчера возле постели Дамира. Он смотрел на него, он видел его, он думал о нем… и когда около восьми часов утра пришла медсестра, дабы проверить мальчика, в глазах Ксая я разглядела не тлеющий, ясный огонек. Он принял окончательное решение – принял Дамира.
Впоследствии я вижу этот огонек еще не один раз – и даже теперь, когда отправляюсь за зеленым чаем и батончиками-мюсли в буфет, пока у Дамира очередная процедура, оставляя Эдварда говорить с Ольгердом. У Ксая меняется даже тон голоса – куда более решительный, напряженный. Судьба Колокольчика в наших руках, и Эдвард, уже привыкший к такой ноше, относится к ней с максимальной ответственностью – это бесконечно греет мое сердце.
С двумя стаканчиками чая странного цвета, от которого я уже отвыкла в доме чайного гурмана Хамелеона, но который сейчас имеет минимальное значение, я поднимаюсь обратно к палате Дамира. Лестница в два пролета с невысокими, достаточно удобными ступенями. И матовая стеклянная дверь, верхняя часть которой достаточно прозрачна – в поле моего зрения практически весь тупичок у палаты малыша и часть коридора, прилегающего к ней.
В бежевой рубашке с умело закатанными рукавами и темно-синими брюками, какие почти прямое отражение акварельных водопадов, украшающих одну из стен коридора, Эдвард все еще говорит по телефону. Он стоит у подоконника, повернувшись ко мне своей широкой спиной, волосы его переливаются на не скупящемся на яркость солнце, а длинные пальцы с обручальным кольцом несколько нервно постукивают по подоконнику. Нервозность ни в образ Эдварда, ни в его голос не пробивается, но хоть какое-то выражение иметь должна – в этом весь Ксай. Не зная его достаточно хорошо, никогда нельзя определить ни его настроение, ни его мысли.
Нам нужно обсудить наши шансы, озвученные Ольгердом. Нам нужно разработать определенный план и строго придерживаться его, не давая ничему лишнему поколебать в неверном направлении, потому что ситуация принимает слишком серьезный поворот. Я больше не представляю своей жизни без Дамира. Я сказала ему, наконец-то я сказала ему, что люблю. Я пообещала никогда не оставлять его и сдержу это слово, чего бы мне оно не стоило. Нам лишь нужно понять, что делать и как делать это правильно. Я возлагаю на Ольгерда Павловича невероятные надежды, потому как он наш последний шанс.
…Это странный звук.
Он раздается негромко и неожиданно где-то в глубине коридора. Я как раз поднимаюсь на предпоследнюю ступеньку, следя за тем, чтобы чай не расплескался, когда слышу его.
Эдвард по ту сторону двери чуть поворачивает голову, но не более того.
Я покрепче перехватываю стаканчики в своих руках. Не имею представления, как открыть эту дверь, когда я здесь абсолютно одна.
- Э-э-эд!..
Какой-то шум, оживление в левой части коридора. Ксай помечает что-то в своем ежедневнике, сильнее сжав телефон пальцами. Он сосредоточен.
- Э-эд! – шум нарастает.
И в следующее мгновение я вижу Дамира. Колокольчик в своей светло-серой пижамке с енотами, которую Петр привез вчерашним вечером, бежит по плитке коридора. Он так похож на игру моего воображения в эту секунду, что не хватает никаких здравых мыслей пересилить это ощущение. Дамир очень маленький сейчас и очень напуган – его огромные голубые глаза так распахнуты, что едва умещаются на лице. Дамир бежит в сторону Алексайо, и я наконец понимаю, что это за странный звук. Он его зовет.
- Э-Э-ЭДД!.. – отчаянно и обреченно выкрикивает он из последних сил. Это не его голос, не его звучание, это в принципе почти не он. Это всепоглощающий ужас, который душит лучше любых цепочек. Это обреченность.
Ксай отворачивается от подоконника, и первую секунду на его лице совершенное недоумение. Он опускает взгляд на Дамира лишь тогда, когда мальчик врезается, вжимается в его ногу. Обхватывает ее пальчиками, сбито дыша, безнадежно постанывает, уже не в силах произнести имя.
- Ольгерд, я потом… я перезвоню, - телефон так быстро опускается на подоконник, что я даже не замечаю этого действия Алексайо. Зато мне очень хорошо видно другое.
Эдвард приседает перед Дамиром, перехватывая его ладони и стремясь поймать ускользающий взгляд. Мальчик запрокидывает голову, а потом что есть силы ей качает. Хнычет и пробует обнять Ксая. Спрятаться.
- Э-эдв…
Все, что происходит в этом коридоре, длится не больше тридцати секунд – от первого проблеска звука и до этой попытки объятий от Дамира. Мое восприятие приглушается неожиданностью момента и горячим чаем в руках. И восприятие Эдварда, наверное, тоже.
Но в ту же секунду, как Колокольчик просится к нему, в аметистовых глазах все становится на свои места. Приходит готовность к активным действиям и понимание, что вопросы и все им подобное сейчас совершенно излишни.
Ксай привлекает мальчика к себе, крепко и бережно его обнимая. Он самостоятельно укладывает ладони малыша к себе на шею, давая как следует обвить ее и почувствовать свою близость, он прижимается губами к его виску. Он рядом. Он папа.
Дамир заходится горькими слезами, не в состоянии сопротивляться своему эмоциональному всплеску. Он не может говорить, ему больно и сложно, но молчание губительно. Если он будет молчать, Дамир уверен, что его не услышат.
Я, все еще за этой чертовой дверью, слышу его нескончаемые, слившиеся в единый поток бормотания имени своего защитника. Как молитву или нечто, способное помощь в такой безвыходной ситуации.
Алексайо нежно гладит его спинку, пытаясь хоть немного успокоить. Он что-то говорит малышу на ушко, пальцы его приглаживают черные как смоль волосы. От Эдварда исходит аура доброты и принятия. Он прекрасно знает, что делать – когда-то это сполна испытала на себе и я.
Оставляю стаканы с чаем в коридоре, ставлю прямо на пол. Освободившимися руками открываю матовую дверь, не в состоянии быть так далеко, когда Дамиру так больно. Он напуган до чертиков, а причина мне и Ксаю абсолютно неизвестна. Доктора, который должен был осмотреть его сегодня, он не боялся… и никаких анализов, никаких болезненных процедур запланировано не было…
Дверь захлопывается негромко, но слышно. Колокольчика передергивает.
Эдвард поднимает на меня глаза, притягивая его еще ближе, гладя еще нежнее, в надежде, что я могу объяснить происходящее. Но очень быстро аметисты переключаются на что-то за моей спиной. И черствеют.
- Я говорила, что к палате. Куда ему еще бежать? – возмущенный, запыхавшийся женский голос появляется из коридора. Он доходит до нас на три секунды быстрее своей обладательницы.
Это черноволосая женщина средних лет с темно-карими глазами и слегка смуглой кожей. Губы у нее ярко-красные и такая же ярко-красная блузка – невозможно не заметить. Попятам за своей обладательницей шлейф терпких духов.
- Он впервые от нас убегает, Тамара, - второй голос, более строгий, тут же. Тоже женщина и с точно такими же темно-карими глазами, только гораздо старше. Мне не надо смотреть на них обеих дольше, чтобы понять, кто это. И почему мой малыш так напуган.
Эдвард поднимается на ноги, в полный рост, все так же крепко, не глядя на опасения мальчика, держа его на руках. Дамир тихо, но так жалобно стонет… его спинка неустанно содрогается.
Тамара останавливается, увидев Ксая. Ее глаза распахиваются.
- Дамир, кто это? – и строго, и непонимающе зовет она. От хмурости на лице собираются заметные морщинки.
Мальчик отвечать ей даже не думает.
- Я прошу прощения, мужчина, он, наверное, помешал вам, - Агния, вроде бы зовут ее так, с мягкой улыбкой обращается к Алексайо, - мальчик испугался, а с такой резвостью нам так просто его не догнать.
Они не рассматривают вариант, что Дамир знает Эдварда. И они сами определенно пока не догадываются, что это он пригласил их на встречу сегодня за обедом.
Я подхожу к мужу, игнорируя присутствие этих двоих. Колокольчик замечает меня, и в глазах его, покрасневших и запуганных, настоящая боль. Он не верит, совершенно не верит, что мы его не отпустим. У него просто не хватает пока сил для такой веры.
- Вы, наверное, его лечащий врач? – подметив халат на плечах Каллена, Тамара изгибает бровь, - Анна Игоревна говорила что-то о вас…
- Эдвард Карлайлович, - поправляет ее Ксай. Вежливо, но твердо. Лицо его выглядит располагающим.
- Ну, конечно же, - Агния улыбается почти искренне, качнув головой, - вы – меценат приюта. Ваша помощь наверняка несравнимо помогает этим детям.
Тамара с долей скептицизма поглядывает на то, как Дамир держится за своего защитника.
- Я надеюсь, - все так же вежливо, в лучшем своем репертуаре отвечает Алексайо. – Я ждал вас сегодня чуть позже.
- Мы можем пообедать с вами, как и договаривались, Эдвард Карлайлович. Проведем время с Дамиром – это, к слову, тот самый мальчик, которого мы хотим усыновить.
- Вряд ли он знает всех детишек по именам, - бурчит Тамара, подступая к Дамиру. Тот вжимается в Ксая. – Ну, что ты, милый, будто не помнишь меня. Иди-ка сюда.
- Мне кажется, что мальчику лучше закончить с процедурой, - мягко, но твердо останавливает женщину Эдвард. Поворачивается ко мне, - Изабелла, отнесете ребенка к доктору? Изабелла – одна из медсестер детского отделения, на очень хорошем счету, я лично ее знаю.
Я радуюсь, что сегодня застегнула халат. И что вообще надела его. И что вовремя пришла.
- Да, Тома, так будет лучше, - кладет руку на плечо дочери Агния, - а мы можем сэкономить время и поговорить с Эдвардом Карлайловичем.
Ксай умело передает мне Дамира, напоследок погладив его ладошки, и женщина следит за этим приметливым, донельзя жестким взглядом. За каждым нашим движением.
- Конечно же, - я забираю мальчика, прижимая его к себе. Колокольчик тут же утыкается лицом в мое плечо и зажмуривается, я даже чувствую. Он безмолвно плачет. – Пойдем-ка, Дамир.
Мой легальный повод удалится воспринимается всеми довольно спокойно. Ксай, как умеет лишь он, ловко переключает внимание женщин на себя. И хоть я чувствую спиной взгляд Тамары, мне все равно. Она не получит нашего мальчика. Она не заставит его больше вот так дрожать.
Весь недлинный путь по коридору, пока мы не заворачиваем за угол и не скрываемся от неожиданных посетительниц, Дамир дрожит. Он уже не пытается не что-то говорить, не как-то по-другому выражать свой страх. Слишком сильный и слишком первобытный, он выжимает его полностью. Я физически ощущаю.
В палате тепло и тихо. Я закрываю дверь и сажусь, не отпуская Колокольчика, на прикроватное кресло. Стягиваю простынку с постели и накидываю ему на плечи. Дамир не спешит раскрываться из своего маленького комочка-кокона. Глаза его все еще закрыты.
Здесь, с львом-Алексом на стене и маленькой овечкой в спальном колпачке на тумбочке – новом подарке Эдварда – все так же, все спокойно. Я очень надеюсь, что знакомая обстановка Дамира капельку, но расслабит.
- Любимый мой, - целую его левую ладошку. Правую он, как подбитый зверек, крепко прижимает к себе.
Мальчик морщится.
- Самый любимый, - тем же тоном, с тем же чувством повторяю я. Уже знаю, что некоторым, дабы поверить, нужно время. Много времени. Но Алексайо теперь доверяет моим чувствам. Однажды поверит и Дамир. – Я с тобой.
По его щекам все еще текут слезы. Когда я осторожно их вытираю, он медленно и боязливо открывает глаза. Там все очень горько.
- Послушай меня внимательно, котенок, - доверительно наклонившись к нему поближе, уютно устраивая в своих руках, шепчу я, - что бы ни случилось, я и Эдвард всегда будем рядом. Тебе не нужно больше никого бояться, потому что больше никто тебя не заберет. Ты меня понимаешь?
Его взгляд несмело касается моего. Тонкими разноцветными нитями там в тугой комок переплелись страх, неверие, надежда, облегчение, отчаянье и благодарность. Дамир выглядит крайне скорбно с этим темно-синим ободком на шее, синяками, болью в ладошке. Он весь из стекла, он уже трескается от эмоций, какие ему пока не по плечу. И то, что я говорю, то, что я пытаюсь донести до него… хоть и делает ему еще больнее, но обещает хоть какую-то надежду на избавление от этой боли. Эти женщины выбрали худший момент из возможных – его полную физическую и моральную беззащитность. Мне уже чудится, что Дамир никогда не будет улыбаться, только плакать.
- Запомни главное: мы тебя любим. Это важнее всего, Дамир.
Он вздыхает и закрывает глаза. Прячется у моей груди, прижимаясь к ней неповрежденной щекой. Уже не дрожит, но пока еще изредка всхлипывает. С каждым моим прикосновением к нему капельку, но морщится, зато потихоньку высыхают его слезы.
У Дамира снова наступает апатия обреченности, когда он не пытается не прижиматься сильнее, не молить, как делал недавно с Эдвардом. Малыш просто лежит и принимает все то, что с ним происходит. У меня полная свобода действий, просто ему нравится, он успокаивается, если я глажу его или же шепчу что-то хорошее. Но если вдруг уйду, если вдруг сделаю ему больно – он примет все так же беззвучно и без колебаний. Стадия смирения.
Я стараюсь не заострять на этом внимание. Подобное состояние Дамира вынимает и сердце, и душу в один заход, но ему не помогут мои собственные несдержанные эмоции. Стабильность и вера, вот что ему нужно. Последовательность. Защита. Нежность. Он оттает, мой мальчик. Он сможет с этим справится.
…Как же я упустила приход этих женщин? Как они сумели выбрать время и узнать, когда Дамир будет вне палаты, и можно пройти через Анну Игоревну? Это, несомненно, огромный просчет, ведь именно их Дамир недолюбливает… они усугубили его состояние, как мы и опасались.
Я глажу Колокольчика, изредка целуя его щечки, лоб, волосы, и думаю о том, что скажет госпожам Кареян Эдвард. У них ведь будет истерика… они наверняка будут сражаться, так же, как и мы – Тамара уже что-то заподозрила. А история Эдварда, без сомнений, выйдет на поверхность и станет мучить его снова – Анной, чёртовыми подозрениями, попытками очернить. С этими женщинами нельзя договориться. Они нас не поймут.
Дамир чуть задремывает на моих руках, вздыхая более спокойно. Но затем вздрагивает, резко просыпаясь, испуганно смотрит по сторонам. Хватается за мои пальцы.
- Здесь, малыш, здесь, - успокаиваю я его тоном, которому можно верить. Улыбаюсь и без стеснения смотрю в голубые глаза. Я так хочу вселить в них веру…
Дамир смаргивает несколько слезинок и снова затихает. В моих руках ему все же спокойнее.
- Я очень рада, что встретила тебя, - через какое-то время признаюсь ему я, вдруг решив, что такое откровение будет уместным, - ты стал для меня настоящей звездочкой. Я больше… я больше не могу без тебя, малыш.
В колокольчиках, на миг удивившихся, что вырывает их из плена обреченности, проскальзывает очень теплая и очень искренняя улыбка. Никто не может любить так сильно и быть благодарным так ярко, как дети. Никто не испытывает более глубоких эмоций по части привязанности, чем они.
Мальчик смотрит на меня так, как теперь, и я вижу тот огонек надежды, какой так надеялась вселить. Он переливается. Он уже там. Просто еще маленький, еще только-только разгорающийся.
Я улыбаюсь Дамиру, мягко потеревшись носом о его щечку, как всегда делал для меня Ксай.
И я верю, держа его в объятьях, что у нас все будет хорошо.
Надежда в его взгляде дает надежду и мне.

* * *


Есть три универсальных правила.
Правило первое. Каждый получает то, чего он заслуживает.
Маленький ты или большой, слабый или сильный – все равно тебе достанется только твой кусочек. По-другому на свете просто не бывает.
Правило второе. Хорошее поведение и молчаливость – золотые качества детей, которые еще надеются встретить своих маму и папу. Взрослым нравится, когда дети воспитанные, тихие и умеют их слушаться. И уж точно они даже не будут смотреть на громких, драчливых и грубых.
Правило третье. Если тебя выбрали, это не значит, что тебя точно заберут. Ты кому-то понравился, ты выглядишь, как они хотят, или делаешь что-то, что им нравится. Они приходят к тебе, играют с тобой, задают вопросы, гуляют… но потом передумывают тебя забирать. У них на то много причин. Отсюда и важный вывод – никогда не задирайся, никогда не кичись тем, что ты особенный, никогда не делай преждевременных шагов. Дождись, пока воспитательница скажет тебе, что ты поедешь в свой новый дом.
Есть три универсальных правила. Негласных. О них друг другу в спальне рассказывают дети. Старшие – младшим. Потому что старшие иногда жалеют младших и хотят им помочь.
Дамир следовал этим правилам всю свою сознательную жизнь – как только услышал об их существовании от Пети и благодаря стараниям умного друга хорошенько их запомнил.
Анна Игоревна и некоторые воспитатели не разделяли точку зрения Пети, наоборот, на утренниках они заставляли Дамира быть активнее, в дни открытых посещений и выездов ставили в первые ряды, принуждали что-то говорить, рассказывать стихи… они объясняли мальчику, что его должны заметить. Только Дамир не хотел, чтобы его замечали… он не знал и не знает до сих пор, что делать потом. Его страх сбылся – его заметили те, кто не нравится, кто страшный. И Дамир больше хотел остаться в детском доме, чем уезжать с «маурик» и «бабушкой» куда-то далеко.
Здесь был ананасовый сок и булочки с изюмом по выходным, здесь можно было порисовать на внеклассных занятиях, иногда поиграть с Петей – он один играл с ним. А там, за забором, его ждала совсем другая жизнь – и Дамир не хотел ее узнавать, как бы глупо в его положении это не звучало.
Но один раз за все-все дни Дамир почувствовал, что уехал бы из детского дома без сожаления – когда Она пришла к нему и принесла баночку тех волшебных черных кружочков, которые Анна Игоревна называет непривычным словом «маслины». Она была очень красивой и улыбалась Дамиру очень честно, хоть и краснела, когда улыбался он. Она смотрела на него внимательно, но нежно. Она касалась его умело, но мягко. Он ей нравился… а это самое приятное чувство на свете теперь малышу было известно – нравиться.
Она пришла и на следующий день – такая настоящая, хотя и волшебная, такая… знакомая. Пришла и, присев перед ним, погладила по щеке… она улыбнулась ему, о нем позаботилась. И когда Дамир взял ее за руку, а она ее не отдернула, не увернулась… он был самым счастливым. Она действительно хотела пойти с ним.
Белла.
Дамир никогда не слышал такого имени ни от воспитателей, ни от детей. Волшебное имя, как и она сама. Принцесса из сказки девочек, чьи постели расположены рядом с его в спальне. У нее есть необычные вещи, она надевает платья, волосы ее воздушные и пахнут так приятно… а еще у нее, как у настоящей принцессы, есть принц. Король. Он ее очень любит. Он так на нее смотрит… на Дамира в жизни никто так не смотрел. Король добрый. Только он… молчит. Как и всегда, когда приезжал в приют. Улыбался, хлопал, гладил их по голове, но молчал… и только когда они были одни в том месте, где продают такие необыкновенные блинчики, Король с ним говорил. Эдвард Карлайлович сказал называть себя просто «Эдвард», подарил ему рыбку Немо, купил сока, карандашей… Эдвард рисовал с ним. Слоника и шарики. Шарики и слоника. Эдвард не поправил дядю возле мольберта, когда тот назвал его папой Дамира…
Это все – лишь толика мыслей, от которых мальчику никак не избавиться. Они наваливаются снежным комом, какие запускают злые мальчишки из-за кирпичных стен детской, они холодные и горячие одновременно, они не дают ничего делать и мешают спокойно спать.
Дамир хочет обо всем забыть. Просто обнять Беллу, как он сделал это вчера, и, пока она будет гладить его и говорить, что он хороший мальчик, крепко прижаться к ней. Спрятаться. И чтобы она не уходила…
Но ничего нет. Но Беллы нет.
Мальчик открывает глаза и видит над собой ярко-белый потолок, который такой большой и широкий, что не видно его концов. У Дамира болит ладонь и правая щека. У него противно скребет в горле, наждачной бумагой стирая все живое, что там есть, пока странные непонятные звуки заполняют все свободное пространство. Жесткие простыни под пальцами почти режутся. Дамир вздрагивает, Дамир хнычет. Если ему все приснилось… если он все еще на полу коридора, там, возле двери… если мальчики во главе с Димой где-то рядом, а воспитательницы говорят о его «маурик»… он больше ничего не хочет. Хочет спать и никогда, никогда не просыпаться.
Мальчик запрокидывает голову, будто боль куда-то убежит. Он зажмуривается, уже ненавидя белый потолок, он пытается позвать Беллу – может быть, у него получится, может быть, она придет, она ведь обещала прийти еще раз… она сказала, что любит его!.. Никто никогда Дамира не любил!
Странные и уже страшные звуки вокруг нарастают. В них вплетается отчаянное «Б-б!», пронизанное испугом, в них постепенно разливаются реки из слез.
Пальцами Дамир дерет простыни, изгибаясь на них, неудобных и жарких. Рука болит сильнее и сильнее, как и горло. Он совсем скоро уже ничего не сможет сказать… и никого позвать.
Мальчик прикладывает остатки сил, чтобы крикнуть в никуда – «Б-бел!..». И, задохнувшись, выгнуться в постели в тлеющей надежде, что она его заметит.
- Дамир.
Голос не беллин. Он горький и одновременно почти строгий. Это кто-то чужой, кто-то, кто хочет наказать его за плохое поведение, слезы и за то, что зовет Беллу. Он не может ее звать, он ее не заслужил.
И снова:
- Дамир.
Только теперь своей кожей в тонкой футболке мальчик ощущает прикосновение. Решительное и ясное, чтобы без шансов. Он рыдает, но руки непонятного человека никуда не исчезают. Наоборот, Дамира, минуя его неумелое сопротивление, поднимают в воздух. И вот уже здоровой щекой он чувствует что-то теплое, мягкое и… пахнущее Эдвардом Карлайловичем.
- Тише, мой малыш, - бархатный тембр Короля, в такт несмелой догадке разливаясь вокруг, подтверждает проскользнувшую мысль. Его утешает не Белла, Беллы здесь нет. Но Эдвард его не бросил.
Дамир перестает вырываться и даже уговаривает ненадолго стихнуть поток слез. Рассеянно вдыхая и выдыхая, он максимально робко и незаметно поглядывает вверх. Не жмурится больше.
Дамир обжигается, когда видит, что фиолетовые глаза Эдварда смотрят точно на него. А его большая рука… осторожно гладит Дамира по волосам. Эдвард с Дамиром нежен.
- Я с тобой, - так просто, но так твердо говорит он. И малышу становится легче дышать.
Мальчик опускает глаза, чуть-чуть нахмурившись. Он медленно, давая Эдварду возможность себя остановить, приникает к его груди. Касается щекой мягкой ткани рубашки. Тихонько вздыхает.
- Все хорошо, - обещает ему… папа? Дамир не знает, как можно называть Короля, как нужно называть. Он уже ничего не знает.
Но, в ответ незаметно кивнув, закусывает губу. Набирается смелости.
- Н-не ух… - почти не заплакав от скребущего горла, просит он.
- Никуда не уйду, - так же твердо, как и прежде, говорит Эдвард. Его пальцы придерживают спинку Дамира, удобно устраивая на своих руках, пока вторая ладонь все так же гладит его волосы. Не дает и шанса не поверить. Не позволяет больше бояться.
- Спас-с…
- Не плачь, - Эдвард вдруг берет и вытирает слезы на его щеках, - и не говори мне за это «спасибо». Я рад быть рядом с тобой, Дамир.
На такое мальчику ответить нечего. Он лишь уповает, что Король не шутит… Король не сделает ему больно, если он сейчас ему поверит…
Дамир тяжело сглатывает, выпутываясь из липких, назойливых лапок страха. Он такой холодный, такой противный и такой постоянный… Мальчик больше не хочет с ним бороться и пытаться совладать, а потому он принимает решение: будь что будет.
Дамир крепко прижимается к груди Эдварда. Папы.
Он уже обнимал его сегодня. Там, в коридоре, когда маурик все же нашла его и была готова забрать, обнимал. В мальчике теплится крохотная надежда, что это означает нечто важное.
Его прикосновения… это другое. Белла обнимает его так, как должна обнимать мама – без страха и опасений, просто как своего мальчика, нежно и крепко, по-доброму, но ощутимо. Она… уверена. А Эдвард Карлайлович, похоже, нет. Сейчас он держит его так, будто Дамир рассыплется, расколется на части. Он крайне осторожен, он волнуется, Дамир чувствует… он не хочет сделать ему больно даже случайно, все время задумываясь о каждом движении, каждом поглаживании. Он… заботится?
Дамир тихонько вздыхает, уткнувшись носом в рубашку своего защитника. У него мягкий запах, такой же мягкий, как и руки. Какой-то… свежий, как воздух после дождя, приятный. И даже то, что имеется отголосок нелюбимой Дамиром клубники, ничего не меняет. Тепло, что исходит от Эдварда, безопасность, какую он и обещает, и демонстрирует, ему нравится. Папа хороший.
Защитник с благодарность встречает его доверительный жест. И потому, наверное, решается на свой – бережно гладит щеку мальчика. Уже без слез, уже не потому, что надо вытирать их, просто… из-за желания. И чтобы быть ласковым.
Дамир краснеет и одновременно хочет заплакать, соленое жжение нарастает. Только это уже другие слезы, ему понятно. За эти дни он научился слезы различать.
В палату кто-то заходит. Всего пять минут назад, еще не зная, что он не один, малыш бы вздрогнул. Дернулся. Попытался оценить, нужно ли прятаться или еще нет. Испугался – это точно. Может быть, даже заплакал, это уже стало привычной реакцией, слезы сами собой текут, он их не зовет.
Но теперь, когда Эдвард рядом и обнимает его, когда Дамир в полной убежденности, что боли не будет, прижимается к нему… ему лишь только интересно, кто на пороге. Он лениво поворачивает голову левее, он спокоен. Окрыляющее, горячее и такое нужное ощущение защиты миллионом солнечных лучиков переливается во всем теле, Дамиру чудится, их свет заметен и снаружи.
Может быть, поэтому медсестра, зашедшая проверить его, улыбается? В руках у нее поднос с белой глубокой тарелочкой, в такой в детском доме наливали суп. Дамир не любит суп.
- Вижу, у вас все хорошо, - обращается к Эдварду, на щеках которого с ее словами появляется розовый оттенок, медсестра проходит в палату, - время обеда, Дамир. Мы с тобой сейчас быстренько и вкусно покушаем, что думаешь?
Поднос уже совсем рядом с ним. Женщина ставит его на тумбочку у постели. Малыш немного хмурится.
- А я могу покормить тебя, Дамир? – вдруг спрашивает у него Эдвард. Глаза его серьезные, хотя были только что совсем задумчивыми, как в тумане из мультика о ежике. Сероватая дымка витает там до сих пор, но теперь Эдварду будто что-то понятно, хоть он и с опасением ждет ответа.
От неожиданности малыш даже не думает. Почти машинально кивает.
Он хочет его покормить?..
- Замечательно, - загадочно улыбающаяся медсестра, чья улыбка все шире, воодушевленно смотрит на них обоих, - тогда я оставляю бульон и сок. Не торопитесь, и все будет в порядке.
Эдвард благодарит медсестру. А затем, когда она разворачивается к выходу, выжидающе смотрит на Дамира – тот все еще его обнимает.
Мальчик быстро убирает руки, даже не всхлипнув от задетой ладошки. Ему интересно и необычно то, что сейчас происходит и будет происходить.
Папа с заботой о том, чтобы простыни не были помятыми, а одеяло не мешало, осторожно пересаживает его обратно на постель. В ней холодно и слишком просторно, но Дамир об этом сейчас почти не думает. Между ними с Эдвардом возникает удобный столик, опускающийся слева. А на нем – бульон, что был в этой глубокой мисочке.
Защитник зачерпывает первую ложку – не до конца, с ее краешков не льется. Он не заставляет Дамира тут же начать есть, он ждет, пока мальчик сам будет готов.
- Я думаю, что он вкусный, - подбадривает он, поглядев на ложку. – Ты хочешь попробовать?
Малыш нерешительно открывает рот. Ложка очень мягко касается его губ, чуть наклоняется… Эдвард не торопится, он, как и раньше, все делает очень аккуратно, но теперь он… улыбается. И Дамир даже не замечает, как проглатывает бульон. Ему неприятно от того, чем откликается горлышко, но это неважно. Эдвард ему улыбается!
- Вкусный? – вторая ложка уже готова. Малыш кивает. Защитник успокаивается и приободряется. У него теперь такая улыбка… совсем-совсем светлая. Дамиру очень нравится.
Эдвард ухмыляется, будто он готовил этот бульон, и подсаживается поближе. Ему тоже нравится.
На третьей ложке малыш уже и не замечает тех крохотных комков в горле, покалываний в нем, когда глотает. Лицо папы перед ним этого стоит. Его кормит папа. Сам.
Интересно, однажды он решится так назвать его вслух?.. Это кажется почти невозможным.
Но однажды – не сейчас, оно будет потом. А теперь они почти ничего больше не говорят – только Эдвард иногда подбадривает, какой он молодец, и как хорошо, что так кушает, потому что тогда поскорее поправится. Он благодарит его за то, что не отказывается от бульона, что не отворачивается от него… как будто Дамир может отвернуться. Он видит сегодня совсем другого Эдварда Карлайловича. Он настоящий – и его. Малышу очень приятно.
Он одними губами в надежде, что Эдвард его поймет, говорит «спасибо». Урывает небольшой перерыв между неспешным кормлением и, смущенно потупившись, бормочет свое слово.
Защитник почти сразу же гладит его по плечу, пустив рой мурашек по телу. С любовью.
И снова улыбается, как и тогда, когда малыш проглотил первую ложку.
- Не за что, Дамир.
А потом они неспешно заканчивают с содержимым маленькой глубокой мисочки.
Такого вкусного бульона Дамир еще никогда не ел.

* * *


Эдвард откладывает телефон в сторону, когда я присаживаюсь на диван в коридоре рядом с ним. Муж гостеприимно раскрывает для меня объятья и в лучших традициях наших моментов нежности тихонько усмехается, когда я с удовольствием приникаю к нему.
Лучшие ощущения от близости рядом прежде чужого человека дал мне Ксай: тепло, узнаваемый и успокаивающий аромат, умиротворение и безопасность. Мне чудится, что обнимать его я могу бесконечно долго, без перерывов и прочих ненужных вещей – на таком близком расстоянии от Хамелеона, в кругу тех, кому он доверяет, и в числе тех, кому позволяет себе помочь, я счастлива. Возможно, у нас не самая гармоничная семья, потому что ведущая роль в ней всегда будет у Эдварда, и порой он действительно ведет себя, как папа, но зато самая искренняя. Аметисты смотрят на меня теперь, в больнице, в этой уже помявшейся кофточке, со стянутыми в хвост волосами и… любуются, влюбляясь. А еще влюбляют меня в себя. Каждый раз как первый, а много любви не бывает. Эдвард убирает из моего лексикона понятие «много» своим появлением в доме Рональда в тот пасмурный февральский день.
- О чем ты думаешь? – пальцы Ксая медленно перебираются на мои волосы. Запутываются в прядях, освобожденных хвостом.
У него капельку усталый голос, но терпимо. С каждой слезинкой Дамира, с каждой его мольбой и отчаянной просьбой в защите, как сегодня утром, вера Эдварда и в себя, и в успех того, во что мы ввязались, лишь крепнет. Он понимает свою важность, чувствует нужность, а не это ли то, к чему он так долго стремился? Он привык отдавать по своей натуре, он никогда ничего не просит взамен, но как же он счастлив, когда кто-то показывает, что сделанное не напрасно. Ксаю хватает даже улыбки. Тем более – улыбки Колокольчика.
- Обо всем и сразу, - бормочу я, кладя голову на его плечо и обнимая руку, как свою любимую игрушку. Это дает мне чувство невыразимой близости Ксая. – Но конкретно сейчас: о том, какой ты мягкий.
Он усмехается снова, тихонько и нежно, когда я целую обнаженный рубашкой кусочек его шеи.
- Я не был в спортзале уже два месяца, Бельчонок. Скоро превращусь в плюшевую игрушку.
Я потираю его предплечье, нахожу губы. Эдвард мне не препятствует. На крохотный поцелуй отвечает.
- Между прочим, Алексайо, я вообще там не была.
- Мне все нравится.
- А мне как, - я хитро ему улыбаюсь, с нежностью погладив по лицу от виска к скуле. Хотела бы я забрать себе, стереть все то, что привело к появлению этих серебряных нитей в них. Все они поселились здесь уже после нашей встречи.
Эдварду не нравится толика грусти в моих движениях. Он отвлекает меня еще одним маленьким поцелуем – в губы и двумя – в их уголки.
- Я очень тебе благодарна, - сокровенно признаюсь я. Несколько неожиданно, но все так же неумолимо честно.
Ксай делает вид, что это нечто незначительное: его поцелуи перекочевывают на мою щеку.
- За что же?
Ответом все же вынуждаю его остановиться.
- За твою нежность и твое понимание – ко мне, Дамиру и всему, что происходит сейчас.
Возле глаз Аметистового морщинки, и мне это не по нраву. Поэтому пользуюсь первой же возможностью, чтобы от них избавиться, аккуратно разглаживая кожу. Эдвард медленно качает головой.
- Я говорил сегодня Дамиру и говорю тебе – я не хочу слышать за это никаких благодарностей.
- Ты в принципе редко хочешь слышать «спасибо»…
- Потому что то, что я делаю, это нормально, Белла, - довольно серьезно объясняет мне муж, все еще обнимая так же уютно, - я хочу и буду оберегать тебя и любить, как ты того заслуживаешь. Я стану отцом Дамира и заслужу его доверие, защищу его, как мне и положено. Я забочусь о своей семье, Изабелла. Здесь излишни «спасибо».
- Но как же твой семье выразить свою благодарность в таком случае?
Эдвард бархатно гладит мою спину.
- Просто будьте счастливыми.
Я тронуто хмыкаю, ровнее садясь на своем месте и чуть ослабляя объятья мужа. Сидеть рядом с Ксаем хорошо тем, что мы практически на одном уровне. И мне проще так или иначе коснуться его лица.
Я с трепетностью и удовольствием, какое не собираюсь и на секунду прятать, приникаю к его губам. Я целую Эдварда, мягко поглаживая его щеки обеими руками. Показываю ему, что для меня то счастье, о котором мы говорим.
- Каждый раз я думаю, что любить тебя больше уже невозможно, мой Ксай. Но ты упрямо меня переубеждаешь.
С теплым взглядом, впрочем, не лишенным капли скепсиса, мужчина смотрит мне в глаза.
- Ох, Бельчонок…
- Ты – мое сокровище, - шепотом, не давая досказать ничего лишнего, повторяю я. В который раз, но мне кажется, все равно, что в первый. Мое греческое солнце может сколько угодно говорить о ненужности таких слов и фраз, их чрезмерности, однако то, как он улыбается, когда их слышит… выражение его глаз… это стоит куда больше отцовских миллионов и любых исчисляемых величин.
Наверное, здесь, в стенах больницы, когда я вижу и ощущаю все то, что происходит с Дамиром и нами, обретается какая-то особая философия. Что-то крайне мудрое. Наша жизнь становится полноценно-целой.
- Я люблю тебя, - просто отвечает Эдвард. Но глаза его горят, а руки совершенно недвусмысленно касаются моих ладоней. Переплетаются. Мы одно целое, и это уже непреложная истина. У нас все получится хотя бы благодаря силе этого единства. Я верю.
Тянусь к Ксаю еще раз и еще раз его целую. Я могу до скончания веков его целовать, я соскучилась. Мы оба нужны сейчас Дамиру на все те сто процентов, какие способны ему дать, но пока малыш спит, и у него все в порядке, я удивительно четко вижу крепость нашей семьи. И я благодарна, что в такой нелегкий момент у нас получилось быть вместе.
Возвращаю голову к Алексайо на плечо, а он, накрыв макушку своей щекой, методично поглаживает мою спину.
- Дамир поделился со мной, что бульон сегодня был необычайно вкусным…
- Бульоны редко бывают вкусными, - Ксай со знанием дела морщится, припоминая, видимо, свои дни в больнице, - я бы хотел, чтобы ему больше не пришлось его есть.
- Я думаю, смысл в том, что кормил его ты, Эдвард.
Мне кажется, или Алексайо смущается? Я поднимаю на него глаза, а он чуть прикусывает губу. Левая бровь хмурится.
- Ты знаешь об этом?
- Я говорила с Розмари всего полчаса, родной. И по возвращении это была удивительная картина. Извини, я подсмотрела. Но почему ты переживаешь по этому поводу?
Эдвард глубоко вздыхает.
- Я хочу все делать правильно и наилучшим образом для него.
- Ты уже делаешь это. И замечательно. У тебя уже был опыт – и не один.
- Бельчонок, - снисходительный к моему оптимизму и похвалам, Эдвард пожимает мою ладонь, привлекая внимание к чему-то действительно важному, - это не то же самое – кормить Дамира и кормить Каролину, например. Она могла капризничать, могла даже плакать… но не от боли или страха. В ее жизни была любовь, и существовала нежность, она не анализировала каждый мой жест и взгляд в попытке понравиться… по крайней мере, не в таком возрасте. А Дамир делает все это. И в силу его душевной организации и того, что произошло, в двойном объеме.
- Но ведь ты как никто его понимаешь. Ты тоже любишь много думать и анализировать, Ксай.
- Это не уменьшает моей ответственности, - серьезно поправляет меня муж, - я не хочу его ранить. Я никому больше не позволю этого сделать.
Баритон заполняется теми нотками, какие я уже однажды слышала – так Эдвард велел Константе оставить в покое Каролин, так он угрожал Дему, так уводил из дома Натоса меня после Флоренции… Эдвард полон решительности, он в своих словах уверен. Голос это подчеркивает.
Я переплетаю наши с Уникальным пальцы, несильно пожав его ладонь. Кольцо на ней придает мне сил.
- Что они сказали тебе?..
От одной лишь мысли-воспоминания, как Дамир убегал этим утром… услужливо воскрешающейся из памяти картинки, где мой малыш плакал навзрыд от осознания близости к тому, чего всем сердцем не желает… от всего, что Дамира терзает, и всего, что он не может пока сказать, становится нехорошо. И появляется удивительная тяга к действиям – максимально активным.
Это правильно, что Эдвард разговаривал с Тамарой и Агнией. Только с его спокойствием, его просчитанными наперед действиями и ответами можно вести какой-то конструктивный диалог. Мне нравится – вот в этом случае, в эту секунду – что Эдвард умеет отключать лишние эмоции. Крайне полезно сегодня.
- Много лестного и не очень, - лоб мужчины прорезает морщинка, - я извинился перед ними, готов извиниться еще не раз, возместить ущерб… но это неважно. Важно лишь то, что отступаться от мальчика они так или иначе не намерены. Суд состоится.
Я стараюсь принять эту новость максимально спокойно, ведь ее стоило ожидать. Но Эдвард все равно меня раскусывает – даже прятать особенно нечего.
- Ольгерд же нам поможет, Ксай?..
- Он будет стараться, моя девочка. Много преимуществ на нашей стороне, плюс слова Анны Игоревны, но… все знают, чем кончился мой опыт с Энн. Без внимания это вряд ли останется.
Ему тяжело произнести это предложение. Эдвард храбрится, и только слепой не заметит, чего ему это стоит. День за днем, год за годом посторонние люди бередят раны, которым и так никогда не зажить. Он стал наказанием сам для себя, он сполна уже искупил свою вину, даже если ее часть, микроскопическая, там и была. Энн на жалкие кусочки порвала такую прекрасную душу моего Уникального. А теперь дорывать ее будут те, кто даже знать о ней не достоин.
Я целую Эдварда в щеку – без подтекста, только лишь, чтобы показать, что я рядом, и что я буду с ним до конца, в любом исходе этой ситуации. Потерять Дамира будет очень больно. Но потерять Эдварда… это не переживаемо. Я не дам ничему дурному случиться. Ни с одним из них.
- Я знаю, - тихонько говорю мужу, пока от моего поцелуя он незаметно морщится, - знаю, что для тебя это значит. И мне очень жаль, что эта тема снова на поверхности, родной.
- Она всегда была там…
- Равно, как и твоя невиновность. Плевать, кто и что хочет доказать, правда известна.
- Белла, - муж обрывает меня, просительно качнув головой. Смотрит прямо мне в глаза. – Я не хочу разочаровать тебя и причинить боль. Я привязываюсь к Дамиру сам, и я понимаю, что ты чувствуешь. Но мы должны предусмотреть не лучший исход… и быть готовыми, сжав зубы, с ним смириться.
- Борьба еще не окончена, а дело не проиграно.
- Я и не сдаюсь, - огонек в аметистах подсказывает мне, что это отнюдь не голословные слова, - мы оба еще поборемся за него, Ольгерд нам поможет, Анна… но нельзя упускать это из виду.
Я, что есть мочи, прикусываю губу, не решаясь, не дозволяя себе, но потом… все же смотрю на Ксая. Честно, как он и заслужил. И мучительно переживаю то, что от эмоций моего взгляда его собственный затягивается мутностью боли.
- Мы – его родители, Эдвард.
- Я знаю, - муж сострадательно возвращает меня в объятья. Несколько раз крепко целует в лоб, - так и будет. Все получится.
Мне нечего ответить. Одной надеждой сыт не будешь, но хорошо хотя бы то, что она у нас есть. Есть у Дамира.
Я ответно обнимаю Хамелеона, пусть и не сразу, но отпуская ненужные мысли. Пока мы все здесь и все рядом. Шанс существует.
За время нашего присутствия в коридоре мало кто проходит тупичок у лестницы – в больнице тихий час. Изредка медсестры что-то несут, не обращая на нас внимания, да и только.
Однако неожиданно пространство между светлыми разрисованными стенами и кафельным полом обретает плоть в виде знакомого голоса. Приглушенный, но заметный, до нас он доходит быстрее, чем его обладатель.
Эдвард напрягается, изумленно вскинув бровь. Садится ровно, впрочем, не отпуская моей руки.
- Да, Евдокия, пусть будет среда. То же время, - Танатос, крепко прижав телефон к уху, следует из главного коридора отделения к той самой лестнице, возле которой немым наблюдателем утренней сцены была сегодня я. Голос у него сосредоточенный, а взгляд усталый. Он не замечает ничего вокруг, концентрируясь на разговоре, и лишь когда Эммет толкает дверь на лестницу, невзначай цепляет перпендикулярный ей диванчик. Нас на нем выделяет скупой свет из окна.
- О, боже мой, Алексайо. Белла? – младший Каллен тут же отпускает дверную ручку, всем телом поворачиваясь к нам. Он в простых синих джинсах и светло-зеленой футболке, гармонирующей с окраской левой стены.
Ксай поднимается брату навстречу.
- Что произошло? – тут же, без лишних дополнительных приветствий, какие намерен сказать Уникальный, спрашивает он. Требовательно и почти что резко. Отключает телефон. – Тебе снова нехорошо?
- Это детское отделение, Натос, - Каллен-старший похлопывает его по плечу, стараясь и утешить, и успокоить одним жестом, - я в полном порядке, как ты видишь. И Белла тоже.
- Привет, Эммет, - складываю руки на груди, оставаясь возле диванчика.
- Здравствуй, - совершенно запутавшийся, Натос с хмуростью смотрит на нас обоих. – Но если все здоровы, то какими судьбами в клинику?
- У нас здесь есть одно дело.
- Дело? Из-за него тебя не видно больше?
- И из-за него тоже, - примирительно соглашается Алексайо, - как твои девочки, Эммет? Каролин, надеюсь, еще не ненавидит меня за отсутствие звонков?
- Она скучает по тебе, это да, но… - Натос снова качает головой, будто ему это чем-то поможет при собирании мыслей в кучку. Он морщится, уже не зная, что говорить, а что – нет, продумывая фразы.
Он сам на себя не похож, несмотря на то, что выглядит довольно посвежевшим и удовлетворенным жизнью. На лбу россыпь морщин, ставших глубже, в глазах опасение, перемешанное в гремучую смесь с радостью. Что-то похожее происходило с Эмметом под ЛСД от Голди. Мы не виделись пару недель, а такие изменения… я надеюсь, что у них все хорошо.
- Все сложно, - в конце концов резюмирует он. Оглядывается на меня. – Я еду в офис, но перед этим хотел пообедать. Составите мне компанию? Тогда и поговорим.
- Ближайшее время нам нужно быть здесь, Натос. Извини.
Каллен-младший пытается нас в чем-то раскусить, но выходит у него скверно.
- В больнице есть буфет, - неопределенно предлагает он.
Эдвард перехватывает мой взгляд, а затем мимолетно касается двери палаты Дамира. Мы оба думаем об одном и том же – он недавно заснул.
- В таком случае мы с радостью присоединимся, Эммет. Надеюсь, получаса нам хватит.

В кафетерии клиники выбор блюд довольно скромный. Впрочем, нам все же удается отыскать один из съедобных элементов меню – блинчики с творогом. Эммет добавляет к своему набору еще мясной сэндвич, а Ксай лишь из-за моей просьбы берет кусочек куриного филе. Его рацион за последние дни вызывает у меня серьезные опасения. Я прекрасно знаю, что должна лучше следить за этим, и вижу, что не справляюсь. Возвращения домой Рады и Анты жду с нетерпением – пока я научусь как следует готовить, они не позволят Эдварду умереть с голоду. Женщины так изумились, увидев меня в качестве настоящей жены Аметистового… что же они скажут на появление в доме ребенка? Если Дамир, конечно… нет. Глупости. Он обязательно будет дома. Он наш.
Эдвард перехватывает мой задумчивый взгляд, оторвавшись от своего обеда. Пытается разгадать, о чем я думаю – в который раз. Наверное, выражение лица меня ему все равно выдает, но, пытаясь смягчить ситуацию, я накрываю своими пальцами ладонь мужа. Все в порядке. Пока да.
Эммет делает глоток чая, с интересом наблюдая за нами обоими. Он все еще хмурый и какой-то напряженный, но уже не критично. Он будто бы осваивается с нами.
- Белла, он хорошо умеет прятать правду о себе, я знаю, - напрямую обращается ко мне Каллен-младший, кивнув на брата, - но ты должна мне сказать честно: все хорошо?
Искренние переживания Натоса за Ксая греют мне сердце. Их любовь такая… настоящая, как у Эдварда с Карли, как у нее с ним – и выстраданная, и сама собой разумеющаяся, и проверенная временем. Что бы ни было, какая бы кошка не пробегала между братьями, они – семья. Это главная истина. Может, в ней и все дело? Танатос просто сильно переживает?
- Заверяю тебя, с Эдвардом все в порядке, - я улыбаюсь, отрезая немножко своего блина, - поверь, я бы сказала, будь это не так – тебе первому. Порой мы нуждаемся в применении физической силы.
На мой хитрый взгляд Алексайо внимания почти не обращает. Усмехается в такт с братом, как в первый раз глядя на свою курицу. Ему вряд ли ее хочется.
- Ладно… но что тогда вас здесь держит? Если это не является тайной, конечно же.
- Проблема пока не решена до конца, Эммет. Лучше обсудить ее позже, уже по завершении, - избавляя меня от необходимости ответа, итак вдруг побледневшую, ровно произносит Ксай, - я обещаю, что мы расскажем сразу, как будет возможно.
- Это что, помощь какому-то твоему фонду? Детям приютов?
- Да, - не удерживаюсь я, отрывисто кивнув. И почти сразу же в упор смотрю на свои блинчики, - мне захотелось помочь Эдварду.
Танатос, смерив нас недоверчивым взглядом, все же принимает ситуацию. Откусывает свой мясной сэндвич.
- Расскажи мне, как Карли, Эммет, - придвигаясь к брату чуть ближе, просит Ксай. На лице его истинная тоска по своему маленькому солнышку и непридуманное отцовское, не иначе, беспокойство. Столько лет единственным светом в жизни для него была эта девочка… я прекрасно понимаю мужа. Я чувствовала то же самое – и к ней в том числе. Она, такая живая и искренняя, такая трогательная и нежная – настоящее вдохновение для своей семьи. Дядя и папа не чают в ней души, а она отдает им ту же любовь сторицей. Ее сердечко очень горячее и очень, очень любящее. Ну, конечно же, Ксай по ней скучает… и о ней беспокоится.
- На самом деле, не в самом лучшем положении, Эд, - Танатос отставляет поднос с едой, следя за растворением сахара в чае, - это честные слова, но я не хочу, чтобы ты излишне переживал. Все потихоньку налаживается.
- С ней что-то случилось?
- В день смерти Мадлен. Шок начал проходить, уступая место другим эмоциям, и они пока сильнее нее.
- Но ведь рядом ты… и Ника, - при мысли о боли Каролин мне тоже становится больно. За время, которое я знаю эту семью, я успела прикипеть к каждому из ее членов. Я переживаю и за Эммета, и за Каролин, и, разумеется, за Ксая, мое солнце… мне все они дороги. Без них я бы никогда не стала собой и не обрела то, что сейчас имею. Эти люди дали мне шанс на вторую, счастливую жизнь.
- Верно, мы пытаемся помочь ей, как можем, - отвечает Эммет, - Ника предложила снова попробовать детского психолога… мы нашли женщину, вроде бы лучшую в нужной терапии. Сессии только что начались, но я надеюсь, положительный сдвиг уже не за горами.
- Если нужна будет какая-то помощь…
- Я знаю, что могу на тебя рассчитывать, Эдвард, - уже привыкший к таким словам, за брата заканчивает Натос, - и мне не сказать достаточное спасибо тебе за это. Всю жизнь ты моя страховка.
Я непроизвольно усмехаюсь, припомним, как это же говорил мне сам Хамелеон. Там, в Вегасе, там, на свадьбе, перед которой я рыдала с полнейшим ощущением полного завершения своей жизни, пообещал это. И до сих пор держит данное слово.
- Передай ей, что я очень ее люблю, - баритон отдает грустью, какую мне хочется навсегда из него искоренить, - мы с Беллой, конечно же.
- Обязательно.
Эммет возвращается к своему чаю, все так же пристально наблюдая за его темной поверхностью. Сегодня Медвежонку, еще одному чайному гуру в моем окружении, плевать на пакетированный мусор, как раньше называл этот напиток. Он будто думает, должен или нет что-то говорить. И, в конце концов, решение принимает.
- Это не мое дело, Эдвард, и я прошу прощения, Белла, только на некоторые звонки на твой номер, Ксай, иногда идет переадресация. Мне звонили из «Альтравиты».
Я с некоторой опаской смотрю на мужа. Но он, чего и стоило ожидать, само спокойствие. Может быть, разве что, скулы немного бледнеют. Ксай пожимает мою ладонь, лежащую рядом с его, на столе. Эммет сглатывает.
- Мы были там на приеме, да, Натос.
Медвежонок открещивается от дальнейших расспросов, тут же поднимая руки. Ему достаточно.
- Извини меня…
- Незачем. Мы действительно намерены зачать ребенка, - Ксай говорит это так ровно и так неожиданно, что даже я непроизвольно вздрагиваю. А у Танатоса и вовсе распахиваются глаза. Он даже забывает о том, что его тревожило, отчего морщинки на лбу в большинстве своем пропадают. И только Эдвард из нас всех остается абсолютно невозмутим. Появление Дамира в нашей жизни так на него повлияло, или же пришло смирение с фактом… не знаю. Но я определенно рада, что дела обстоят именно так. Это дает еще один повод для радости и еще один – для крепкой надежды.
Эммет справляется с первым впечатлением, глотнув чая.
- Я желаю вам удачи, - со всей серьезностью очень четко произносит он. Полностью справляется с эмоциями, - пусть все выйдет.
- Спасибо… - неумело протягиваю я.
За столом повисает неудобное, неуютное молчание. Его немного разбавляют лишь звуки касания вилок о тарелку. Мы все-таки заканчиваем с незапланированным обедом.
- Я бы хотел спросить тебя о «Мечте», Ксай, - перебивает этот воцарившийся круг молчания Танатос. Он снова совсем хмурый, - полет ровно через месяц, а Антон до сих пор не может согласовать с пилотами план…
Алексайо придвигает к себе пластиковый стаканчик с чаем. Зеленым.
- Я говорил с Антоном. И мне тоже есть, что сказать по этому поводу. Бельчонок, я думаю, ты можешь идти, если хочешь. Как раз полчаса и прошло.
Я чувствую вину за то, что сама об этом не подумала. Дамир там один, где-то невдалеке эти женщины, ругающиеся с Анной из-за того, что их больше не пускают к мальчику… мне не то, что нужно, я обязана возвращаться. Я не хочу, чтобы он снова до смерти испугался, проснувшись в пустой палате. Хватило того, что за время моего разговора с Розмари, если бы не Эдвард, он утонул бы в новой пучине своего личного ужаса. Хорошо, что Ксай был рядом…
- Да, я пойду, - поднимаюсь, забирая в карман свой смартфон, - было здорово увидеть тебя, Эммет. Привет Веронике и Каролин.
Танатос отвечает мне так же вежливо, больше сосредоточенный на предстоящих вопросах. Или на чем-то, что мне слышать не нужно? Он второй раз порывается сказать что-то будто бы важное, но сдерживает себя. Молчит.
Видимо, пока так надо.
Я оставляю братьев наедине. Поднимаюсь обратно в отделение и тихонько заглядываю в палату к малышу – слава богу, он спит. Когда присаживаюсь на кресле рядышком, слышу, что дышит ровно. Я с нежностью гляжу на моего маленького принца – он очарователен настолько же, насколько беззащитен.
Ох, Дамир… однажды такой спокойный сон будет для тебя обыкновенным делом. Я клянусь.

* * *


Эдвард плохо спит этой ночью .
Отчасти его выдает раскладушка, подходящая для более-менее комфортного отдыха, но совершенно не приспособленная к маскировке. Ксай немного вертится во сне, а она в такт каждому его движению легонько поскрипывает. Сплю я ближе, чем малыш, или же просто настроена на мужа, но я просыпаюсь.
Только-только начинает светать.
В палате, где несмелый свет из окна перебивается жалюзи, а прикроватный ночник Дамира выключен, я приседаю возле Алексайо.
Он морщится, делая глубокие, но сорванные вдохи. Выгибается на своей простыни, запрокидывая голову. Сон его наверняка спутанный и уж точно малоприятный.
Я аккуратно кладу руку ему на плечо, ласково поглаживая небольшой участок кожи, пока второй ладонью, более смелой, накрываю шею. Эдвард инстинктивно поворачивает голову в мою сторону. Просыпается.
- Ш-ш-ш, - заприметив встревоженный сонный взгляд, стараюсь побыстрее его успокоить, - это я. И мы здесь вместе, все в порядке.
Ксай часто моргает, даже не пытаясь осмотреться. Лицо его все еще стянуто неприятными эмоциями из сна, веры в терпимость ситуации там точно пока не наблюдается. Он все еще дышит неровно.
- Я тебя разбудил?
Хриплый баритон звучит так виновато, что я не могу даже выразить свое отношение к этому вопросу, уже ставшему традицией.
- Все хорошо, Эдвард, - разминаю кожу у его плеча, наклонившись чуть ближе к лицу. Ласково целую мужа в лоб – он слегка солоноватый, - снилось что-то плохое? Хочешь воды?
Ксай медленно качает головой. Его рука отыскивает мои пальцы, самостоятельно укладывая себе на грудь, к сердцу. Собственную ладонь он кладет сверху – и я очень хорошо слышу, как быстро оно бьется, пока еще не готовое успокоиться.
Эдвард закрывает глаза и без лишних слов пытается восстановить дыхание. Его ресницы подрагивают, морщинки на коже все еще такие же глубокие.
Я не мешаю, терпеливо ожидая, пока ему станет легче – если могу помочь вот так, значит, будет так. Мне достаточно уютно рядом с ним, даже принимая во внимание, что сижу я рядом с раскладушкой. Успокаивая окончательно, мерное посапывание Дамира слышится за спиной.
Мы смотрели сегодня «В поисках Немо» перед вечерними процедурами. Я впервые за столько дней увидела улыбку малыша – такую красивую и такую знакомую. Он даже смеялся на некоторых моментах, смущенно приникнув к моему боку. Ему было хорошо и спокойно. Он был тем мальчиком, каким и должен быть сегодня. Пусть и всего полтора часа.
…Мои пальцы нежно целуют. Алексайо открывает глаза почти синхронно с тем, как я смотрю на него. С долей самоиронии ухмыляется.
- Прости, Белла.
Еще одно слово, которое мне из него не выжить. Я уже почти смирилась.
- Не за что и незачем извиняться, Ксай.
- Я до чертиков устал от этих раскладушек.
- Ты просто устал спать один, - я с хитрой улыбкой глажу его щеку, удобно пристроившись у плеча, - я понимаю, родной.
- Мне не по возрасту с этим соглашаться, но спорить не стану, - бурчит он.
- И не надо, - с добрым снисхождением и в то же время пониманием приглаживаю его волосы, - вместо этого можешь рассказать мне, что тебя потревожило.
Алексайо на мгновенье зажмуривается, словно одно выслушивание этого вопроса забирает у него все силы. Он выглядит и уставшим, и раздраженным. Я давно не видела Эдварда раздраженным.
- Все старо как мир – мысли.
- Ты из-за Дамира?..
- Из-за него тоже, - муж поднимает голову, проверяя, спит мальчик или нет, - он не просыпался?
- Нет, Ксай. Не волнуйся.
- Я буду волноваться в любом случае, просто меньше, - недовольно отзывается муж. Откидывает простыню-покрывало и садится на раскладушке. С трудом и новыми морщинками от дискомфорта разминает плечи. Приглашает меня присесть радом, недвусмысленно подвинувшись.
Но у меня есть идея получше.
Я обхожу раскладушку, становясь у Ксая за спиной, и если первые пару секунд он еще недоумевает, то потом осознание занимает свои позиции. Он странно и довольно, и облегченно хмыкает. А когда я делаю первое движение, коснувшись майки на его плечах, тихо и несдержанно стонет. До добра его спину такая работа и место для сна не доведут. Будь моя воля, я бы отправила Эдварда ночевать домой… но он не поедет. И мне стоит признать, что я бы тоже не поехала. А потому приходится мириться.
- Спасибо тебе… - от удовольствия чуть запрокидывая голову, Уникальный хмурится, - ох, Бельчонок…
- В ближайшее время запишусь на курсы массажа.
- Все и так чудесно, - слабо бормочет Алексайо. Ему по-настоящему нужно то, что я делаю.
Мои движения незатейливы и просты, но приносят мужу облегчение, что является их главным достоинством. Возможно, у меня действительно не так плохо выходит.
Каждый раз, прикасаясь к нему так, как теперь, я не могу не вспомнить первую реакцию на массаж. И не могу поверить, что когда-то для меня это было запретно. Касаться Эдварда кажется чем-то таким естественным… и я счастлива, что это также естественно для Ксая.
Он расслабляется под моими руками. Ему лучше.
Состояние Каллена, ввиду всего, с чем мы столкнулись ранее, несомненно меня беспокоит. И я ненавижу саму мысль, что в большинстве своем сама являюсь поводом для его лишних волнений. И что ничего не могу сделать, дабы их достаточно облегчить – в Эдварде моя сила, и я бы хотела быть силой для него. Но пока все чаще выходит от обратного.
- Ты, правда, веришь, что он будет?.. – очень тихо спрашивает Алексайо. Я даже сперва уверена, что мне показалось. Наклоняюсь к его уху.
- Кто?..
- Ребенок.
Эдвард оборачивается, пристально на меня глядя. Аметистовые глаза не тонут в самобичевании или неверии, в них нет особой боли, безнадежности. Они наоборот, светлые и очень внимательные. Разве что, с капелькой грусти.
- Я всегда верю.
- Мне все больше кажется, что это до абсурдного напрасно.
- Эти мысли тебя настигают ночью, родной. Выход – ночью не думать. Про это был твой сон?
Лишний раз подтверждать истину Ксаю не надо.
Я обнимаю его за плечи, грудью приникая к спине. Утыкаюсь носом в затылок.
- Я здесь…
- Я не сомневаюсь, - он поглаживает мои руки на своей талии, улыбаясь, что просачивается и в голос, когда притрагивается к кольцу, - и я знаю, как тебе надоели эти разговоры…
- Может быть, это все потому, что я больше концентрируюсь на Дамире? – мой шепот выходит сдавленным, - но Эдвард, это вовсе не значит, я уже говорила, что я не хочу твоего ребенка. Я сделаю все возможное, чтобы подарить его тебе.
- Это от тебя не зависит, - он снисходительно и все же печально качает головой, - и я ни в коем случае не претендую на то внимание, что ты даешь Дамиру. Оно ему куда нужнее.
- Моего внимания хватит на вас двоих с лихвой. А ты станешь папой столько раз, сколько захочешь, - горячо обещаю мужу я, но тоном, не терпящим возражений, - вот увидишь.
Ксай хмыкает.
Ксай чуть запрокидывает голову – точно как во сне.
- Вероника беременна, Белла.
Я хмурюсь, словно не до конца расслышав эту фразу. Ее понимание приходит с некоторым трудом.
В палате Колокольчика, сконцентрировавшись на его состоянии, я немного теряю связь с другой действительностью, параллельной. Замыкаюсь в мирке нашей маленькой семьи. И даже приход Эммета уже кажется чем-то вроде эфемерности.
- Откуда это?.. Что?
- Натос проговорился. Он не думал говорить сейчас, лишь припомнил, что у Ники едва не диагностировали рецидив какой-то болезни, но в итоге, слава богу, это оказалась беременность. Вышло случайно.
- Вот о чем он так упорно думал…
- Говорить или нет, - подхватывает Эдвард, вздохнув, - я его понимаю. То, что мы с тобой имеем, и не такие дилеммы порождает.
- Просто для каждого приходит свое время.
- Бельчонок, ему хватило одного раза, дабы зачать Каролин. А теперь, спустя полтора месяца, беременна Ника. Время… я думаю, что оно приходит не для всех.
Я кладу руки по обе стороны от его лица – Эдвард поворачивается ко мне, и теперь это проще – касаться его, одновременно глядя в глаза. Мои аметисты и грустные, и счастливые одновременно. Самое невероятное и самое привычное для Ксая сочетание.
- Ты не должен принимать это в расчет. В любом случае.
- Я подумал, что тебе стоит знать.
- О фертильности Натоса? Замечательно. Но я бы сфокусировала все внимание на твоей.
Эдвард смущенно посмеивается моему ответу, с теплой усталостью привлекая к себе. Когда он обнимает меня, мне спокойно. Может быть, я дарю ему такое же чувство? Глажу спину мужа. Я рядом.
- Я так хочу сделать это для тебя… я так хочу, Белла, - на последней фразе голос его, хоть и совсем каплю, но срывается. Я морщусь.
- Просто не думай об этом. Не зацикливайся. Эдвард, мы идем вперед, чего бы нам это не стоило, уже столько времени. Все будет, как нужно.
- Однажды из-за этих невнятных постоянных убеждений ты сбежишь от меня, - фыркает мужчина с каплей призрения к себе и своим словам. Нежно целует мою щеку, - прости, маленькая.
- То, что у тебя уже просыпается в этом неверии чувство юмора – хороший знак, Ксай.
Его улыбка мне нравится. Пусть даже она не такая широкая, как хотелось бы.
- Спасибо, что ты так в меня веришь.
- Но ведь однажды ты точно так же поверил в меня, - я с обожанием смотрю в аметисты, день или ночь, но не собираясь ничего от него утаивать. Оглаживаю обе скулы, мягче всего коснувшись правой.
Эдвард опять фыркает, уже намереваясь ответить что-то похожее на мою фразу, как нас перебивают.
За спиной, на постели Дамира, слышно ерзанье. Мальчик привстает на локтях, хмуро оглядывая палату. Эдвард и я практически синхронно поднимаемся с раскладушки. И за то, как Дамир облегченно выдыхает, увидев нас обоих, многое можем сделать.
Ксай присаживается на кресло возле постельки малыша, а я – прямо на нее. Колокольчик ведет сонными и малость напуганными глазами от меня до Ксая и обратно – много, много раз.
Аметистовые глаза отпускает тоска и прикрытая, но существующая усталость от беспочвенности наших попыток с зачатием, от разговоров, что мы ведем на эту тему и вели сейчас. Уходят из его взгляда неверие и горечь от недавнего разговора – с усыновительницами, с Ольгердом, с братом. Ненужные сейчас новости забываются и стираются, освобождая место главному. Дамиру.
Эдвард пожимает протянутую мальчиком руку и улыбается. Вот теперь так широко, как мне и хотелось. Дамир ему нравится.
- Не спится, малыш?
Колокольчик легонько зажмуривается.
- Ничего, - утешаю его я, погладив бледный лобик и краешком пальцев, очень осторожно, чертову гематому на правой стороне лица, - все пройдет, Дамир. А мы здесь.
С этим ребенок не может не согласиться. И для большей убежденности сильнее пожимает ладонь Ксая, отданную ему целиком. Их сегодняшний обед, несомненно, положил начало чему-то большему. Я гляжу на Эдварда и вижу, что не только Дамир стал ему доверять… но и он действительно, не слукавил, привязывается к Дамиру.
В такие моменты не верить в лучшее просто грешно.

* * *


Усыновление Дамира – мой первый опыт усыновления в принципе, первое серьезное погружение в этот вопрос и столкновение с реалиями, о которых я даже не подозревала.
Эдвард не раз говорил мне, что будет сложно – мы оба знали это, только он, исходя из личного опыта, а я – с его слов. Возможно, поэтому мне и не удалось до конца понять, о каких именно сложностях идет речь. И как с ними бороться, соответственно.
Вся серьезность нашего положения обрушилась на меня с первым этапом активной деятельности Ольгерда. Ворох бумаг – документы обо всем, что касалось Эдварда и меня, включая наш брак, жилищные условия, возможности и статьи расходов, характеристики психологического и социального плана, различные заключения компетентных органов (благо, в основном с ними вел диалог Ксай), бесчисленные заверенные копии и приложения. Ольгерд отыскал данные о матери Дамира и всех его немногочисленных родственниках, по крупицам собрав историю мальчика и получив заверенные отказы его возможных усыновителей по кровному родству.
Злата Анатольевна Водафонова, так ее звали. Родилась двадцать восьмого октября тысяча девятьсот девяносто первого года в Ярославле. В семнадцать лет, намеренная исполнить свою мечту, поступила в институт современного искусства. В две тысячи одиннадцатом году, около часа ночи возвращалась домой без сопровождения – подверглась изнасилованию на полпути к арендуемой квартире. Несмотря на уговоры родственников, писать заявление отказалась. Забеременела. В две тысячи двенадцатом году, седьмого сентября, родила мальчика. В том же году умерла ее мать, и Злата окончательно разорвала отношения с оставшимися родственниками – отцом и дедом. Те заподозрили неладное в ее психологическом состоянии и попытались разыскать девушку, но к тому моменту она уже покинула столицу, подав документы на отчисление из института. Злата вернулась в Москву в начале две тысячи тринадцатого вместе с неким Александром. Пара сняла квартиру в одной из «хрущевок», соседи отмечали, что у них часто случались ссоры. В конце февраля Александр куда-то уехал, Злату еще видели в доме некоторое время, но потом пропала и она. Соседи были уверены, что ребенка она забрала с собой – обратное выяснилось лишь при плановой проверке газовой службы. В неотапливаемой из-за неуплаты коммунальных услуг квартире обнаружили брошенного мальчика. Он был близок к той грани, когда помочь уже невозможно. Ребенком занялись медицинская и социальная службы. Злату нашли в одной из больниц Твери, где она находилась после неудачной попытки суицида. Отказ от ребенка подписала сразу, не думая, просила лишь указать его имя – Дамир. Предприняла повторную попытку уйти из жизни через четыре дня. Успешно.
Родственники девушки присутствовали на ее похоронах и видели мальчика в доме малютки. Ими так же был подписан отказ от усыновления из-за непригодных жилищных условий и отсутствия средств и возможностей для попечения над ребенком. К тому же, они сомневались, что это именно ребенок Златы. Ольгерд получил все оригиналы подписанных документов и даже лично побеседовал с отцом девушки. Мнение мужчин относительно усыновления Дамира не изменилось.

…Такие сухие факты. Голосом, лишенным эмоций и излишних чувств, Ольгерд Павлович рассказал нам с Алексайо эту историю в один из своих визитов. Прояснились все белые пятна в жизни Дамира, и выстроился план наших действий на судебном заседании. По закону рассмотрение прошений об усыновлении должно было рассматриваться не менее пятнадцати дней, но, принимая во внимание физическое и психологическое состояние здоровья ребенка, Ольгерд добился установления сроков в рамках недели. Адвокат усыновительниц-Кареян пытался оспорить такое решение, но безрезультатно. Заседание назначили на двенадцатое июля.
Той ночью, не сумев держаться на расстоянии от малыша и легонько поглаживая его спинку, пока он спал, доверительно ко мне приникнув, я долго думала о Злате, ее жизни и принятых этой женщиной решениях. Пыталась отыскать в себе толику понимания. Придать насилию или проблемам в личной жизни вариант смягчающего обстоятельства. Проникнуть в мысли матери Дамира.
Но у меня не вышло. Маленький мальчик, совершенно беззащитный и абсолютно безвинный, обнимал меня и старался мне верить. На его щечке постепенно стала сходить та страшная гематома, начала заживать ладошка. Дамиру уже было не больно глотать, он начал тренировки с фониатором, дабы вернуть связки в норму и снова нормально разговаривать. Он возвращался к своей прежней жизни, потихоньку выздоравливая. И сколько бы не было вокруг горестей и ужасов, сколько бы мыслей не терзало, а обстоятельств не мешало, я не знаю… я не знаю, как можно решиться этой жизни его лишить. Пусть даже и тем пассивным образом, который Злата выбрала. Милосерднее было бы сразу подписать отказ от опекунства и отдать его на усыновление. Не мучить.
Я гладила Дамира и понимала, что во всей это канители ужаса, доводившего до исступления, хорошо только одно – он с нами. И мы с Алексайо в силах оградить его от всего дурного, что еще надеется покуситься на малыша. Он будет в порядке.
- Белла.
Деревянные панели на стенах и герб России над столом судьи. Выкрашенные в бежевый стены, и ровный потолок с плинтусами под цвет панелей. Наши с Ксаем стулья с высокими спинками справа от Ольгерда. И взгляд моего мужа, приметливый, возвращающий меня в день сегодняшний. В зал, где проходит судебное заседание.
Я только сейчас понимаю, как крепко под столом сжимаю пальцы Эдварда, призванные дать мне немного успокоения. Он мягко потирает мою ладонь.
- Извини, - прошу я одними губами, на одно-единственное мгновение прикрыв глаза. Открываю их, сделав вдох, собираюсь с мыслями. Пытаюсь слушать Ольгерда.
- είμαστε μαζί*, - касается меня шепот баритона. Сердце от понимания его слов бьется чуть спокойнее. Я легонько киваю Ксаю.
Ольгерд говорит уверенно и спокойно. Каждое его слово подкреплено нужным примером, верной бумагой. Каждый его взгляд на судью доказывает правдивость сказанного и обращает на свои слова должное внимание. Он не сомневается, а значит, и мне ни к чему сомневаться.
Я слежу за Ольгердом, вникая в его рассуждения. И все же на каком-то этапе не могу удержаться – смотрю на Тамару в красном платье и Агнию, в платье синем, сидящих напротив нас, за соседним столом. На их лицах немое раздражение, в пеструю массу перемешанное с разочарованием. Не знаю только, в ком.
В общей сложности Дамир находится в больнице семь дней. За эти семь дней женщины посещали его два раза – и оба без предупреждения. Первый, самый внезапный, когда малыш так расстроился и испугался, что еще долго не мог прийти в себя, ища защиты и понимания то у Ксая, то у меня. А второй, двумя сутками позже, когда мы с ним обедали. Он очень боялся, что я выйду из палаты, но я осталась. Женщины высказали свою точку зрению обо всем происходящем, попытавшись призвать к моей совести, говорили с Дамиром, отказавшимся на них даже смотреть. В итоге, по приходу Эдварда с Ольгердом, они вынуждены были уйти – «запрет на посещение ребенка ввиду его неустойчивого психоэмоционального состояния в момент их присутствия», кажется, так это называлось.
В моих всеобъемлющих размышлениях, приходящих по ночам, я ставила себя и на место этих двух женщин. Но у них смягчающего обстоятельства уж точно не было, потому как из Дамира, совершенно уникального ребенка, они безжалостно лепили нужный себе образец, разумеется, не интересуясь его мнением. Они ломали его, пусть и не так резко и явно, но ломали. А этого мне ни понять, ни принять было совершенно невозможным.
Я не чувствую сожаления и вины, глядя на них теперь. Я не могу, потому что я видела Дамира этим утром, уходя на это заседание. Он смотрел на меня, он обнимал меня, он мне улыбнулся… и за его улыбку я переступлю не один моральный принцип. Он заслуживает права улыбаться так спокойно и по-детски радостно. Уже достаточно выпало на его долю.
Ольгерд знакомит суд с преимуществами усыновления Дамира нами. У него есть фотографии дома Алексайо, отзывы его домоправительниц и социальных служб, справка с места работы, размер дохода, в конце концов. Я вижу, что постепенно выбор клонится в нашу сторону…
Но, само собой, в личностном профиле Эдварда есть одна деталь. И эту деталь не может не заметить наш оппонент, похоже, весь спектр своих действий построивший на ее наличии.
- Возражение.
Агния и Тамара недвусмысленно переглядываются, а Ксай очень тихо вздыхает. Я крепче держу его ладонь.
Адвокат женщин, невысокий лысеющий мужчина средних лет в синем костюме в полоску практически полная противоположность Ольгерду как во внешнем виде, так и в манере разговора. Его не очень приятно слушать, даже при условии, если бы он говорил не об отрицательной стороне Эдварда. А так тем более.
- У Эдварда Карлайловича, как суду, должно быть, известно, уже был опыт усыновления ребенка. Анна Эдвардовна Каллен, до усыновления – Анна Леонидовна Конеева, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения. Скончалась зимой две тысячи пятого года от превышения дозы вещества Т40.1, то есть – героина. Страдала стойкой наркотической зависимостью.
Ни на лице Ольгерда, ни на лице Эдварда не вздрагивает ни одна мышца. Я собираю силу в кулак, чтобы не прикусить губу и соответствовать им обоим.
- Вы отрицаете слова ответчика? – судья, наблюдающий за обоими сторонами, внимателен.
- Нет, ваша честь.
- То есть вы подтверждаете их?
- Да, ваша честь.
От такого глухого голоса Ксая меня знобит. Не хочу даже думать, что происходит с ним в глубине души, когда он говорит это. Снова и снова признает вину.
Ольгерд просит слово.
- Ваша честь, усыновленная моим клиентом девушка была на медицинской экспертизе – и не раз – признана эмоционально неустойчивой. Ее поведение корректировалось психотерапевтами с самого первого дня жизни у Эдварда Карлайловича, и с его стороны было сделано все, дабы помочь Анне стать полноценным членом общества. Она отказалась от продолжения получения образования и всей помощи, какая ей оказывалась, с достижением совершеннолетия.
- Девочка многим говорила, что усыновитель предлагал ей вступить в интимную связь с ним еще до достижения восемнадцати лет. Это входит в программу помощи, ваша честь? – парирует адвокат женщин.
Я вижу, что аметистов совсем чуть-чуть, на пару миллиметров, но касается нечто вроде горькой усмешки. Эдвард сдерживается, и броня его крепка, но ее все же затрагивает, сколько бы он не храбрился. Я надеюсь, что это заметно лишь мне.
- Эдвард Карлайлович не отрицает, что Анна предпринимала попытки соблазнить его. Но он никогда не поддавался на них и тем более не поощрял, не предлагал подобного со своей стороны. Я также хочу уточнить, что в том случае мой клиент был гораздо моложе, а ребенок – гораздо старше, и разница между ними, составляющая всего семнадцать лет, воспринималась Анной неправильно. Эдвард Карлайлович не состоял в браке, а его спутницу Анна принимала крайне негативно, практически не замечая ее. Эта информация подтверждена.
- Эдвард Карлайлович стал старше за годы, которые прошли, это не подлежит сомнению. Но многое ли изменилось? Его семейное положение? Ваша честь, разница между супругами колоссальная – двадцать шесть лет. Делая предложение девушке такого нежного возраста, вряд ли Эдвард Карлайлович предполагал, что она станет матерью семейства в ближайшее время. Это было бы очень смело.
Мой черед сдержаться. И у меня получается. Я смотрю на говорящего несколько снисходительно и с вежливой, легчайшей улыбкой. У него не выйдет меня задеть. Я уже столько слышала про наш брак… он не первый и не последний.
- Как по отзывам Анны Игоревны Фоминой, заведующей детским домом, где содержится ребенок, так и медсестер отделения, в котором он находится в данный момент, Изабелла проявила себя исключительно с лучшей стороны. Мальчик доверяет ей, она ведет себя максимально сознательно и верно по отношению к Дамиру, прекрасно понимая его нужды и потребности.
А что касается Анны Леонидовны, в приложении три выборки из ее личного дневника, чья подлинность была заверена. Там детально прописаны ее планы относительно Эдварда Карлайловича, ее отношению к нему, его реакция и поведение, а так же сопутствующие события.
Слова Ольгерда громом среди ясного неба врезаются в потолок зала суда. Они изумляют неготового к такому повороту событий адвоката семейства Кареян, но и меня тоже. Я недоверчиво оборачиваюсь к Эдварду. Но по его сомкнутым губам ответ итак предельно ясен.
Он дал им дневник Энн. Со всем, что в нем, со всем, что о нем… он сделал это ради Дамира. Без промедлений и каких-либо сокрытий. Переступил через всего себя. Снова.
Это может стать решающим аргументом…
Пальцами я обвожу ободок золотого кольца на его ладони. А чуть позже, когда заседание закончится, сполна выражу свое восхищение.
Суд обращается к предоставленным материалам. И ответчик, и истец берут паузу. В недолгой тишине зала мне чудится, что я слышу биение сердца Эдварда. Само собой, ускоренное донельзя.
Он на пределе своего терпения.
Разговор продолжается через три с половиной минуты.
Ольгерд, на подъеме энтузиазма, вызванного в зале появлением такого веского доказательства, задевает тему морального состояния мальчика после встречи с Тамарой и Агнией. Привлекает к делу слова Анны Игоревны. Задокументированный камерами наблюдения побег Дамира к нам в коридоре в тот день, когда женщины к нему пришли. Его реакцию и его слезы. Все, что там происходило.
Адвокат Кареян не сдается. Сперва он пробует обойти выстроенную Ольгердом логическую цепочку и предоставленные факты, затем прокладывает свой путь, довольно абсурдный, стараясь сыграть на факте двойного согласия Анны Игоревны и ее попустительства произошедшей в детском доме драке, недопущении женщин к малышу в течении этой недели, не сообщение им о его состоянии и местонахождении. На всем. В отчаянье все средства хороши – в конце снова задается вопрос о моральной пригодности Эдварда к усыновлению, его возрасте, нашем браке, Анне... мы идем по кругу. И, кажется, все это понимают.
Я не спешу ликовать и надеяться. Я никак не выражаю ничего, о чем думаю, и стараюсь особенно много не думать. Я слушаю – краем уха. Я молюсь – всем сердцем. Бог послал мне Эдварда, когда я была готова шагнуть в пропасть. Возможно, нас обоих он не оставит и сейчас… не оставит Дамира. Именно после встречи с двумя самыми дорогими мужчинами моего существования я стала верить в то, что казалось эфемерным. Потому что вряд ли без его присутствия и помощи моя жизнь была бы такой, как она сегодня.
Суд удаляется для принятия решения. Тамара и Агния уже без сокрытия смотрят на нас с Алексайо с ненавистью. Ольгерд соединяет ладони в замок, спокойно рассматривая папку с материалами дела. А Эдвард вдруг поворачивается и приглаживает мои волосы. Очень нежным и очень осторожным жестом. В его глазах слишком много, чтобы доступно выразить это. И чтобы мне до конца это прочитать.
Суд возвращается. Говорит.
И я несдержанно, облегченно выдыхаю, сжав пальцы Алексайо, когда в зале звучит фраза «Дамир Эдвардович Каллен».
Мы победили.

*Мы вместе

* * *


Я поворачиваю руль вправо – осторожно, но резко. Съезжаю с трассы.
Эдвард на переднем пассажирском сидении, отвлекшийся на свои мысли, даже вздрагивает. Взгляд его мгновенно переметывается на меня, стараясь определить причину такого поступка.
Он не понимает.
И я тоже не понимаю.
Находясь во власти и окрыляющего, и опустошающего настолько же ошеломления, я не сказала бы, что до конца отдаю отчет своим действиям. Все пройденное, увиденное, озвученное, благодарности Ольгерду – в полупрозрачной, но тяжелой туманной дымке. Оно – на потом. Оно – для более позднего осмысления. А пока мне хочется как-то выразить свою несмолкаемую, так и грохочущую радость – в сердце, теле и сознании. Мне до животного безумия необходим Ксай. Прямо сейчас.
Вот она, моя причина.
Аметистовый, пребывающий в некоторой эйфории и тихой, но все же радости от нашей победы в суде, просто не успевает мне помешать. Ловким движением активировав функцию парковки, я отстегиваю свой ремень безопасности. Страстно, не пряча лишнего подтекста, целую Эдварда. Его губы мягкие, дыхание клубничное, а пальцы, коснувшиеся моих бедер так невесомо, желаннее сейчас целого мира.
- Я люблю тебя, - оторвавшись, сбито шепчу я. Сама себя пугаюсь. – И я хочу тебя, Ксай… я так тебя хочу!..
С прежним напором, без минутки на его размышления, возвращаюсь к поцелую. Требую ответа и участия, потому что не могу себя сдержать. Раз за разом в голове образы терпения из зала суда. Сейчас у меня нет на них ни сил, ни времени. Я хочу это выплеснуть. Всю сдержанность. Весь страх. И фейерверк, не меньше, радости от столь долгожданной победы.
Обвиваю шею мужа, освобождаю его от ремня. Прижимаясь к груди в этой соблазнительной белоснежной рубашке, целую глубже.
И Хамелеон, простонав, сдается. Полноценно отвечает мне, довольно крепко сжав пальцами волосы. Я ощущаю, как трепещут его ресницы на зажмуренных глазах.
- Золото мое…
Ксай, не прекращая поцелуй, дергает рычаг движения своего кресла. Отодвигаясь назад, увлекает меня за собой. И вот позиция уже совсем другая – я на его коленях, спиной к лобовому стеклу, а запрокинувший голову, с чуть опухшими от моих поцелуев губами Ксай передо мной. Как на ладони. Весь.
Нечеловеческое обожание захлестывает меня с головой. Каждая его черточка и морщинка, каждый его вдох – предмет моего поклонения. Однажды Алексайо пытался описать мне что-то похожее, когда чувствовал это сам. Я тогда не понимала. Но зато теперь…
- Безупречно.
Я прокладываю дорожки из поцелуев по его коже, начиная со лба и торопливо спускаясь к шее. Скулы, нос, губы… мои пальцы на его ключице сползают ниже, вступая в борьбу с пуговицами одежды.
Эдвард, и разглаживая, и путая их, перебирает мои волосы. Его глаза мутнеют.
- Ты такая красивая…
Я изгибаюсь, дернув молнию на своем ребре, оголяя плечи и черное белье, которое требовалось под это строгое бордовое платье. Наслаждаюсь еще одним стоном мужа.
Эдвард останавливает мои пальцы на своем теле, подавшись вперед. Прибирает инициативу к рукам, многообещающе мне ухмыльнувшись – слегка даже дико. Припадает к груди, опуская ниже чашечки лифчика. Улыбается, когда я тянусь к нему навстречу, всем своим видом показывая, как мне нравится его близость.
- У меня никогда не было в машине…
- Все когда-то бывает впервые, - я ерзаю на его талии, требуя большего. Такие касания – это прекрасно, но сегодня я хочу и готова к гораздо большему гораздо быстрее. Это уже почти физическая боль.
- Как и все мое «впервые» - с тобой, - сладко констатирует Алексайо. Собственными усилиями, отвлекая меня терпким поцелуем, расправляется с ремнем брюк.
Я чувствую пьянящую смесь запахов – машины, Эдварда, свой. Оголенными рецепторами воспринимая малейшие шевеления воздуха, не говоря уже о пальцах Уникального, моя кожа так и пылает. И я окончательно теряю какую-то минимальную способность трезво мыслить, едва Ксай оказывается во мне. Задыхаюсь.
Это единение, которого так не хватало. Самая ясная и простая его форма, самая полная и настоящая, унимающая тревоги и сомнения. Я никак не могу выразить того, что сегодня делает со мной близость Алексайо. По-моему, это нечто из области фантастики, потому как даже в нашу знаменитую ночь с красками я не ощущала ничего подобного.
Животная жажда секса и его приятное предвкушение – совершенно разные вещи. Я не узнаю ни свои сорванные вдохи, ни быстрые, несколько захлестывающие движения, ни уж тем более аметисты, в каких так и зияет пропасть чего-то неудержимо-звериного, дикого.
Это не танец тел, не их сплетение – это секс. В самом прямом и четком понимании этого слова.
Я нуждаюсь в Ксае, а он нуждается во мне. Мы берем друг у друга то, чего не хватает, обмениваясь силой, эмоциями, энергией. Мы сбрасываем напряжение и выговариваемся – без слов. Сегодня словам для нас излишни.
Эдвард подхватывает быстрый ритм моих движений – чересчур быстрый, если принимать во внимание все предыдущие разы. Я прижимаюсь к его телу, ища поддержки, крепко держусь за плечи, скребу ногтями ткань рубашки, то и дело прикусывая губы. Я хочу быть еще ближе, я хочу, чтобы он был еще глубже. Больше тепла. Больше силы. Чтобы ничего для себя уже не осталось…
Вероятно, мы слишком долго терпели – все злоключения с Дамиром и тем, что готовил суд, вышли на первый план, отодвинув жизнь по ту сторону двери спальни на задний план. Мы с Эдвардом редко думали о сексе по той простой причине, что постоянно были либо с Колокольчиком, либо в окружении незнакомых людей и чертовой больничной обстановки.
Так что теперь, в несчастной машине моего Аметиста, мы сполна забираем причитающееся себя друг от друга – никто не против.
Ксай рычит, двигаясь яростнее. Черты его лица заостряются, а ресницы снова дрожат.
Я забираю себе его губы, делая с ними то, что мне заблагорассудится, в такт его толчков. Целую, покусываю, лижу… и ухмыляюсь на гортанный звук, что это вызывает.
Пальцы Эдварда держат мои бедра, помогая себе, а мои по-прежнему на его спине, все еще ищущие поддержки.
Но в момент кульминации наши ладони встречаются – я накрываю пальцы Эдварда своими, полноценно отдавая ему все то, что он только может захотеть. А Ксай очень глубоким поцелуем впивается в мою шею – над пульсирующей венкой я чувствую его губы.
Я вскрикиваю – и не хочу стесняться этого – когда внизу живота становится максимально горячо. Диафрагма мужа ходит под моей грудью. Он сжимает зубы, задерживая воздух, сладко жмурится.
Нас бьет одна общая дрожь.
Реальность возвращается медленно и неохотно, давая как следует понежится в этом резвом беспамятстве.
Я обнимаю Алексайо, все свое внимание уделяя его шее и поглаживая ребра. Ксай, откинувшись на спинку своего кресла, довольно усмехается. Обводит контур каждого из моих позвонков.
Мы оба очень часто и сбито дышим, не предпринимая особых попыток выровнять дыхание. Запотевшее стекло машины красноречиво говорит о том, как нам было хорошо.
Спустя какое-то время на смену сносящему с ног удовольствию и всему, что было после него, включая то удовлетворение, где нет места ничему, кроме сладких воспоминаний, приходит нежность.
Эдвард опять гладит мои волосы, убирая их с лица, и опять в его чертах вся доброта мира. Он любуется мной, даже не скрывая.
- Я боготворю тебя.
От него это звучит так твердо и искренне, что не возникает и малейших сомнений в уместности. После близости Эдвард не сдерживает себя, и эмоции его, и слова, что хочет сказать, все запросто вырываются наружу. Максимальная откровенность.
Я наклоняюсь к Алексайо, приникнув свои лбом к его.
- Ты – мой Бог. Ты даришь мне счастье.
Эти знакомые слова из песни… и такой близкой, и такой далекой. Нашей. Как и все, что теперь тоже является нашим. Ведь этим днем раз и навсегда изменилась вся наша жизнь.
- Мы с ним больше не расстанемся, - счастливо и точно в такт моим мыслям неожиданно произносит Ксай. Взгляд его светлеет и наполняется еще большей, концентрированной нежностью. Я завороженно наблюдаю за ее блеском в радужке.
- И мы скажем ему об этом совсем скоро, - мечтательно выдыхаю, ухмыльнувшись своему и не снятому, и не одетому больше платью.
Эдвард не краснеет, как тысячу раз прежде, от этого вида. Наоборот, он с хитрым удовольствием еще несколько раз целует мою грудь.
- Я думаю, нам сперва нужен душ… но затем – обязательно.
Я посмеиваюсь, всем телом, как следует, устроившись на Эдварде. Не оставляю свободного пространства.
- Как скажешь, Уникальный.
Он разминает мою спину, зарывшись лицом в волосы. Не хочет двигаться, и я не хочу. Нам очень уютно в этом маленьком теплом коконе, созданном неожиданно, но так к месту. Я теперь обожаю эту машину.
Я кладу голову мужу на плечо, а Ксай в защищающем жесте накрывает пальцами мой затылок. Дает нам обоим время для достаточного отдыха и совладения со своими чувствами. Время проникнуться ситуацией, насладиться.
Пальцы Хамелеона бархатно и тепло прикасаются к моим локонам. Мне чудится, что даже они уже любят и чувствуют родные руки.
…Черные, черные волосы. И голубые глаза.
- Нам пора ехать, - спустя десять минут взглянув в мирный, удовлетворенный и такой поистине счастливый аметистовый взгляд, шепчу я. Широко улыбаюсь. – Наш Колокольчик ждет, папочка.

В русско-греческой семье происходят перемены. Буду рада каждому, кто заглянет на форум. Спасибо за прочтение, комментарии и ожидание.


Источник: https://twilightrussia.ru/forum/37-33613-110
Категория: СЛЭШ и НЦ | Добавил: AlshBetta (26.05.2018) | Автор: AlshBetta
Просмотров: 790 | Комментарии: 31 | Теги: AlshBetta, русская, Дамир, LA RUSSO, Бельчонок и Ксай


Процитировать текст статьи: выделите текст для цитаты и нажмите сюда: ЦИТАТА








Сумеречные новости, узнай больше:


Всего комментариев: 31
0
31 викуньля   (19.06.2018 18:27)
Большое спасибо

0
29 Лана5655   (01.06.2018 20:05)
Огромное спасибо за главу!!!!!

0
30 AlshBetta   (03.06.2018 09:15)
Спасибо за прочтение!

0
25 natik359   (29.05.2018 23:29)
Ох! Борьба была ожесточенная, но они победили, и теперь их семья стала больше! Осталось дело за малым сказать Дамиру! И пусть будет не легко, но вместе они справятся со всем!

0
28 AlshBetta   (30.05.2018 22:45)
Дамир очень ждет вестей...
Все, что будет дальше - лучшее, что могло быть. Каждый понимает. И каждый готов. Они друг друга любят и в этом их сила)
Спасибо!

0
24 hope2458   (29.05.2018 20:47)
Спасибо! Так много эмоций после прочтения главы! Безумно жаль маленького Дамира, голубоглазого Колокольчика, такого одинокого, никем не любимого до той Богом данной встречи с Беллой и Эдвардом. Как хорошо, что больше он не будет одинок, что у него появится семья, в которой будет царить любовь и у которой будет такой нежный, верный и самоотверженный защитник - Алексайо. Он так много сделал для того, чтобы победить в суде, переступил через собственную боль и стыд, сделав достоянием гласности самые сокровенные и нелицеприятные подробности истории с Анной. Я рада, что Эдварду и Белле удалось победить. Эта победа - огромный жизненный стимул. Надеюсь, она будет не последней.

0
27 AlshBetta   (30.05.2018 22:44)
Одиночество в детстве приводит к непоправимым последствиям в будущем, боли, разочарованиям, очерствению. Дамир спасся от всего, что ждало его после приютской жизни, и спасся в лучшем направлении, попав в хорошую семью. Его любят. Он нужен. Это поможет. И Ксаю в том числе, для него ведь так важно ощутить себя папой smile
Эдвард не смог бы поступить иначе, не открыв все карты, включая дневник. На кону была судьба ребенка, а его стыд и боль... меркнут. Всегда все меркнет, если кому-то нужна помощь. Белла поддержала мужа и смогла (и еще не раз сможет) отблагодарить. Но лучшая награда, все же, придет от Колокольчика. Когда он счастливо улыбнется, узнав, что теперь его родители - официально - Белла и Ксай. Победа smile
Спасибо за прекрасный, прочувствованный отзыв, было очень здорово его получить!

0
23 Ayia   (29.05.2018 15:32)
ОГРОМНОЕ СПАСИБО ЗА ГЛАВУ!!! Как всегда я в восторге ) спасибо что показали то что твориться у Колокольчика внутри. Естественно мне ооооооочень хочется продолжения, которые я с нетерпением жду!!!

0
26 AlshBetta   (30.05.2018 22:41)
Спасибо за ваш отзыв.
Внутри Дамира такая же Вселенная, как и у всех в семье с фамилией Каллен. Погружение лишь начато. wink

+1
13 Nata2784   (28.05.2018 10:38)
Бедный ребенок - а на самом деле таких много...
Система в которую они попали и бездушные люди, утоляющие лишь свои желания и потребности, убивают в них все наивное, светлое, мечтающее - все что присуще детям...
Кому повезло больше Дамиру или Эдварду с Беллой - сказать трудно - на мой взгляд это подарок для всех них...
Теперь будут "отогреваться" все вместе - им всем нужен этот "костер"

0
14 AlshBetta   (28.05.2018 20:02)
Вместе - теплее. wink Жизнь Эдварда и Беллы кардинально менялась несколько раз. Этот - очередной, но последний ли? Дамир осветил их существование, а они сделали счастливым его. Во благо друг другу, с доверием друг к другу и любовью, что очевидна, у них все получится biggrin
К сожалению, это так, не всем детям везет и многие в силу определенных обстоятельств обречены... здорово, что кому-то удается прорваться sad
Спасибо за прекрасный комментарий!

0
12 Svetlana♥Z   (27.05.2018 21:17)
Спасибо за продолжение! happy wink

+1
15 AlshBetta   (28.05.2018 20:02)
Благодарю)

0
11 pola_gre   (27.05.2018 18:29)
У них получилось! Теперь их трое smile
Теперь бы еще своего - и догонят Натоса biggrin

Спасибо за продолжение!

0
16 AlshBetta   (28.05.2018 20:02)
А может и перегонят cool
Спасибо.

0
10 робокашка   (27.05.2018 17:24)
бились в прямом смысле этого слова

0
17 AlshBetta   (28.05.2018 20:02)
И не напрасно. Цель того стоила.

0
9 Dunysha   (27.05.2018 14:38)
Ох я надеюсь эти Тамара и Агния не решаться на похищение ребёнка?
А так я очень рада что суд был в пользу наших героев теперь и у них настоящая семья.
PS может секс в машине будет решающим и результативным ? wink

0
18 AlshBetta   (28.05.2018 20:03)
Это будет уже совершенное преступление, но принимая во внимание их анамнез...
Папа и Мама должны (и смогут, наверняка) Дамира защитить. Он больше никогда не будет один. Семья biggrin
Пы.сы. все может быть wink

0
8 Twilighter_anetta   (27.05.2018 14:09)
Радует, что именно наши герои хотя это было трудно. Теперь у Дамира будет та семья, которую он заслуживают. Осталось рассказать об этом Эммету. Будет интересна его реакция.

0
19 AlshBetta   (28.05.2018 20:04)
Эммет не поверит своим ушам наверняка)) Эдвард зарекался никогда больше не брать детей... хотя, и женится он по любви тоже зарекался biggrin cool

0
7 Aminka_20   (27.05.2018 13:25)
Супер!очень нравится!

0
20 AlshBetta   (28.05.2018 20:04)
Спасибо.

0
6 Ice_Angel   (27.05.2018 07:29)
Какая хорошая глава получилась! Прям радостно за нашу парочку!! Они это заслужили, будем надеяться что и дальше все будет только хорошо и еще лучше!!!
Спасибо!!!

0
21 AlshBetta   (28.05.2018 20:04)
Каждый привнес что-то в эту семью. И она зацвела)
Благодарю!

0
5 Котенок1313   (27.05.2018 05:08)
Большое спасибо за главу, так радостно за них wink

0
22 AlshBetta   (28.05.2018 20:04)
Спасибо за прочтение!

+1
2 NJUSHECHKA   (26.05.2018 23:09)
Спасибо

0
3 AlshBetta   (27.05.2018 00:57)
Спасибо за прочтение.

+1
1 FaNATKA3178   (26.05.2018 19:17)
Они - молодцы!!! Теперь у мальчика есть любящая семья!
Огромное спасибо за главу!!! Столько эмоций и переживаний!!!

0
4 AlshBetta   (27.05.2018 00:57)
Судьба бывает благосклонной. Может - не последний раз.
Спасибо вам.

Добавь ссылку на главу в свой блог, обсуди с друзьями







Материалы с подобными тегами: