Она спала беззвучно, напоминая о том, как смотришь на ураган; серьезное спокойствие. Когда вокруг все двигалось, она оставалась такой же спокойной. Она всегда была совершенно неподвижна, и это было одним из многих качеств, которые сделали ее хорошим напарником, потому что война, даже если она громкая и хаотичная, была ничем.

Это была игра неподвижности, мир тишины. Фигуры перемещались в темноте, пересекая границу, но возвращаясь прежде, чем кто-нибудь мог увидеть их, ведь на рассвете, когда вставало солнце, если бы оказалось, что они сдвинулись хоть на миллиметр, они были бы уничтожены.

Это был мой мир – бесконечная игра в шахматы в кромешной темноте.

И, дьявол, она никогда не менялась. Практически не менялась. Хотя тишина стала другой, после того, как целые города рухнули на землю. Не думаю, что любой мужчина – любой солдат – мог отрицать то, как порой было страшно, потому что когда-то в этой тишине наступали паузы. Если был шум: будь то выстрелы или голоса – это означало, что мы были не одни, мы были в хорошей компании.

Мужчины, которых я знал как свою семью, начинали рассказывать о своих женах и детях, освобождая нас от страшного напряжения, которое повисало в тишине. Их голоса дарили комфорт, словно колыбельная, единственно доступная взрослому мужчине, такому как я. Я мог бы собрать воедино их разговоры, как головоломки без краев. Их слова умели смысл для меня, и я находил успокоение в их.

Но после взрывов? После всех смертей?

Стало ясно только то, что смерть – это бесшумный вакуум, который не дарит тебе колыбельную приглушенным шепотом. Только случайный ветер даровал шорох листьев или высокой травы, которая нас окружала. Иногда это заставляло меня нервничать, заставляло задуматься, что возможно сейчас нас мы будем обнаружены, но когда тишина продолжалось, я понимал, что мы одни.

Мы всегда были одни.

И этого простого предложения было достаточно, чтобы свести с ума сильного человека, и это пугало меня, но также и дарило поразительный комфорт, потому что я понял, что мне не по нраву убивать. Пока мы были одни, мое оружие оставалось на моем боку, и я мог сохранять боеприпасы для того время, когда они действительно могли нам понадобиться.

Мои пули не предназначались головам гражданских, как тем двум мужчинам из Феникса или той заблудшей душе, что напала на нас в Хьюстоне, и всем остальным, кто вставал между нами.

Ее.

Это напомнило мне о том, почему я убивал – почему те мужчины умерли. Они пытались забрать ее. Эти настойчивые мужчины, не хотели ничего кроме как обладать ею. Я знал, что они будут делать, когда получат ее. Я видел это в их глазах. Они бы обладали ею до тех пор, пока она не умерла бы. Это то, чего я не позволил бы.

Она не была чьей-то собственностью. Никто не был.

И пока я продолжаю дышать, я буду в этом абсолютно уверен.

Ее тепло около меня было обнадеживающим. Ее спокойное дыхание во сне создавало комфорт. Это напоминало мне о том, что мы доверяли друг другу. Она доверяла мне. Я доверял ей. И хотя раны на ноге зудели, и ночной воздух был холодным, эта простая истина – доверие – почти дарило чувство покоя.

Но не оно не дарило чувства отдыха.

Я не мог спать. Я должен был продолжать бодрствовать, чтобы обеспечить нашу безопасность. Это была моя миссия. Я не мог провалить единственную миссию, которая у меня была. И я напоминал себе каждый раз, когда мои глаза почти закрывались: «Она все, что есть у тебя, и если заснешь, можешь её потерять!».

Глаза жгло, они пытались убедить меня сдаться, но я не поддавался. Даже ветер, казалось, пытался подчинить меня, донося шепот, полный соблазнов. Он даже был знаком мне; голос моего первого сержанта, он смахивал на него, но я не помню, чтобы мой первый сержант когда-нибудь шипел.

- Спи, - сказал он. – Ты будешь в порядке. Она будет в порядке. Просто закрой глаза и усни. Спи. Спи. Спи.

Я стал злиться, не хотел ничего кроме того, чтобы меня оставили в покое. – Нет, я не буду! – со злобой прошептал я в темноту впереди меня. – Хватит говорить со мной!

Я схватил свой недавно убранный пистолет, медленно закипая от злости.

- Спи, - сказал голос еще раз. – Для этого тебе потребуется всего лишь один выстрел.

- Заткнись, - зарычал я, кладя палец на спусковой крючок.

- Ты же хочешь этого, - прошипел голос сквозь высокую траву.

Прохладный ветер обдул мое лицо как раз перед тем, как я закрыл уши своими ладонями. Меня потряс холодный металл «Глока», прикоснувшийся к моей щеке, и я почувствовал, что сижу, раскачиваясь вперед-назад. Мои легкие ожили с резкой болью.

- Только один выстрел, - снова услышал я, пока трава вокруг меня покачивалась, пощелкивала и свистела.

Я поднял голову, чтобы посмотреть на оружие, что держал, его очертания становились все более заметными с течением секунд. Один выстрел? Но что будет с ней, если я потрачу эту пулю на себя? Мы уже обсуждали это раньше. Смерть всегда была одним из вариантов, но она никогда не хотела его выбирать, и я не знал почему. Может быть, она боялась неизвестности, но ведь мы сталкивались с ней каждый день.

Так легко было это сделать, думал я, приставляя ствол к своей голове и мягко царапая кожу. Так легко нажать на курок и позволить смерти забрать себя, чтобы больше не удивляться тому, что каждый восход солнца может стать последним. Ей было бы лучше без меня.

Мои глаза горели, и взгляд становился размытым.

Ей было бы лучше без моего ружья и меня, вечно задерживающего ее. Я был больше опасен для нее, чем полезен.

Но…

Что случиться, если меня не будет?

Кто будет защищать ее? Кто будет сохранять ее в безопасности?

Я опустил пистолет обратно на землю, убирая палец со спускового крючка.

А потом взглянул на нее. Едва занявшийся рассвет на горизонте освещал ее формы под одеялом рядом со мной. Она была беспомощна и спокойна.

Она была моей миссией.

И я бы не подвел ее.

Уже четвертое утро я наблюдал, как темнота уступает мрачному оранжевому восходу солнца, и спрашивал себя: «Будет ли он последним?»