Планирую петь и своим детям однажды

Просто нажать на кнопку.
Одно легкое обыденное движение. Сколько тысяч раз я уже поступала так, сколько раз еще подобное сделаю. Никаких сложностей. И не должно быть никаких барьеров.
Я готова. Я выдержу. Я хочу.
Устало, чуть ли не всхлипом, упираюсь лбом в ровную стену балкона. Летняя прохлада приятно остужает пылающую кожу, помогает собрать остатки решимости, обрывки храбрости и разносортные мысли в одно целое. И переступить, наконец, тот порог, что столько лет не дает покоя.
Я не знаю, почему так боюсь. Это иррационально и, по меньшей мере к моему новому статусу – мамы – бессмысленно. Однако закрывать глаза на правду мне удается лишь в присутствии Эдварда. Он понимает все без лишних слов и близко к сердцу это же принимает, и я, заботясь о нем, не могу иначе. Но Эдвард сейчас в душевой, плеск воды отделяет его от меня глухой стеной, никакой вероятности его внезапного появления. И у меня все меньше времени нажать на кнопку…
К черту.
Я делаю глубокий, резкий вдох. Захлопываю дверь балкона и одним касанием, таким же резким, активирую звонок.
…Эти гудки длятся вечность. Сперва – соединяющие, затем – ожидающие.
Первый.
Второй.
Третий.
- Изза?
Я сжимаю пальцами перила балкона, заставляя кожу побелеть. Хотела бы, чтобы мой голос звучал так же твердо, как этот металл на ощупь. Никто давным-давно так меня не называл. И никто кроме него уже не будет.
- Здравствуй, Рональд.
Ну вот, самое сложное уже свершилось – он ответил, я поздоровалась. Определенная точка невозврата, слава богу, за спиной.
Я пытаюсь успокоиться. За стеной слева от меня, в своей спаленке, своей уютной маленькой кроватке спит Дамир. Я вижу его окно со своего ракурса, приоткрытую форточку, москитную сетку. Я стараюсь представить его запах и мирное выражение лица, чтобы самой состроить такое же. Я изменилась со времени последней нашей с отцом встречи. Он должен это понять.
- Я рад слышать тебя, Изза, - я чувствую рассеянность в его тоне, но она очень быстро сменяется на вежливую деловитость. Ронни так же говорил со мной в своей резиденции в июне. Пытался показать, что тоже изменился.
- Я рада, что ты ответил. Ты ведь понимаешь, почему я звоню?
Получается. Голос не дрожит, не обрывается, нет никаких запретных ноток – я даже дышу ровно. Все хорошо, Белла. Это всего-навсего человек, благодаря чьей сперме произошло твое рождение. Большего, даже если хотел, дать он не смог.
- Я бы очень хотел надеяться на лучшее, дочка.
Я впиваюсь ногтями в свою ладонь. Неожиданное слово-табу, которого никогда не слышала, ломает все более-менее выстроившееся общение. Он специально?..
Нет-нет-нет. Тихо. Просто тихо.
- Зачем ты прислал игрушку? – спрашиваю жестко, как и хочу. Без поблажек на милые беседы, снисходительности и абсолютно игнорируя посыл, чтобы называла его «отец».
Эта большая картонная коробка с золотой лентой и содержимым внутри, доставившим Дамиру радость (из-за некоторого упущения Рады и Анты, распаковавших для него игрушку до нашего возвращения), не взялась из параллельной реальности. Я уже говорила Эдварду, я жаловалась ему, что Рональд делает все без нашего ведома… и какими-то чертовыми обходными путями. Мне надо выяснить, ради чего. Я столько лет жила без защиты. Но теперь я сама в состоянии защитить и себя, и своего сына.
- Мне казалось, дети любят игрушки, Изза.
- Я не говорила тебе, что в моем окружении есть дети.
- Но ведь они есть, - Рональд мягок, произносит слова осторожно, зато уверенно. Он идет по минному полю, но он сапер. По крайней мере, таковым себя считает.
Хватит бродить по кругу.
- Я хочу понять, как ты смог узнать о мальчике? Я не говорила даже Розмари.
- Эту информацию несложно отыскать, ты можешь мне поверить. И я рад, что я о нем узнал.
- Если я звоню тебе, значит, я не рада.
Рональд, похоже, тоже вздыхает. Только тихо. Его голос звучит в трубке явнее и проникновеннее. Меня пугает такое звучание голоса, что прежде вызывал лишь болезненный трепет.
- Изза, интернет пестрит материалами с «Жуковского» авиасалона и статьями о триумфе самолета современности. В New York Times есть статья об авиаконструкторе, изменившем мир заново. Там несколько фотографий.
Ночной воздух наполняется холодными нотками. Лес практически не шумит, а вот облака ощутимо давят, затягивая небо. Совсем скоро будет полная мгла и звезды станут ярче. И вместе с их усилившимся светом ко мне придет понимание обыденной реальности.
- На фотографиях были мы, - констатирую я. И тут же все вспоминаю: фотографов под и над нашей трибуной, тех, чьи объективы изначально были сосредоточены на ней, подготовку интервью для какого-то русского журнала, где я, Эдвард и Дамирка украсили одну из страниц.
- Ты прекрасно выглядишь, Изабелла. Красивая, молодая, уверенная в себе женщина. И теперь в новом статусе.
Тысяча колючих снежинок въедаются мне в кожу. Я слышу это и впервые так откровенно на отца злюсь – не боюсь, не трепещу, не ненавижу. Здоровое человеческое чувство ярости – и только.
- Рональд, моя семья – это моя семья. Я не давала тебе никакого права вмешиваться в нашу жизнь. Я только выслушала тебя однажды – и на этом все.
- Я не смог остаться в стороне. Ты усыновила чужого ребенка и сделала его счастливым, Изабелла, его глаза горят на этих фото! А я не смог сделать счастливой родную дочь.
Все это слишком. Для сегодняшнего дня – уж точно.
Я молюсь, чтобы в тоне набралось достаточно твердой решимости.
- Отныне – и это первое и последнее предупреждение, Рональд, - без моего разрешения ни одной игрушки, ни одной открытки, ни одного намека на твое существования для Дамира не будет. Я не хочу этого. Я тебя не простила.
Сказать вслух тяжелее, чем это казалось в мыслях. Ронни всегда был для меня фигурой, возвышавшейся над землей. Диктовать ему условия, говорить о своих правилах и ожидать, что будет их выполнять, выглядело невозможным и очень опасным делом. Только вот теперь мне все равно. Эдвард показал мне, что можно любить вопреки всему и безо всякого ожидания какой-то отдачи. Любящие люди не причиняют столько боли намеренно. Любящие люди не ранят тебя с периодичностью в каждые пару часов на протяжении десятков лет. И, к сожалению для них или к счастью, забыть об этом часто невозможно. При всем желании. А уж простить…
На том конце пару секунд тишина. Я даже думаю, что он отключился, но голос возвращается. Мрачнее и… ниже.
- Меня нельзя простить, Изза, я не глупец и я это знаю. Но я восхищен и горжусь тобой, даже если тебе не нужно это или попросту ты в это не веришь. Дамиру повезло.
Дамиру. Я хочу заплакать – как девочка, черт подери. Он знает его имя!
Я вспоминаю себя. Свои ночи, свои крики, кошмары, свой ужас и полнейшей отсутствии теплых эмоций, поддержки, защиты от Свона. Он будто сживал меня со свету. А сейчас произносит имя моего маленького ангела. Так, будто имеет на это право.
- Ты прав, мне это не нужно. И Дамиру, несомненно, тоже. Он никогда про тебя не узнает, а ты никогда его не увидишь. И если ты еще хоть раз, хоть один маленький раз напомнишь о себе… Рональд, я окончательно вычеркну тебя из своей жизни. Ничего не будет.
Он расстроен, но не обречен. И меня эту пугает.
- Я понимаю, дочка.
Язвительность. Где моя чертова язвительность? Где моя грубость?.. Неужели он меня сломал?
- Замечательно. Тогда у меня все. До свидание, Рональд.
И я кладу трубку. Первой.
Тяжелый шар концентрированных эмоций в груди разрастается в районе легких. Сладить с ним практически невозможно, но я борюсь – хотя бы потому, что Рональд не стоит моих стенаний. Я выплакала о нем слишком много слез. Я не пролью больше ни одной – не заслуживает. Сколько бы таких шагов навстречу не делал, как бы меня не называл, на что бы не надеялся. Если однажды я прощу его – пусть и звучит мифически, пусть и не могу поверить – по своей воле. Меня не больше ни к чему не принудят. Не он.
Возникает побочное, детское желание пойти к Эдварду. Оно почти часть меня, всегда, когда плохо или больно, всегда, когда нужна поддержка, я хочу к нему. Обнимать и чувствовать, что кому-то все это нужно. Все, что я из себя представляю. Умом понимаю, как это выглядит, умом понимаю, что это несправедливо по отношению к нему, сколько бы не уверял меня, что ему лишь в радость. Эдвард мое вдохновение, но ведь и я хочу быть для него тем же. Мне стоит поучиться взрослому поведению хотя бы в таком вот перешагивании себя. Порой это полезно.
Я сжимаю перила, все так же, как вначале, кладу телефон на подоконник, жадно дышу ночным лесом. И все-таки, к чертям все, плачу, потому что горячие слезы не так сложно почувствовать на холодной коже, в горле першит, а соленая влага жжется. Это естественная реакция, бывшая моей защитой столько лет, никуда не делась.
Я маленькая девочка в общении с Рональдом, что бы из себя не строила. Я не знаю, как это изменить. Неужели все свое существование я так и буду подспудно его бояться?.. И испытывать все это раз за разом, набрав ему на пару минут?
Могу ли я гордиться тем, что сделала? Как говорила, держала себя? Грубо или наоборот? Недостойно или наоборот? Правильно или?..
Не могу на этом балконе. Отпускаю перила – болят пальцы – иду в комнату. Ровняю дыхание под звук мерного плеска воды. Здесь невдалеке мой Ксай. Мой Ксай меня любит, по-настоящему мной гордится, он защищает меня и делает все, чтобы я, наш Дамир были счастливыми. Здесь моя семья, здесь я нужна, здесь я в безопасности. И плевать, что где-то там за океаном существует Рональд, его неумелые признания и подарки в честь того, чего мне не понять.
Мне повезло быть с теми, кого я люблю, потому что я умею это ценить.
Его судьба – мир – жизнь – рок – наказали заслуженно. Он не ценил маму. И меня тоже.
Я теперь не обязана ценить его.
Ох, боже мой. Пусть это будет так.
Сажусь на кровать, медленно разглаживая микроскопические складочки фиолетового покрывала. Афиняне глядят на меня с высоты картины и будто бы одобряют это умиротворяющее действие. Они заняты обсуждением истин и философствованием о проблемах мироздания, но порой всем нужно переключаться. Это делает нас людьми – неважно, той эры или этой.
В какой-то момент мне приходит мысль постучаться к Ксаю, раз он еще в душе, и насладиться временем в душевой совместно. Однако здравый смысл обрывает эту идею. Я не хочу, как в те далекие времена заглушать боль от разговора с отцом, мыслей о нем, о прошлом – сексом. Я хочу любить Эдварда сполна, как он того заслуживает, без единой лишней эмоции. Не напитываться за его счет, а отдавать ему свои. Наслаждаться. Так будет правильно.
Ксай появляется из ванной в своих пижамных брюках, на ходу вытирая голову махровым синим полотенцем. С любопытством встречает мою задумчивую позу посреди постели.
- Ты очень красивый.
- Спасибо, моя радость.
Эдвард усмехается, подарив мне самую прекрасную свою улыбку. Довольную.
И я понимаю, окончательно отпустив все лишнее, что я дома.