Белла · 16 лет, Эдвард 18 лет Всё случилось на Дне благодарения, между индейкой и тыквенным пирогом. Белла потом думала, что хуже момента выбрать было нельзя. Но, если честно, она его и не выбирала.
За длинным столом у Калленов собрались все, как бывало каждый год. Чарли в своей лучшей фланелевой рубашке. Рене с новой стрижкой, очень короткой, которую она сделала сама ножницами для бумаги после того, как посмотрела документальный фильм про парижских художниц. Карлайл, усталый и счастливый: его фирма только что выиграла первый крупный тендер в Сиэтле, торговый центр у порта. Эсми в бордовом платье, вся светящаяся. Эммет, который приехал на каникулы из Университета Вашингтона и за последние полгода стал ещё шире. Розали, девушка Эммета, которая каким-то образом выглядела как кинозвезда даже с тарелкой картофельного пюре. Элис с фиолетовыми прядями в волосах, из-за которых у Эсми в сентябре был небольшой нервный срыв.
И Эдвард.
Он сидел напротив Беллы, на своём привычном месте, через индейку. Восемнадцать лет, последний класс, без пяти минут студент. Белла слышала, как Эсми хвасталась Рене на кухне: Эдвард уже подал документы в Дартмутский колледж досрочно, на инженерное, а учитель литературы сказал, что лучшего вступительного эссе не видел за двадцать лет.
Он почти не изменился за последние два года. Только стал ещё выше, ещё холоднее и ещё невыносимее. Первая половина школы Форкса была в него тайно влюблена. Вторая половина его боялась. Учителя его обожали. Тренер по бегу умолял не бросать команду. Эдвард Каллен был лучшим во всём, за что брался.
И он по-прежнему смотрел на Беллу так, будто она была пятном на скатерти.
— Белз, передай клюкву, — сказал Чарли.
Она передала банку. Чарли победил в этом многолетнем споре, когда Эсми в прошлом году сдалась и купила сразу две банки.
— Ну что, молодёжь, — Карлайл поднял бокал. — Какие планы на будущее? Элис?
— Нью-Йорк, — немедленно ответила Элис. — Мода. Парсонс. Я уже всё решила.
— Ей пятнадцать, — простонала Эсми.
— Мне пятнадцать с половиной, мам.
Все рассмеялись.
— Белла? — Карлайл улыбнулся ей. — Ты ведь у нас тоже скоро будешь думать о колледже.
— Я ещё не решила, — сказала Белла. Это было не совсем правдой: она уже два года тайком рисовала дома. Не картинки, а дома. Фасады, планировки, разрезы. Целую папку под кроватью. Но об этом не знал никто. — Может быть, что-то с архитектурой.
— Архитектура! — Карлайл просиял. — Белла, это же прекрасно. Знаешь, если когда-нибудь захочешь поговорить о профессии...
— Архитектура, — повторил Эдвард, не поднимая глаз от тарелки.
Это было одно слово. Он произнёс его ровно и тихо. Но Белла знала этот тон, как знала скрип ступенек в собственном доме.
— Что-то не так? — спросила она.
— Нет. — Он отрезал кусок индейки. — Просто неожиданно.
— Почему неожиданно?
— Ну... — Эдвард наконец поднял на неё глаза. — Архитектура требует воображения. Смелости. Умения рисковать. — Он пожал плечами. — Я просто думал, ты выберешь что-то более... надёжное. Библиотечное дело. Бухгалтерию.
За столом стало тише.
— Эдвард, — сказала Эсми.
— Что? Я говорю, что она надёжная. Это хорошее качество.
Белла положила вилку на тарелку. Очень аккуратно.
И, прежде чем успела подумать, сказала то, что собиралась сказать позже, наедине, родителям:
— Кстати, у меня тоже есть новости. Мы с Джейкобом теперь встречаемся.
Тишина за столом стала абсолютной.
Чарли застыл с куском индейки на полпути ко рту. Рене захлопала в ладоши. Эсми посмотрела на Беллу, потом быстро, почти испуганно, на сына. Карлайл медленно поставил бокал.
А Эдвард...
Эдвард вообще никак не изменился в лице. Ни одна мышца не дрогнула. Он просто взял салфетку, промокнул губы, сложил её вчетверо и положил рядом с тарелкой.
— Поздравляю, — сказал он. — Надеюсь, он хотя бы привит от бешенства.
— Эдвард! — ахнула Эсми.
— Это шутка, мам.
— Это не смешно, — сказала Белла.
— Ну, это смотря для кого. — Он отодвинул стул и встал. — Извините. Я наелся. Эммет, подбросишь меня потом до Тайлера?
— Э-э... ага, — растерянно сказал Эммет.
Эдвард вышел из столовой. Через секунду хлопнула входная дверь.
Белла сидела, глядя на пустой стул напротив, и чувствовала, как горят щёки.
Она хотела этого. Хотела увидеть, как это подействует на него. Честно говоря, именно поэтому она сказала об этом именно сейчас, именно за этим столом, именно ему в лицо.
Только она ждала злости. Насмешки. Очередной гадости.
Не ухода.
— Ну, — сказала Рене после долгой паузы, сияя. — Джейкоб! Какой хороший мальчик. Чарли, правда, хороший мальчик?
— Угу, — сказал Чарли, всё ещё с вилкой в руке. — Хороший. Билли будет рад.
Эсми молча встала и пошла на кухню за пирогом. Белла заметила, что, проходя мимо Карлайла, она на секунду положила руку ему на плечо. А Карлайл накрыл её ладонь своей.
Как будто они оба знали что-то, чего не знала она.
· · ·
Белла · 16 лет, Эдвард 18 лет Войну, которая продолжалась после этого Дня благодарения, Белла потом называла про себя Последним годом.
Это был последний год Эдварда в школе Форкса, и он, видимо, решил провести его с пользой.
В середине декабря Эсми объявила за ужином, что Эдварда приняли в Дартмут. Досрочно. Рене расцеловала его в обе щеки. Белла сказала «поздравляю» в свою тарелку. Он сказал «спасибо» в свою.
Через три дня был зимний бал. Джейкоб заехал за ней на старом отцовском пикапе. В пять вечера они вышли из дома Свонов, Белла в синем платье, которое Элис выбирала с ней три выходных подряд. Все четыре колеса пикапа были спущены. Не проколоты, а именно спущены, аккуратно, через ниппели. Колпачки от ниппелей ровным рядком лежали на капоте. Четыре штуки.
На балу Эдвард танцевал с Джессикой Стэнли и ни разу не посмотрел в сторону Беллы, которая приехала на час позже на полицейской машине Чарли.
В феврале Белла и Джейкоб собирались в Ла-Пуш на костёр с ребятами из резервации. Вечером, за два часа до выезда, Чарли получил звонок на домашний. Кто-то очень вежливый, кто не назвал своего имени, «просто хотел предупредить шефа Свона», что на Первом пляже в эту субботу будут студенты из Порт-Анджелеса. С пивом. И, кажется, не только с пивом.
Чарли запретил поездку. Белла кричала. Чарли не сдвинулся с места. Пожалуй, первый раз в жизни.
— Кто звонил, пап?
— Не представился. Голос молодой. Вежливый такой.
Белла посмотрела в окно, на дом Калленов. В комнате Эдварда горел свет.
В марте они с Джейкобом сидели в закусочной на главной улице. Джейкоб заказал ей молочный коктейль, клубничный. Он помнил это с десяти лет. За соседним столиком сидел Эдвард с Тайлером и Беном Чейни, перед ним лежал учебник по математическому анализу. Он не поднимал глаз от страниц.
— ...и тогда Сэм говорит, — рассказывал Джейкоб, — давай, мол, на спор, кто первый доплывёт до...
— Тайлер, ты знаешь, что в некоторых штатах есть закон, — громко и задумчиво сказал Эдвард, переворачивая страницу, — запрещающий выгуливать домашних животных в заведениях общепита?
Тайлер фыркнул в стакан.
Джейкоб медленно повернулся на стуле.
— Ты что-то сказал, Каллен?
— Я говорил с Тайлером, Блэк, — Эдвард даже не поднял головы. — Про санитарные нормы. Тебя это касается?
— Джейк, — Белла схватила Джейкоба за руку. — Не надо. Он этого и хочет.
— Я ему сейчас...
— Джейк. Пожалуйста.
Джейкоб сжал зубы. Сел обратно. Его рука под её ладонью была горячей и дрожала от злости.
Эдвард перевернул ещё одну страницу. Он не смотрел на них. Он вообще ни разу за весь вечер на них не посмотрел.
Но когда Белла, уходя, проходила мимо его столика, он сказал очень тихо, чтобы слышала только она:
— Клубничный. Серьёзно, Свон? Тебе ведь всегда нравился ванильный.
Белла остановилась.
Это была правда. Ей всегда больше нравился ванильный. Клубничный она пила с десяти лет, потому что однажды Джейкоб заказал ей клубничный и она не захотела его расстраивать. И с тех пор как-то так и повелось.
Об этом никто не знал. Даже Джейкоб.
— Откуда ты... — начала она.
Эдвард поднял голову. Посмотрел на неё долгим, совершенно нечитаемым взглядом.
— Ты всегда берёшь ванильное мороженое, когда мы заезжаем за мороженым после рыбалки, — сказал он. — Каждое лето. Это несложно было заметить.
И снова уткнулся в учебник.
Белла вышла из закусочной на холодный мартовский воздух. Джейкоб ждал её у пикапа, что-то говорил, она не слышала.
«Каждое лето».
Она решила, что это ещё одна гадость. Что он запоминает такие вещи, чтобы потом бить по больному.
Другого объяснения она не видела.
· · ·
Белла · 16 лет , Эдвард 18 лет Апрель Джейкоб выдержал ещё месяц.
Он приехал к школе Форкса в пятницу, после последнего урока. Белла увидела его старый пикап у ворот, когда вышла на крыльцо с Анджелой, и сразу поняла: что-то не так. Джейкоб не сидел в кабине и не махал ей рукой, как обычно. Он стоял на парковке, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на серебристый «Вольво» в дальнем ряду.
У «Вольво» стоял Эдвард с Тайлером. Смеялся над чем-то.
— Ой, — тихо сказала Анджела.
Белла сбежала по ступенькам.
Она не успела.
Джейкоб пересёк парковку быстрыми, широкими шагами. Эдвард увидел его, когда между ними оставалось метров пять. Перестал смеяться. Выпрямился.
— Блэк, — сказал он. — Заблудился? Ла-Пуш в другую сторону.
— Это ты звонил шефу Свону, — сказал Джейкоб. Он говорил негромко, но так, что слышала вся парковка. — В феврале. Про студентов на пляже.
— Понятия не имею, о чём ты.
— И колёса перед балом. Это ты.
— У тебя богатая фантазия, Блэк. Тебе бы книжки писать. Хотя для этого нужно уметь читать.
Вокруг начали собираться люди. Кто-то из младших классов достал телефон. Тайлер отступил на шаг.
— Джейк! — крикнула Белла, пробираясь между машинами. — Джейк, не надо!
Джейкоб её не слышал. Или не хотел слышать.
— Отстань от неё, Каллен, — сказал он, подходя почти вплотную. Он был ниже на полголовы, но шире в плечах. Руки у него были руками механика: тяжёлые, в мозолях, с въевшимся под ногти машинным маслом. — Слышишь? Найди себе другую игрушку.
Эдвард посмотрел на него сверху вниз. Долго. Спокойно.
— А то что? — спросил он. — Укусишь?
Джейкоб ударил.
Белла была в трёх шагах. Она видела всё. Как Джейкоб размахнулся. Как кулак врезался Эдварду в лицо. Как Эдвард отлетел спиной на капот «Вольво» и как у него сразу брызнула кровь из разбитой губы.
Эдвард не ответил. Секунду, две он просто стоял, опираясь рукой о капот, и смотрел на Джейкоба. Кровь текла по подбородку на белую рубашку.
Джейкоб ударил ещё раз.
Тогда Эдвард ответил. Коротко и резко. Они сцепились, врезались в бок соседней машины. Кто-то кричал. Анджела кричала. Белла не понимала, что кричит она сама.
— Хватит! Хватит! Перестаньте!
Она пробилась между ними и вцепилась в куртку Эдварда. Не Джейкоба. Эдварда. Дёрнула изо всех сил.
— Отпусти его! Отпусти!
Эдвард обернулся.
У него была разбита губа. Та самая губа. Как в тринадцать, в сугробе. Кровь капала на рубашку. Скула наливалась красным. Он тяжело дышал.
Он посмотрел на неё. На её руки, вцепившиеся в его куртку.
И отпустил Джейкоба.
Джейкоб сполз по боку машины на асфальт. Из носа у него текла кровь, над бровью была ссадина.
Белла бросилась к нему. Упала рядом на колени, прямо на мокрый асфальт. Взяла его лицо в ладони, повернула к свету.
— Джейк. Джейк, ты как? Посмотри на меня. Голова кружится? Сколько пальцев?
— Нормально, Белз, — пробормотал Джейкоб. — Нормально всё.
Она достала из рюкзака бумажные салфетки и прижала к его носу. Руки у неё тряслись.
Потом подняла голову и посмотрела на Эдварда.
Он стоял над ними. В разорванной на плече куртке. С разбитой губой. С кровью на подбородке. Он стоял и смотрел, как она держит лицо Джейкоба в ладонях.
— Он ударил первым, Свон, — сказал Эдвард тихо. — Ты видела.
— Видела, — сказала Белла.
Он ждал. Она видела, что он ждёт. Чего-то. Хоть чего-нибудь.
— Я видела, — повторила она. Голос сорвался. — И знаешь что? Ты это заслужил. Ты целый год его доводил, Каллен. Колёса. Звонок папе. «Псина», «питомцы» в закусочной. Каждый день. Ты добивался этого. Ты хотел, чтобы он сорвался. Поздравляю. Получилось.
Эдвард молчал.
— Не смей к нему подходить. — По щекам у неё текли слёзы. — Никогда. Ты слышишь? Никогда больше не смей его трогать!
— Белла... — тихо начал Эдвард.
— Не называй меня так! — закричала она. — Ты не имеешь права!
Он замолчал.
На парковке было очень тихо. Даже младшеклассник с телефоном опустил руку.
Эдвард посмотрел на неё ещё секунду. Потом медленно провёл тыльной стороной ладони по губам. Посмотрел на кровь на руке. Будто удивился, что она там есть.
У Беллы на долю секунды мелькнуло что-то вроде сожаления. У него ведь тоже кровь. У него тоже разбита губа. И это не он начал.
Она отвернулась к Джейкобу.
— Пойдём, Джейк. Я тебя отвезу.
Она помогла ему подняться. Повела к пикапу, поддерживая под руку. Ни разу не обернулась.
Если бы обернулась, увидела бы, как Эдвард Каллен стоит посреди пустеющей парковки и смотрит им вслед. Не вытирая кровь с подбородка. Не двигаясь.
Тайлер положил ему руку на плечо.
— Эд. Пойдём. Тебе губу зашивать надо.
— Она видела, — сказал Эдвард. Будто не слышал. — Тайлер. Она видела, что он ударил первым.
— Ну... да.
— И всё равно.
Он стоял, пока пикап не выехал за ворота.
· · ·
Эдвард · 18 лет Карлайл зашивал ему губу на кухне. Три шва. Обезболивающее Эдвард не дал вколоть.
— Будет шрам, — сказал отец, завязывая последний узел. — Маленький.
— Хорошо.
Карлайл снял перчатки. Сел напротив. Помолчал.
— Тайлер звонил, — сказал он. — Сказал, что Блэк ударил первым.
— Да.
— А ещё сказал, что ты год его доводил.
Эдвард смотрел в стол.
— Тайлер слишком много болтает.
— Эдвард. — Карлайл сцепил пальцы на столе. — Колёса перед балом. Звонок Чарли в феврале. Ты думаешь, я не узнал твой голос? Чарли пересказал мне каждое слово. «Просто хотел предупредить шефа Свона». — Он покачал головой. — Ты же не такой, сын. Ни с кем ты так себя не ведёшь. Только с ним. И только из-за неё.
— Это не из-за неё.
— Нет?
— Нет. — Эдвард поднял голову. — Блэк мне просто не нравится. Он громкий, он тупой, он...
— Он встречается с Беллой.
— Это тут ни при чём.
Карлайл долго смотрел на него. Тем самым взглядом, который Эдвард ненавидел с детства: спокойным, внимательным, будто отец видит его насквозь.
— Сын, — сказал Карлайл тихо. — Можно я скажу тебе одну вещь? Ты не обязан отвечать.
— Пап...
— Ты её любишь.
Тишина. Тикали часы над плитой.
— Нет, — сказал Эдвард.
— Эдвард.
— Нет, пап. — Голос у него был ровным. Слишком ровным. — Я её терпеть не могу. Она упрямая, она высокомерная, она смотрит на всех, как будто знает больше. Она ест горошек по одной штучке. Она пьёт клубничный коктейль, хотя ненавидит клубничный. Она пишет «а», как маленькую «о» с хвостиком. Она сегодня...
Он запнулся.
— Что сегодня? — мягко спросил Карлайл.
Эдвард коснулся пальцами швов на губе. Больно. Он нажал сильнее.
— Ничего, — сказал он. — Она встала на колени рядом с ним. На мокрый асфальт. Держала его лицо в руках. Спрашивала, сколько пальцев. — Он помолчал. — Она видела, что он ударил первым, пап. Своими глазами. И сказала, что я это заслужил.
Он не сказал, что в ту секунду, когда она вцепилась в его куртку, он решил, что она тянет его к себе. Что ей страшно за него. Что сейчас она скажет: «Эдвард, у тебя кровь». Полсекунды он так думал.
А потом она бросилась к Блэку.
— Скажи ей, — сказал Карлайл.
— Что сказать?
— Правду. Что ты делаешь всё это не потому, что ненавидишь Блэка. А потому, что...
— Потому что ничего, пап. — Эдвард резко встал. Стул скрипнул по полу. — Нечего говорить. Мне всё равно, с кем она встречается. Мне всё равно, на кого она смотрит. Через месяц я уезжаю в Нью-Гэмпшир и забуду, как её зовут.
Карлайл не стал спорить. Только посмотрел на сына долго и очень грустно.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда ответь мне на один вопрос. Только один.
Эдвард остановился в дверях.
— Если тебе всё равно, — тихо спросил Карлайл, — почему у тебя в шкафу, за зимними свитерами, уже четыре года лежит её пингвин?
Эдвард не обернулся.
Долго стоял в дверях кухни, держась рукой за косяк.
— Спокойной ночи, пап, — сказал он наконец.
Он поднялся к себе. Закрыл дверь. Сел на подоконник.
Через дорогу, на втором этаже дома Свонов, горел свет за белой занавеской в синий горошек.
Он смотрел на это окно до утра. Губа болела. Он не трогал её. Хотел, чтобы болела.
Так было легче, чем признаться.
· · ·
Белла · 16 лет. Май Это случилось на школьной парковке, после последнего звонка. В этот день Эдвард официально закончил школу Форкса.
Месяц после драки они не сказали друг другу ни слова. На воскресных ужинах он сидел напротив Беллы с тонким красным шрамом на нижней губе и смотрел в тарелку. Рене спросила, откуда шрам. Он сказал: «Упал». Белла промолчала.
Весь последний день по коридорам носились выпускники в синих мантиях, обнимались, плакали, расписывались друг у друга на футболках. Белла сидела в библиотеке до последнего, чтобы не видеть этого. Не видеть, как Джессика Стэнли виснет у Эдварда на шее. Как учителя жмут ему руку. Как директор объявляет его лучшим выпускником года.
Когда она наконец вышла к своему старому «Шевроле», который Чарли подарил ей на шестнадцатилетие, на лобовом стекле лежал лист бумаги, прижатый дворником.
Белла вытащила его.
Это был её рисунок. Фасад дома, её первый настоящий проект, который она полгода назад отправила на конкурс юных архитекторов штата Вашингтон. Не выиграла. Даже не прошла в полуфинал. По почте пришло только короткое вежливое письмо: «Спасибо за участие». Сам рисунок ей так и не вернули. Белла решила, что его выбросили вместе с сотней других, и постаралась о нём забыть.
Никому она о нём не рассказывала. Никому.
А теперь он был у неё в руках. Чуть помятый на углу. И на нём была пометка красной ручкой. Чётким, ровным почерком, который она узнала бы из тысячи. В правом углу, рядом с главным фасадом:
«Несущая стена не выдержит. Посмотри ещё раз на нагрузку. Остальное — хорошо. Э.» Белла смотрела на лист, и у неё тряслись руки.
— Ищешь меня, Свон?
Она развернулась.
Он стоял у своего серебристого «Вольво», в синей мантии нараспашку, под которой были белая рубашка и тёмные брюки. Шапочку он снял и держал в руке. Вечернее солнце светило ему в спину, и волосы казались почти медными.
— Где ты это взял, Каллен ?
— Конкурс проводил фонд, в котором папа состоит в попечительском совете, — сказал Эдвард. — Зимой он привёз домой коробку с работами, которые не прошли отбор. Жюри их не возвращает, их просто выбрасывают. Папа хотел посмотреть, нет ли там кого-нибудь талантливого, кого стоит взять стажёром в фирму. — Он пожал плечами. — Коробка стояла в гостиной. Твою я узнал по почерку на подписи. Ты пишешь «а» как маленькую «о» с хвостиком. С первого класса.
— И ты взял его? Ты полгода держал у себя мой...
— Я его вернул. — Он кивнул на лист у неё в руке. — С комментариями. Бесплатно. Пожалуйста.
— Ты не имел права!
— Знаю.
— Ты не имел никакого права совать нос в мою жизнь!
— Знаю, — повторил он спокойно.
И что-то в ней сломалось.
Весе эти года. Колёса. Звонок Чарли. Закусочная. Ванильный коктейль. Парковка, кровь на асфальте, Джейкоб с разбитым носом. Все «псины», все пинки под столом, все склеенные ноты. Десять лет войны через дорогу.
— Что тебе от меня надо?! — заорала Белла.
Её крик прокатился по пустой парковке. Где-то вдалеке оглянулись двое выпускников. Эдвард не шелохнулся.
— Что я тебе сделала, Эдвард? Что?! С шести лет! С этой проклятой песочницы! Ты ведь ни с кем так себя не ведёшь! Ни с кем! Только со мной! Ты портишь мне всё! Всё, что у меня есть! Голос у неё сорвался. — Что я тебе сделала? Скажи мне. Просто скажи. Я хочу понять. Я больше так не могу.
Эдвард долго смотрел на неё.
Солнце садилось у него за спиной, и она не видела его лица. Только силуэт: высокий, в развевающейся синей мантии. И тонкий шрам на губе, когда он чуть повернул голову.
На одну секунду ей показалось, что сейчас он скажет правду. Настоящую. Что-то, что всё объяснит.
Он сделал шаг вперёд. Остановился.
— Ничего, Свон, — сказал он наконец. Очень тихо. — Ровным счётом ничего.
Он развернулся, сел в «Вольво» и уехал.
Белла стояла посреди пустой парковки с рисунком в руке и смотрела ему вслед, пока серебристая машина не скрылась за поворотом.
Она решила, что это значит: «Ты для меня ничто. Пустое место. Ты не стоишь даже объяснений».
Ей ни разу, ни на секунду не пришло в голову, что эти слова могли значить что-то другое.
Что «ничего» иногда значит «всё».
· · ·
Через три недели Эдвард улетел в Нью-Гэмпшир. Раньше всех, на летнюю программу для первокурсников.
Белла не пошла его провожать. Вся семья Калленов и все Своны поехали в аэропорт Сиэтла, а она сказала, что у неё болит голова, и осталась дома. Сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на белый дом через дорогу. Окно на втором этаже, справа, было тёмным.
Вечером Рене поднялась к ней.
— Он спрашивал про тебя, — сказала мама осторожно, садясь на край кровати.
— Кто?
— Белла.
— Ну и что спрашивал? — Белла не отрывала взгляда от окна. — Буду ли я плакать от счастья?
Рене помолчала.
— Он спросил, правда ли у тебя болит голова. И когда я сказала, что правда, он кивнул и сказал: «Передайте ей, чтобы проверила несущую стену». — Рене нахмурилась. — Это какая-то ваша шутка, да?
Белла медленно повернула голову.
— Да, мам, — сказала она. — Это наша шутка.
Ночью она достала из ящика стола свой рисунок с красной пометкой. Разложила его на столе под лампой. Посмотрела на несущую стену.
Он был прав. Стена бы не выдержала. Она этого не увидела, а он увидел за пять минут.
Белла взяла карандаш и переделала проект. Всю ночь. До самого рассвета.
Через год она подала его на тот же конкурс. И выиграла.
Она никому никогда не сказала, чья красная ручка стояла за этой победой.
· · ·
Белла · 18 лет — Ну что, студентка, — сказал Чарли, неловко похлопывая её по плечу у дверей общежития. — Звони. Каждую неделю. Хотя бы раз. Ладно?
— Ладно, пап.
— Если что надо... если что-нибудь... — Он прочистил горло. — Ну, ты знаешь.
— Знаю.
Белла обняла его, крепко, уткнувшись лицом в его старую фланелевую рубашку, которая пахла табаком, бензином и домом. Чарли неловко гладил её по спине, будто боялся сломать.
Университет Вашингтона. Сиэтл. Архитектура. Стипендия штата за тот самый конкурс.
Свобода.
Она поступила. Сама. Без чьих-либо пометок на полях.
Джейкоб остался в Ла-Пуше, работать в автомастерской у отца. Они созванивались каждый вечер. Он приезжал по выходным на своём старом «Рэббите», который восстановил своими руками, и они гуляли по рынку у залива, ели рыбу с картошкой на причале и смотрели на паромы. Джейкоб смешил её, носил на руках по лестнице общежития и говорил, что она самая умная девушка в мире.
Белле было хорошо. Спокойно. Тепло. Как в старом свитере.
Иногда, лёжа ночью без сна в комнате общежития под храп соседки, она думала, что «спокойно» — это, наверное, и есть счастье. Что так оно и выглядит, когда ты взрослая. Не фейерверки, не дрожь в руках. Просто кто-то тёплый рядом. Кто-то, кто не делает больно.
· · ·
Белла · 18 лет, Эдвард 20 лет Рождество На Рождество Эдвард приехал домой.
Прошлое Рождество он провёл в Нью-Гэмпшире, у друга по общежитию. Эсми плакала в трубку. Белла сказала, что ей всё равно. Она не видела его полтора года. За это время она почти убедила себя, что он больше не имеет над ней власти. Что он просто призрак из детства, неприятное воспоминание, вроде страшного сна, который со временем бледнеет.
Потом она вошла в гостиную Калленов, а он стоял у пианино.
Он стал старше. Не выше: выше, кажется, было уже некуда. А именно старше. Лицо стало резче, скулы острее, под глазами залегли тени от бессонных ночей над учебниками. На нём был тёмно-серый свитер с высоким горлом и чёрные брюки. Волосы он теперь стриг короче, но они всё равно стояли в беспорядке. На нижней губе белел тонкий шрам. Он разговаривал с Карлайлом о чём-то и выглядел совсем взрослым. Чужим.
Когда она вошла, он оглянулся.
На одну секунду его лицо стало совершенно пустым. Как будто кто-то выключил свет.
— Свон, — сказал он. — Слышал, ты выиграла конкурс.
— Слышала, ты не провалился на первом же экзамене, — ответила она. — Сочувствую родителям. Им придётся терпеть тебя ещё два с половиной года.
Уголок его рта дрогнул.
— Скучала, значит.
— Мечтай.
— Каждую ночь, — сказал он так ровно и серьёзно, что она на секунду растерялась, не понимая, шутит он или нет. Потом он отвернулся к Карлайлу и продолжил разговор, как будто её здесь не было.
Весь вечер они не сказали друг другу больше ни слова. Сидели на противоположных концах стола. Белла рассказывала про университет, про своих преподавателей, про то, как один из профессоров назвал её проект «зрелым». Все восхищались. Эдвард молчал.
Только один раз, когда Эсме спросила: «Белла, а где Джейкоб? Рене говорила, что он придет тоже», Эдвард поднял глаза от тарелки.
— Заболел, — сказала Белла. — Температура. Билли остался с ним.
— Заболел, — повторил Эдвард задумчиво. — В Рождество. Надо же. Как удобно.
— Эдвард, хватит — устало сказала Эсми.
— Я ничего не сказал, мам. Я ему посочувствовал.
Белла посмотрела на него через стол.
— Хочешь что-то сказать, Каллен, — говори прямо.
— Хочу, — согласился он. — Но не здесь.
И снова уткнулся в тарелку.
· · ·
На следующий день выпал снег, и старый «Шевроле» Беллы отказался заводиться. Совсем. Даже не чихнул.
Ей срочно нужно было в Сиэтл: в общежитии ждал проект, сдача сразу после каникул. Джейкоб слёг с температурой, Чарли был на дежурстве, у Рене не было прав, она так их и не получила, хотя сдавала экзамен четыре раза.
Белла сидела в холодной кабине, рюкзак лежал на пассажирском сиденье. Она в третий раз безнадёжно повернула ключ в замке зажигания, когда через дорогу хлопнула дверь.
Эсми перебежала улицу в домашних тапочках и накинутом на плечи пальто. Постучала костяшками пальцев в запотевшее стекло.
Белла опустила его.
— Солнышко, я видела из окна. Не заводится?
— Аккумулятор, наверное. Или замёрз. Я не знаю.
— Эдвард как раз едет в Сиэтл, — сказала Эсми. — В аэропорт, у него рейс в Бостон. Он тебя подбросит.
— Эсми, правда, не надо, я вызову такси...
— Из Форкса до Сиэтла? В снег? — Эсми посмотрела на неё так, как смотрела, когда Белле было шесть и она отказывалась от пирога. — Не выдумывай. Он уже выносит чемодан.
Белла подняла голову.
Через дорогу, у дома Калленов, Эдвард в чёрном пальто укладывал чемодан в багажник серебристого «Вольво». Он не смотрел в её сторону. Захлопнул багажник, сел за руль, выехал задом с подъездной дорожки и остановился прямо напротив её крыльца. Вся дорога заняла двенадцать секунд.
Он опустил стекло.
— Садись, Свон, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Рейс в четыре.
Белла села на пассажирское сиденье, сунула рюкзак под ноги и уставилась в окно.
Эдвард тронулся. Ни один из них не сказал ни слова.
Сто сорок миль. Два с половиной часа. Тишина такая плотная, что её можно было резать ножом.
Где-то возле Порт-Анджелеса пошёл дождь. Сначала мелкий, потом сильнее, потом стеной. Дворники метались по стеклу. Эдвард сбросил скорость. Свет фар терялся в серой пелене, деревья вдоль дороги превратились в тёмные расплывчатые тени.
— Ты собирался что-то сказать, — сказала Белла наконец, не поворачивая головы. — Вчера. «Не здесь». Ну так вот. Мы не здесь. Мы в машине. Говори.
Долгая пауза.
— Ты правда счастлива? — спросил Эдвард.
Белла медленно повернулась к нему.
Он смотрел на дорогу. Профиль резкий, руки спокойно лежат на руле. Свет приборной панели делал его лицо бледным, почти призрачным.
— Что?
— С ним. С Блэком. Ты правда счастлива?
— Тебя это не касается.
— Я знаю. — Он сбросил скорость ещё больше: впереди на мокрой дороге мигали чьи-то аварийки. — Я просто спрашиваю.
— Зачем?
Он не ответил. Объехал застрявшую на обочине машину, снова выровнялся на полосе.
— Да, — сказала Белла твёрдо. — Я счастлива. Джейкоб хороший. Он добрый. Он меня любит. Он никогда в жизни не сделал мне больно. Ни разу. В отличие от некоторых.
Пальцы Эдварда на руле чуть сжались. Едва заметно.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Это хорошо.
— Это всё?
— Нет. — Он помолчал. — Тебе с ним скучно, Свон.
— Что?!
— Тебе с ним скучно. Ты с ним не споришь. Ты с ним не злишься. Ты с ним не горишь. — Он говорил спокойно, ровно, как будто зачитывал отчёт. — Ты рассказывала вчера о своём проекте, и у тебя светились глаза. Ты говорила об этом сорок минут. А когда мама спросила про Блэка, ты ответила одним предложением. Всё. Одно предложение.
— Ты не знаешь, о чём говоришь.
— Возможно.
— Ты понятия не имеешь, что такое любить кого-то. Ты вообще кого-нибудь когда-нибудь любил, Каллен? Кроме себя?
Машину слегка повело на мокром асфальте. Эдвард выровнял её одним движением руля. Его лицо не изменилось.
— Да, — сказал он.
Белла замолчала.
Она не ожидала этого. Не ожидала ответа. И уж тем более не ожидала такого голоса: тихого, почти хриплого, без капли насмешки.
— Кого? — спросила она, не успев остановиться. — Джессику Стэнли?
Он коротко рассмеялся, без всякого веселья.
— Нет.
— Тогда кого?
— Не твоё дело, Свон.
— Ты сам начал этот разговор.
— И сам его заканчиваю. — Он включил радио. Какая-то старая песня, тихая, с гитарой. — Спи. Приедем через час.
Белла хотела сказать что-то ещё. Что-то злое и острое. Но не нашла слов.
Она отвернулась к окну и смотрела на дождь, пока не уснула.
Когда она проснулась, машина стояла у её общежития. Мотор работал, дворники молчали. Дождь кончился. На её плечах лежало что-то тёплое и тяжёлое. Его пальто, чёрное, шерстяное, пахнущее дорогим одеколоном и чем-то ещё, неуловимым, его собственным.
Эдвард сидел рядом, положив руки на руль, и смотрел вперёд, в темноту.
— Приехали, — сказал он, не поворачивая головы.
Белла сняла пальто и положила его на сиденье.
— Спасибо, — сказала она. Неловко. Это было первое «спасибо», которое она сказала ему за всю жизнь.
Он кивнул.
Она вышла из машины, вытащила рюкзак и уже повернулась идти, когда он опустил стекло.
— Свон.
Она обернулась.
— Ты заслуживаешь большего, — сказал Эдвард. — Чем «спокойно». Ты всегда заслуживала большего.
Стекло поднялось. «Вольво» тронулся и исчез в сырой темноте Сиэтла.
Белла стояла на тротуаре у общежития. Ночной воздух был холодным и мокрым.
Ей хотелось на него разозлиться. Ей очень, очень хотелось на него разозлиться.
Почему-то не получалось.
· · ·
Эдвард · 21 год. Ганновер, Нью-Гэмпшир Письмо он начал писать вечером, в библиотеке колледжа, после экзамена по сопротивлению материалов.
Он не знал, зачем пишет. Никто больше не писал писем от руки. Есть телефон, почта, сообщения. Её номер у него был с четырнадцати лет: он когда-то тайком переписал его из маминой записной книжки и ни разу им не воспользовался.
Но написать сообщение было бы слишком легко. Слишком быстро. Его можно было бы отправить, не подумав.
А письмо... Письмо можно было не отправлять.
«Свон. Мама позвонила и сказала, что Блэк сделал тебе предложение. И ты сказала, что подумаешь. Думай, Свон. Пожалуйста. Думай долго. Думай год. Десять лет. Только думай».
Он перечитал. Остановился. Положил ручку.
За окном библиотеки медленно падал снег на тёмную площадь кампуса. Где-то далеко, за три тысячи миль, она спала в своём общежитии в Сиэтле. Девятнадцать лет. Студентка-архитектор. Невеста Джейкоба Блэка. Возможно.
Если он отправит это письмо, ей придётся выбирать. Если она выберет Блэка, а она выберет Блэка, конечно, выберет, она всегда его выбирала, даже на той парковке, стоя на коленях на мокром асфальте, — то он потеряет даже то, что у него есть сейчас. Её злость. Её крики через стол. Её «ненавижу тебя, Каллен».
Это было немного. Но это было единственное, что у него было.
Он аккуратно сложил письмо вчетверо. Положил в конверт. Написал на конверте её имя: «Изабелла Свон». Без адреса.
И позже сунул его в ящик стола в своей комнате в общежитии. Под стопку старых конспектов.
Рядом лежал потрёпанный пыльный пингвин с одним глазом-пуговицей и красным шарфиком. Эдвард привёз его в Ганновер в чемодане, на самом дне, завёрнутым в свитер. Соседу по комнате он сказал, что это подарок младшей сестры.
Он выключил свет.
Через месяц мама сказала по телефону, что Белла отказала Джейкобу. Вежливо, с извинениями: «Мы ещё слишком молоды». Что они остались вместе, просто без кольца.
Эдвард положил трубку, вышел на улицу без куртки в январский мороз и стоял посреди заснеженного двора, пока не перестал улыбаться как идиот.
Письмо так и осталось в ящике.
· · ·
Белла · 20 лет, Эдвард 22 года Выпускной Эдварда Каллена обсуждали за месяц.
Он окончил Дартмут с отличием, одним из лучших на курсе. Ему уже предложили место в крупной девелоперской компании в Нью-Йорке, о которой Карлайл говорил с придыханием. Эсми решила, что такое событие нельзя отметить просто ужином. Нужен праздник.
Над садом Калленов натянули гирлянды из сотни жёлтых фонариков. Поставили белые шатры, столы с закусками, ведёрки с шампанским. Из Сиэтла привезли джаз-бэнд: трое пожилых музыкантов играли что-то старое и тёплое, Синатру, Эллу Фицджеральд. Пришла половина Форкса: учителя Эдварда, соседи, коллеги Карлайла, все, кто его знал с детства.
Белла приехала из Сиэтла на летние каникулы, потому что не приехать было нельзя. Рене бы её убила. Мама неделю звонила ей каждый вечер с вопросом: «Ты ведь придёшь? Ты ведь не будешь, как в аэропорту, с головной болью?»
Она надела тёмно-зелёное платье, простое, до колена, которое Элис когда-то назвала «твоим цветом». Распустила волосы. Накрасила губы. Не для кого-то. Просто для себя.
Джейкоб был с ней. Он приехал в новой рубашке, которую она ему купила, неловкий, громкий, слишком большой для этого изящного сада с фонариками. Он держал её за руку, пил пиво из горлышка и травил анекдоты с Эмметом. С Эдвардом он не поздоровался. Эдвард с ним тоже.
Первые полтора часа она не видела Эдварда.
То есть видела. Он был везде: в центре толпы гостей, у шатра с Карлайлом, на террасе с какими-то важными людьми в костюмах. В белой рубашке с расстёгнутым воротом, закатанными рукавами и без галстука. Он улыбался, кивал, пожимал руки. Принимал поздравления, как будто это было его работой.
Но к ней он не подошёл. Ни разу.
И каждый раз, когда Белла оборачивалась, ей казалось, что он только что отвёл от неё глаза.
· · ·
В половине девятого у Джейкоба зазвонил телефон.
Он отошёл к забору, поговорил, вернулся.
— Белз, слушай. Там у Сэма... ну, короче, у ребят в Ла-Пуше костёр. Я обещал заскочить. Я на часок, ладно? Туда и обратно.
— Сейчас? — Белла посмотрела на него. — Джейк, это же праздник Калленов. Мама...
— Да я быстро! Твоя мама и не заметит. — Он поцеловал её в щёку. — Час. Максимум полтора. Не скучай, детка.
И ушёл.
Белла стояла у столика с шампанским и смотрела, как его старый «Рэббит» выезжает со двора Калленов, мигнув на прощание фарами.
Час. Максимум полтора.
Он не вернулся ни через час, ни через два. Не позвонил. Не написал.
Она узнает почему только через пять лет.
· · ·
К одиннадцати она устала.
Устала улыбаться соседям. Устала отвечать на вопрос «А где же Джейкоб?». Устала смотреть на счастливую Рене, которая танцевала с Чарли под Синатру и смеялась, запрокидывая голову. Устала от джаза, от шампанского, от фонариков.
И больше всего устала от этого взгляда. Взгляда, которого она не видела. Но чувствовала на себе весь вечер, будто кто-то прикасался к затылку.
Она ушла в дом.
В доме Калленов было пусто и тихо: все гости были в саду. Белла прошла через гостиную, мимо пианино, мимо старой фотографии на стене, где они с Эдвардом, мокрые и злые, стоят на причале с удочками. Вошла на кухню.
Свет там не горел. Только из сада через большое окно падали тёплые жёлтые отблески фонариков. Издалека, приглушённо, доносилась музыка: Элла Фицджеральд пела что-то про луну.
Белла подошла к раковине, открыла кран, налила стакан холодной воды и выпила его залпом, стоя у окна.
— Прячешься, Свон?
Она вздрогнула так, что вода выплеснулась на пол.
Он стоял в углу кухни, у холодильника, в полутьме, прислонившись к стене. Белая рубашка светилась в темноте. В руке стакан с чем-то тёмным. Он не пил, просто держал.
— От тебя, — ответила Белла, когда снова смогла говорить. — Всю жизнь.
— Плохо получается.
— Это твой дом. Твоя вечеринка. Не я выбирала декорации.
Она налила ещё воды и повернулась уйти.
Эдвард не сдвинулся с места. Но каким-то образом, когда она дошла до середины кухни, он оказался ближе. Между ней и дверью.
— Псина опять тебя бросил?
Белла остановилась.
— Не называй его так.
— Ушёл в половине девятого. Не позвонил. Не вернулся. — Эдвард медленно поставил стакан на кухонный остров. — Я просто констатирую.
— А я просто констатирую, что тебя это не касается.
— Конечно. — Он чуть наклонил голову. — Тебя ведь тоже не касается, где он сейчас. На каком костре. С кем.
Белла почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Знаешь, в чём твоя проблема, Каллен? Ты не умеешь проигрывать. Он тебе тогда врезал на парковке, при всей школе, и ты до сих пор не можешь это пережить.
— Три шва, Свон, — сказал он тихо. — Ты стояла в трёх шагах. Ты видела, кто ударил первым.
— Видела.
— И встала на колени рядом с ним.
— Потому что ты год его доводил! — Голос у неё сорвался. — Колёса, звонок папе, «псина» каждый день! Чего ты ждал? Что я брошусь к тебе с салфетками?
Он молчал. Долго. И смотрел на неё так, что ей вдруг стало не по себе.
— Да, — сказал он наконец. Очень тихо. — Наверное, этого я и ждал.
Белла открыла рот. И не нашла, что ответить.
Это было так неожиданно, так непохоже на него, что на секунду ей показалось, будто она ослышалась.
— Ты издеваешься, — сказала она.
— Нет.
— Тогда что это? Что это всё, Эдвард? — Она обвела рукой тёмную кухню, его, себя. — Ты весь вечер делаешь вид, что меня нет. Ни разу не подошёл. А потом прячешься в темноте и ждёшь, когда я приду за водой, чтобы сказать гадость про Джейкоба. Тебе двадцать два года. Ты окончил Дартмут. Тебя ждут в Нью-Йорке. И ты всё ещё дёргаешь меня за косички. Тебе не надоело?
— Нет, — сказал он просто.
— Почему?!
Он посмотрел на неё. В жёлтых отблесках фонариков за окном его глаза казались почти чёрными.
— Потому что тогда ты на меня смотришь, — сказал Эдвард.
Белла замерла.
Тишина. Где-то в саду закончилась песня.
А потом он моргнул, и уголок его рта дрогнул в той самой улыбке. Медленной. Мерзкой.
— Шучу, Свон, — сказал он. — Расслабься.
— Ты невозможный.
— Знаю.
— Перестань говорить «знаю»!
— Хорошо.
Она хотела уйти. Должна была уйти. Пройти мимо него, выйти в сад, найти Рене, сказать, что у неё болит голова.
Но не двинулась с места.
«Потому что тогда ты на меня смотришь».
Он сказал «шучу». Он всегда так делал: бросал что-то, от чего у неё внутри всё переворачивалось, а потом улыбался, и она оставалась одна с этой фразой, как с осколком в ладони.
В саду началась новая песня. Медленная, тихая, саксофон.
Эдвард больше не улыбался. Он стоял у кухонного острова и смотрел на неё. В полутьме, в жёлтых отблесках фонариков, она не могла понять выражение его лица. Видела только, что он не отводит глаз.
— Знаешь, что я думаю, Свон? — сказал он наконец. Голос был тихий, низкий, совсем не такой, каким он говорил с гостями в саду.
— Мне неинтересно, что ты думаешь.
— Я думаю, — продолжил он, будто не слышал, — что ты ни разу в жизни не целовалась по-настоящему.
Белла рассмеялась ему в лицо. Громко, зло. Это было проще, чем думать о той фразе.
— Ты пьян.
— Ни капли. — Он кивнул на стакан на острове. — Это яблочный сок. Мама налила, чтобы я выглядел солидно перед папиными партнёрами.
— Тогда ты сумасшедший.
— Возможно. — Он сделал шаг к ней. Один. — Спорим?
— На что?
— На то, что ты не сможешь меня поцеловать.
Белла замерла.
— Что?
— Ты не сможешь, — повторил он спокойно. — Струсишь. Ты всегда трусишь, Свон, когда дело касается чего-то настоящего. Прыгнуть со скалы в Ла-Пуше — пожалуйста. А вот это... — он развёл руками, — это для тебя слишком.
— Не льсти себе. Мне просто противно.
— Конечно, — легко согласился он. — Это проще, чем признать, что ты боишься.
— Я тебя не боюсь.
— Тогда докажи.
Тишина. Саксофон в саду. Мотыльки в жёлтом свете за окном.
Если бы кто-нибудь спросил Беллу Свон, какая у неё самая худшая черта, она бы ответила честно, не задумываясь. Она ненавидела проигрывать. Ненавидела до дрожи в пальцах, до слёз, до бессонницы. С шести лет, с той самой песочницы, с первого разрушенного замка.
И Эдвард Каллен знал это лучше всех на свете. Лучше Рене. Лучше Чарли. Лучше Джейкоба.
Он всегда знал, куда бить.
— Ладно, — сказала она сквозь зубы. — Одна секунда. Одна, Каллен. И ты заткнёшься. Навсегда. Больше никогда, ни разу в жизни не скажешь мне ни одной гадости. Ни про Джейкоба, ни про меня. И никаких больше «шучу». Договорились?
Что-то мелькнуло в его лице. Слишком быстро, чтобы она успела понять.
— Договорились, — сказал он.
Белла шагнула к нему.
Она собиралась сделать это быстро. Коротко. Ткнуться губами в его губы на одну секунду, сухо, зло, как ставят подпись под документом, который не хочется подписывать. И уйти. С победой.
Она привстала на цыпочки, потому что даже на каблуках он был выше её на голову.
И в ту секунду, когда её губы коснулись его губ, она почувствовала под ними тонкий шрам. Тот самый. С парковки.
Он поднял руки.
Он взял её лицо в ладони. Осторожно, медленно, как берут что-то очень хрупкое и очень дорогое. Его пальцы легли ей на скулы, большие пальцы на щёки, и на одно мгновение он просто замер, будто сам не мог поверить, что это происходит.
А потом поцеловал её.
Не так, как она собиралась. Не на одну секунду. Не сухо и не зло.
Медленно. Глубоко. Бесконечно долго. Так, будто у него была вся ночь, вся жизнь, вся вечность. Так, будто он знал наизусть, как нужно целовать именно её, будто готовился к этому много лет и каждую ночь повторял про себя.
Белла забыла, что надо дышать.
Где-то в саду играл саксофон. Где-то смеялись гости. Где-то её мама танцевала с отцом под фонариками. Всё это перестало существовать. Остались только его ладони на её лице. Его губы. Запах его одеколона и чего-то ещё, неуловимого, того самого, что было на его пальто в машине под дождём. И сердце, которое колотилось так, что, казалось, его слышно в саду.
Её руки сами, без её разрешения, поднялись и вцепились в его рубашку на груди. Она не знала, хочет оттолкнуть его или притянуть ближе.
Кажется, притянула.
Стакан, который она так и держала в руке, вдруг выскользнул из пальцев. Разлетелся о кафельный пол на сотню осколков с громким, звонким, оглушительным звуком.
Никто из них не пошевелился.
Он поцеловал её ещё раз. Медленнее. Нежнее. Почти мучительно.
А потом отстранился. Совсем чуть-чуть. Так, что их губы почти касались. Его ладони всё ещё лежали на её лице. Белла не сразу открыла глаза.
— Вот, — сказал Эдвард тихо, почти хрипло, у самых её губ. Его дыхание было неровным, будто он бежал. — Теперь ты знаешь, как это бывает.
Она открыла глаза.
Он смотрел на неё сверху вниз. Близко. Так близко, что она наконец разглядела его глаза в жёлтом свете фонариков. Тёмно-зелёные. И в них было что-то, чего она никогда раньше не видела. Ни в шесть лет, ни в тринадцать, ни в шестнадцать на парковке.
Что-то голое. Беззащитное. Страшное.
То самое, что было в его голосе, когда он сказал «потому что тогда ты на меня смотришь». За секунду до «шучу».
А потом он моргнул, и это исчезло.
— Такого поцелуя у тебя больше не будет, Свон, — сказал он. — Никогда.
Белла смотрела на него.
— Ты обещал, — сказала она. Голос дрожал. — Ни одной гадости.
— Это не гадость, Свон, — тихо ответил он. — Это правда.
Белла дала ему пощёчину.
Звонкую, сильную, наотмашь. Так, что голова его мотнулась в сторону.
Он даже не поморщился. Медленно повернул голову обратно и посмотрел на неё. На его щеке проступал красный след от её ладони.
И он улыбнулся. Той самой улыбкой. Медленной. Мерзкой. Как будто только этого и ждал.
— Ты проиграла, — тихо сказал он.
— Я тебя ненавижу, — прошептала Белла.
— Знаю, — ответил он. — Двадцать лет знаю.
Она вышла из кухни. Не побежала. Вышла, ровно и прямо, хрустя каблуками по осколкам стакана. Прошла через пустую гостиную мимо рояля. Мимо фотографии на стене. Вышла в сад, под фонарики, в музыку, в смех гостей. Мимо Эсми, которая что-то ей сказала. Мимо Элис. Мимо сияющей Рене, которая танцевала с Чарли и крикнула ей вслед:
— Белз, ты куда? Сейчас будет торт!
— Голова болит, мам! — крикнула она, не оборачиваясь.
· · ·
Она убеждала себя, что это от унижения. Что он сделал это нарочно. Что это была очередная пакость, самая изощрённая, самая жестокая за двадцать лет. Что он хотел доказать, что может заставить её сделать что угодно. Что это ничего не значило. Ни-че-го.
Через два часа после того, как Белла вернулась от Калленов и лежала в кровати, Джейкоб написал sms с извинением что не сможет приехать.
Белла написала сухой ответ «ничего страшного». И не сказала ему про кухню.
Она никогда никому не скажет про эту кухню.
Утром Рене сообщила за завтраком, что Эдвард срочно уехал в Сиэтл а далее в Нью Йорк. На неделю раньше, чем собирался.
— Так странно, — щебетала мама. — Эсми говорит, он даже не попрощался толком. Проснулся в пять утра, собрал чемодан и уехал. А на щеке, представляешь, синяк какой-то. Сказал, что ударился о дверь на кухне.
Белла пожала плечами.
— Наверное, ударился, — сказала она.
· · ·
Эдвард · 22 года Он сидел в самолёте у окна и смотрел на облака.
Щека болела. Он не прикладывал лёд. Не хотел. Это было глупо, но он хотел, чтобы она болела.
Он не спал всю ночь. После того как она ушла, он долго стоял на тёмной кухне среди осколков стакана. Потом собрал их в ладонь, один за другим, порезал палец и не заметил этого.
Он сделал то, чего поклялся себе никогда не делать.
Всю жизнь он держал это в себе. В песочнице, за столом с горошком, на причале у озера, на пляже в Ла-Пуше, на школьной парковке с разбитой губой, когда она стояла на коленях рядом с Блэком и кричала ему «никогда не смей». В машине под дождём. Годы «псин» и колкостей. Чего угодно, только не правды.
А вчера он увидел её в саду, в тёмно-зелёном платье, одну. Блэк уехал и бросил её одну на празднике, как бросал всегда. И Эдвард не выдержал.
Одна секунда. Он думал, что ему хватит одной секунды. Что он поцелует её, и всё пройдёт. Отпустит. И он сможет уехать в Нью-Йорк, начать новую жизнь и забыть.
Он ошибся.
Он помнил каждую секунду. Её губы, сначала сжатые и злые, а потом нет. Её пальцы, вцепившиеся в его рубашку. Тихий звук, который она издала, когда он поцеловал её второй раз.
Он почувствовал, как она ответила.
И именно поэтому соврал.
«Такого поцелуя у тебя больше не будет, Свон. Никогда».
Он сказал это, потому что если бы промолчал хоть на секунду дольше, то сказал бы правду. Что любит её. С песочницы. С бусинок, завёрнутых в бумажку. С горошка, который он считал, потому что не мог отвести от неё глаз. С ледяной воды у Вороньего Клюва. С пингвина, вытащенного из мусорного бака. С несущей стены.
Но она бы ему не поверила. Она бы рассмеялась. Решила бы, что это очередная пакость. А потом вернулась бы к своему Блэку, как вернулась тогда на парковке, вышла бы за него замуж, и Эдвард стоял бы на её свадьбе в первом ряду, потому что их мамы лучшие подруги и иначе было нельзя.
Нет. Пусть лучше ненавидит.
Пусть думает, что это была игра.
Пусть злится, и пусть помнит.
Он попросил у стюардессы салфетку и ручку. И написал на салфетке восемь тактов. Продолжение мелодии, которую начал в восемь лет.
Самолёт вошёл в облака. За иллюминатором стало белым-бело.
Эдвард закрыл глаза.
· · ·
Белла · 20–25 лет Она убеждала себя, что это ничего не значило. И почти поверила.
Почти.
Ещё студенткой она устроилась стажёром в «Ньютон и партнёры», небольшое архитектурное бюро в центре Сиэтла. Бюро когда-то основал отец Майка Ньютона, а пару лет назад его унаследовал сам Майк — тот самый, что учился в школе Форкса на несколько классов старше и забыл середину стихотворения на рождественском концерте. Белла окончила университет с отличием, потом магистратуру. За пять лет выросла от стажёра до руководителя проектной группы. Участвовала в проектировании двух жилых домов и школы, а библиотека в Бельвью стала её первым собственным проектом. Весной ей оставалось сдать последний экзамен на лицензию.
Эдвард четыре года жил в Нью-Йорке. Звонил родителям по воскресеньям. Прилетал на Рождество, на два-три дня, не больше. Один раз прилетел с какой-то высокой блондинкой по имени Ирина, юристом из его фирмы. Белла весь вечер была с ней подчёркнуто вежлива и говорила с ней о погоде. Эдвард весь вечер не говорил с Беллой вообще. На следующее Рождество Ирины уже не было.
А потом Эсми сказала, что он возвращается. В Сиэтл, к отцу, директором по развитию.
Белла кивнула и подумала, что Сиэтл большой город.
Сиэтл оказался большим. А стол у Калленов по воскресеньям — нет. Эдвард снова сидел напротив, на своём вечном месте. Говорил с Карлайлом о проектах, с Чарли о бейсболе, с Рене о её новой керамике. С Беллой — «передай соль». Иногда она ловила на себе его взгляд. Он сразу отводил глаза.
Джейкоб был рядом. Всегда. Тёплый, громкий, надёжный, как старый свитер. Через два года после того вечера на кухне он переехал к ней в Сиэтл, устроился в автосервис. Они снимали квартиру с видом на залив. По выходным иногда ездили в Форкс к родителям.
А иногда он ездил один.
«Отцу надо помочь с крышей». «У Сэма день рождения, ты всё равно не любишь эти костры». «Билли опять что-то сломал в пикапе». Он уезжал в пятницу вечером, возвращался в воскресенье, уставший, пахнущий дымом и океаном, и сразу ложился спать. Белла не спрашивала. У неё были чертежи, дедлайны, экзамены. Ей даже нравились эти тихие выходные: можно было рисовать до трёх ночи, и никто не включал баскетбол.
Она не замечала, что поездок становится всё больше. Или замечала, но не хотела думать об этом.
Ей было спокойно.
И каждый раз, когда Джейкоб её целовал, она вспоминала тёмную кухню.
Не хотела. Ненавидела себя за это. Злилась до слёз. Пыталась заменить это воспоминание сотней других. Не получалось.
Его ладони на её лице. Тонкий шрам под её губами. Осколки стакана на полу, которых никто из них не услышал.
«Такого поцелуя у тебя больше не будет, Свон. Никогда».
Он был прав, этот мерзавец.
Пять лет. Сотни поцелуев.
И ни одного, после которого у неё дрожали бы руки.
Иногда по ночам Белла лежала рядом со спящим Джейкобом, смотрела в потолок и тихо, одними губами, говорила в темноту:
— Ненавижу тебя, Каллен.
Темнота не отвечала.
И Белла ни за что на свете, ни под какими пытками не призналась бы даже себе самой в одном.
Это был лучший поцелуй в её жизни.