— Так о чём же вы хотите со мной поговорить? — спросил Эдвард, убедившись, что переживёт эту поездку без происшествий.
Аро с иронией взглянул на него и произнёс:
— Я хочу, чтобы вы решили, жить вашей бывшей жене или умереть.

На парковке стоял алый как кровь «Мазерати», на котором из всех, кого знал лейтенант Эдвард Каллен, мог ездить только один-единственный человек.

- У нас с тобой никогда не будет раздельных спален.
Эдвард удивленно оборачивается, озадаченный моей фразой. Не скрывает своего изумления, усмехнувшись. Но глаза очень добрые.
- Что-что, Schönheit?
- Не хочу никаких раздельных спален.

Каспиан здесь. Как всегда – вышколен, безупречен, вежлив. Я не могу смириться, что продолжает называть меня на «вы», но Каспиан настаивает.
- Здравствуйте, Каспиан. Что происходит?
Он смотрит на меня внимательно с долю секунды. Как будто оценивающе. Ветер, отнюдь не весенний, треплет его короткие волосы. Расстегнуто у Каспиана пальто.
- Я не должен вам этого говорить и не должен был приезжать сюда. Однако я отвез мистера Каллена в дом на Мюггельзе... три часа назад. И с тех пор я не могу с ним связаться.

- Я вижу, что тебе страшно – и это нормально, испытывать страх. Фабиан, мы пройдем через все вместе. Истинная сила не в том, чтобы отвернуться, когда страшно, а в том, чтобы пройти это, идти вперед, если нужно. Вопреки этому страху.
- Кому нужно?.. – сглатывает Фабиан. У него сильнее дрожат руки и он прячет их за спину.
- Тебе. Всем нам.
- Тебе, - в глазах отца вспыхивает темный огонек и Фабиан видит, что попал, сглатывает снова, чтобы договорить, - это нужно тебе, папа. Ты хочешь ее наказать.

- Ты не поможешь мне? – вздернув голову, серьезно, почти по-деловому спрашивает Фабиан.
- Я всегда на твоей стороне, ты ведь знаешь.
Фаб отступает, отдаляясь. Ненавязчиво, но покидает наши объятья – те, о которых так молил сам. Все лицо его сведено от сдерживаемых слез.
- Но этого недостаточно, чтобы остановить все, да?

— О, лейтенант Каллен! — услышал он голос сержанта Янг. — Вы вовремя! Мы как раз получили футболки!
— Какие ещё футболки? — осведомился Эдвард и, повернувшись, обомлел.
На Эмили Янг вместо обычной однотонной была футболка с большой белой надписью «Я морпех, а не принцесса Жасмин».

- Тревор, - папа, встревоженно наклонившись к нему, зовет Фабиана доверительно, но громче, чем нужно. Видимо, какое-то время он ему не отвечает. – Тревор, сынок, ты что? Что такое?
Он совсем сонный еще, но эту сонливость снимает как рукой.
Фабиан облизывает губы, совсем сухие. Чувствует кровь. Папа ее видит.
- Иди сюда, - он силой убирает его руки от лица, от шеи. Забирает себе, почти поднимает, пытаясь оценить масштаб бедствия, - что ты сделал? Ты что-то сделал? Тревор, скажи мне.

- Мне очень жаль, Schönheit, что я дал тебе повод так думать. Я буду стараться стать лучше.
- Не надо, - отрезаю я. - Не надо «быть лучше». Эдвард, никто не идеален, я не идеальна, я не хочу, чтобы идеальным старался стать ты. Не надо. Просто останься со мной. Выбери меня, если ты готов, и останься. Я выбрала вас, я с вами, с тобой и детьми, что бы ни произошло. Вы можете быть во мне уверены. Ты можешь. И я хочу... я очень хочу, Эдвард, пожалуйста, знать, что я тоже... могу. Что даже ради моего блага ты никогда не оттолкнешь меня и не оставишь. Пожалуйста.

Элис приникает спиной к кухонной тумбе.
- Vati точно стал сдержаннее с тобой, Изз. Я бы не решилась привести Эммета раньше.
- Мне кажется, Эммет не из робкого десятка.
- Это точно. Он признался мне, что уважает папу. Потому что тот не позволит никому причинить мне зло.

- Он сразу ему поверил? Эдвард, - спрашивает Розали.
- Да.
- И сейчас Фабиан... как он?
- Учится жить дальше. Ему легче.
У Розали пепельный, мрачный взгляд. И бледные губы, когда говорит:
- Моему сыну двенадцать лет. Он на три года младше Фаби.
- Я понимаю, Роз.
- Это мог быть мой сын.

Ещё год назад она была обычной школьницей из маленького городка Форкс в штате Вашингтон. А сейчас сидела вся в крови у затухающего костра в афганской пустыне с винтовкой в руках и готовилась к самой важной схватке в своей жизни.

— У вас ещё всё впереди. Оглянитесь. Может быть, рядом уже есть девушка, на которую вы никогда не обращали внимания, — Чарли залпом выпил стакан сидра. — Вот, например, ваш медик. У неё приятный голос.
— Она встречается с моим штаб-сержантом, — сказал Эдвард. — А с другими девушками на базе у меня вряд ли что-то получится.
— А как же Белла? — осведомился Чарли, и Эдвард поперхнулся сидром.

Я поднимаю голову, тянусь к нему навстречу за поцелуем и Эдвард с чувством отвечает мне. Чуть глубже и чуть медленнее, чем обычно.
- Знаешь, в какой еще реальности я бы хотела оказаться?
- М-м?
- Где ты – учитель немецкого, Эдвард.

- Schönheit!
Я бросаюсь ему на шею, оставив где-то позади сдержанность и осторожность. Не могу насмотреться и никак себя не останавливаю.
- Эдвард!
Falke ловит меня, в нем я не сомневаюсь, но все равно обнимаю обеими руками очень крепко. Он не глядя бросает на пол свою дорожку сумку.

Фабиан вздыхает.
- Я не спрашивал раньше. Ты можешь не отвечать, если не хочешь.
- Ты все можешь спрашивать.
- Это немного... личное.
Он поглядывает на меня из-под ресниц, несколько смятенно. Мое чудо.
Но я внимательно его слушаю. И Фабиан решается.
- Ты хочешь детей?

Дружба Сибель с Фабианом началась внезапно, но стала неожиданно крепкой. Все в школе только и переглядывались, когда речь заходила о них. Сначала Сибель смущалась. Потом перестала.

- Она правда оставила ей записку?
- Да. На клочке от отрывного календаря.
Эта часть потрясла меня больше всего. Возможно, в попытке наложить ситуацию на мою собственную жизнь. Представить свою реакцию. Беллы. Фабиана... если бы вернувшись домой, вместо меня он застал записку, как вышло с Сибель. Емкую. Простую. Там было «Прости меня. Люблю. Мама». Четыре слова. Как в фильме ужасов.

Она отпирает дверь быстрее, чем я нажимаю на звонок. Будто бы стояла наготове. Немудрено – могла увидеть машину в одном из окон, на улице никого нет. Десять утра воскресенья – еще бы. В коридоре вьется аромат кофе, диффузора с розами и ковровых покрытий холла. Она откидывает прядь темно-русых волос с лица, и мягко, и несмело улыбнувшись.
- Здравствуй, Эдвард.
- Доброе утро, Маккензи.

- Амальфи никогда не станет безликим прибежищем туристов. Там есть душа, атмосфера. И невероятный собор. Я мечтаю показать тебе этот собор, Schönheit. Я когда-то подумал: как здорово было бы тут обвенчаться. Но тогда и представить не мог, что встречу женщину, с которой буду готов дать такую клятву.
- А теперь ты готов?..
Он поднимает мою ладонь, поцеловав ее снова. Дольше, чем обычно.
- Да, Изабелла. Теперь я готов.

Точно такая же? Один в один? Если Чарли не ошибся, значит, Белла Свон сделала себе такую же татуировку, как у него. Но зачем? Кажется, Таня Денали всё-таки ошиблась, и рядовой Свон на самом деле в него влюблена.

Я касаюсь его колена всей шириной ладони. Тревор складывает руки на груди, зажимаясь. Черты его выражает упрямство, но в глазах ничем неразбавленный страх.
- Тебе страшно?
- Издеваешься? По мне не видно?
Смотрит на меня исподлобья и жестче, чем прежде. Хочет сохранить лицо.
- Мне тоже, Тревор.

- Ты дома.
- Я не уезжал, - Эдвард с тревогой оглядывает Фабиана с ног до головы и почти сразу же идет в его сторону. – Почему ты не в школе? Кто привез тебя?
- Я сам приехал.
Эдвард осекается.
- Как это: сам?
- На S-bahn.
- S-bahn?!
- S-Bahn S7 ходит до самого Potsdam Hauptbahnhof. Я сел на ближайшей станции.

Оба младших Каллена с удивлением встречают пустующее место Эдварда.
- А папа?..
- Папа сегодня побудет дома.
Я ставлю перед ними тарелку с панкейками. Фабиан видит меня насквозь.

Каллен натянуто, мимолетно улыбается. А потом обнимает меня обеими руками, развернув к себе.
- Я допускаю, что нам стоит отложить помолвку, Schönheit.

- Я хочу, чтобы у нас были дети.
Его пальцы замедляются на моих прядях. Взгляд становится внимательным и осмысленным, немного мерцает в темноте. Эдвард как будто бы застывает, прислушиваясь.
- Правда?
- Да. Я хочу, чтобы дети у меня были только от тебя.

- Итак, мальчики, расскажите мне, только честно: рады скорой свадьбе?
- Мама.
- Изз, ну ради бога, дети тоже ужинают с нами, пусть поговорят, - останавливает меня она, - всегда учит вас жизни, мальчики, м-м? В стиле моей Иззы.
- Белла совсем не учит нас, - хмурится Гийом, вздернув подбородок, - она – добрая.
- Детскую любовь можно купить. А вот подростковую заслужить не так просто, да, Фабиан? – не сдается мама, - что ты скажешь? У нас круглый стол – буквально. Любое мнение приветствуется.
- С Беллой нам всем повезло, - кратко говорит Тревор.

- Дети – здесь?..
- Мы живем вместе.
Рене изгибает бровь, но старается не показать слишком сильного удивления. А потом понимающе, с сочувствием выдыхает.
- Ты крепче, чем я думала, Белла. Чужие дети.
Они мне роднее многих близких людей, мама, думаю я. Но вслух говорю другое.
- Мы хорошо ладим.
- До свадьбы вам бы точно стоило. Потом отправишь их в Boarding School. Лондон? Белфаст? В Европе такое любят.

- О чем ты думаешь?
- О том, что завтра – шестнадцатое февраля.
Он хмыкает, нехотя улыбнувшись моему запалу.
- Сорок третий по счету вторник?
- Не говори мне, что возраст тебя тревожит, Эдвард.
- Скорее, твой энтузиазм на этот счет, - вздыхает он. – Вот настанет день и перестану я тебе нравится, Schönheit. Что будем делать?

- Я никогда не спрашивала... что ты подумал обо мне, когда впервые увидел?
- Что ты не отсюда. Особенная.
- Я так выделялась рядом с твоим «Порше»?
- Искрилась жизнью, свободой, интересом... тебе было интересно, Schönheit, тебе было любопытно. Да и мое самолюбие не осталось в стороне – ты ведь выбрала мой автомобиль!
- Уже тогда была готова только твое и выбирать, Эдвард. Только тебя.
Он целует мои волосы.
- Я надеюсь, ты поступишь так еще один раз.
И отпускает, чего никак не ожидаю, отступив на полшага назад.

- Скажи мне сам, если у тебя кто-то появится.
Хочу, чтобы это было озвучено. Эдвард изумленно моргает, отвернувшись от стола.
- Что, Schönheit?
- Если у тебя кто-то появится – или когда. Скажи мне сам. Я хочу узнать это от тебя, Эдвард. Не из светских хроник.

Калеб находит Розали на диване в гостиной. Она с отстутсвующим выражением лица раскладывает по маленьким кучкам одежду Лиззи. Платьица – к платьицам, белье – к белью, а кофточки, что уже малы их принцессе, откладывает к подушкам. Методичные действия ее успокаивают, Калеб знает. Если Роз самозабвенно занимается домашними делами, что-то тут нечисто. Это ее обезболивающее. Это значит, что Роз безумно больно.

Ещё несколько секунд Белла лежала неподвижно, а потом осторожно приподняла голову и открыла зажмуренные от страха глаза. Но всё равно ничего не увидела — мир вокруг расплывался и дрожал, как будто она была пьяной или под наркозом.