Я ужасно устал, но решил дождаться, когда Карлайл придет домой. Сидя на кухне и глядя, как Элис и Эмметт уплетают ужин, я просто отсчитывал время. Аппетита не было. Эсми беспокоилась, что я заболел, а Элис съязвила, что не заболел, а перечитал.

Когда Карлайл вернулся домой, я, не дав ему даже выйти из прихожей, накинулся на него с расспросами. Я беспокоился о том, что Белла и ее мама делали в больнице.
- Кто-то из них болен? Что-то случилось? – задавал я вопросы.
- Эдвард, с Беллой все в порядке, - Карлайл сделал ударение на ее имени, успокаивая меня. – Но даже если бы было не в порядке, я ничего тебе не стал бы рассказывать. Врачебная тайна, – Карлайл устало улыбнулся.

Так, не получив ответа ни на один из своих вопросов, я поднялся к себе.

Напряженный день, полный переживаний, выбил меня из сил. Но я не мог уснуть, как ни старался. В любую другую ночь я бы отрубился, только коснувшись головой подушки. Но сегодня рой назойливых мыслей гудел у меня в голове, жалил сознание, изматывал. Мне столько предстояло обдумать, переосмыслить. Столько, что это просто не укладывалось в голове. Но одно я знал точно: я был сволочью.

Я был сволочью всегда. Вся моя жизнь была наполнена эгоизмом и желанием быть на вершине вне зависимости от обстоятельств. Я никогда не назвал Эсми мамой, а Карлайла отцом, хотя, по сути, они были для меня родителями, настоящими любящими родителями. Эсми всегда заботилась о нас троих, как самая лучшая мать. Карлайлу приходилось отдуваться за все наши проступки, а в особенности, за мои. Но я считал, что не могу предать память моих родителей, погибших от рук каких-то подонков, что не имею права просто произнести слова отец, мама. Элис с Эмметтом не были со мной согласны, но и переубедить меня не могли. Карлайл и Эсми никогда не обижались по этому поводу, даже слова не сказали ни разу.

Я был сволочью по отношению к брату и сестре. Будучи младшим в семье, я всегда пытался быть самостоятельнее других. От любой помощи презрительно отмахивался, а если и получал ее, то не говорил «спасибо». Когда мне казалось, что Элис пытается состроить из себя этакую старшую заботливую сестру, то я просто говорил, что нянька мне не нужна. Элис обижалась.

С Эмметтом было проще. Он был самым старшим из нас, но только по годам. Простой характер, вечная веселость, полное отсутствие возможности поговорить по душам серьезно. Единственным временем, когда Эмметта было не узнать, было время после гибели наших родителей. В его вечно смеющихся глазах что-то потухло, даже черты лица изменились. Тогда мне пришлось взять на себя роль старшего брата и в одиннадцать лет пытаться вернуть к жизни тринадцатилетнего подростка. Наверное, я до сих пор считал, что Эмметт мне чем-то обязан, эта мысль была противной и мерзкой, но избавиться от нее мне мешал эгоизм.

Я был сволочью по отношению к Джессике Стэнли. Я встречался с ней только потому, что она тоже была из нашей компании богатеньких ребят, «элиты» нашей школы, так сказать. Джессика была очень симпатичной и милой девушкой, недалекой, но и не глупой. Нам было вместе просто: прогулки, кино, вечеринки, кафешки и рестораны, приятные подарки, поцелуи и секс. Но самым ужасным было то, что я чувствовал, что Джессика любит меня. Со всем моим эгоизмом и непробиваемой самоуверенностью. Любит, конечно, по-своему, так, как могут любить только такие девушки, как Джессика. То есть вроде как любовь в сахарной глазури и с ванильной начинкой.

Я был сволочью, потому что предал самую хорошую девушку на Земле. Девушку, по которой я теперь сох, которая нужна была мне, потому что ее я любил по-настоящему. Без кафешек, кино и подарков. Просто любил. А она меня ненавидела. Этой девушкой была Белла Свон. С самого детства мы были друзьями, так как дружили наши семьи. Если бы в Белле не было какой-то неприязни сначала к одеванию куколок, а потом к шоппингу, не было бы полного отвращения сначала к детским играм с мячом, а потом и ко всем видам спорта, то она, скорее всего, была бы лучшей подругой Элис или Эмметта. А так пришлось с детства дружить со мной – вредным и упертым мальчишкой. Но эта дружба была простой и легкой. До определенного времени. Мы росли и уже перестали быть маленькими и глупыми детьми. Дружба рано или поздно переросла бы в нечто большее. А мне этого не хотелось, не хотелось брать на себя ответственность за Беллу, не хотелось чувствовать, сколько всего нас связывает. Переход в старшую школу многое изменил. Я намеренно стал отдаляться от Беллы, она это прекрасно понимала, но ничего не могла с этим поделать. А вскоре образовалась наша компания «крутых ребят», где места для нее просто не было.

Я был сволочью потому, что ничего не видел дальше своего носа. Или не хотел видеть. Каждое утро я проезжал в школу мимо дома нашей бывшей одноклассницы. Бывшей, потому что она была больна, неизлечимо больна. А я намеренно запрещал себе думать об этом. Все запрещали, потому что боялись…боялись видеть себя ее глазами. Никто не сказал: «Ребята, надо навестить Эмили, ей это поможет». Вместо этого было удобнее представить, что она переехала, что ничего страшного не происходит.

Я был сволочью по отношению к жизни. Я думал только о том, что жизнь у меня забрала слишком много – моих родителей. И ненавидел за это судьбу, рок, в общем, то, что распределило все так, а не иначе. И поэтому был уверен, что вправе относиться к жизни небрежно и наплевательски. Я так думал всегда: когда бросал сигаретный окурок на аккуратно стриженный газон моих соседей; когда разгонялся на своей машине до запредельных скоростей, не понимая, что это опасно не только для меня одного; когда забывал о днях рождения моих родных и друзей, прекрасно осознавая потом, что они только делают вид, будто ничуть не обиделись. Я был сволочью, когда хамил учителям в школе, когда забывал позвонить Эсми и сказать, что буду дома поздно, а она волновалась, когда смеялся над интересами Элис, когда говорил с Джессикой, произнося фальшивое «милая», когда просто позволял себе бросить мимолетный взгляд на Беллу Свон.

Я буквально ненавидел себя сейчас, ненавидел свою жизнь. Я понял, что должен что-то изменить не потому, что у меня осталось слишком мало времени, а потому, что, бросив все, как есть, я предам всех, кого люблю, всех близких мне людей. Но я понятия не имел, с чего мне начать. Полтора месяца – это много или мало? Много – чтобы измениться, ничтожно мало – чтобы что-то исправить.

Начался дождь. Он барабанил по подоконнику, по окнам. Такая не напрягающая мелкая дробь дождевых капель, способная отвлечь от мрачных мыслей. Я пролежал без движения еще несколько минут и провалился в сновидение. Оно было окрашено в серые тона и было таким же беспросветным, какой мне представилась моя жизнь. Я сидел на скамейке под раскидистым деревом и смотрел на детскую площадку передо мной. На качелях сидела Элис, громко смеясь. Ее раскачивал Джаспер, улыбаясь и выкрикивая что-то веселое. На каруселях катались Эмметт и Розали, их лица освещали счастливые улыбки. В маленьком домике устроились Эсми и Карлайл, они о чем-то оживленно болтали, не замечая меня.

Неожиданно сон изменился. Передо мной была все та же детская площадка, но вид у нее был скверный – сломанные качели, покосившаяся горка, полуразвалившийся детский домик, перекошенная карусель и песочница с грязным песком. Мне захотелось встать и уйти, но я был словно приклеен к лавке и не мог пошевелиться. Ко мне кто-то подошел и сел рядом. Я повернул голову и увидел перед собой Беллу. Она застенчиво улыбнулась мне и кивнула головой в знак приветствия.

- Не хочешь немного поиграть? – спросила она. – Здесь так весело. Пойдем, покатаемся с горки, Эдвард? - Она протянула мне худую руку. Я легко поднялся и почувствовал, как радостная улыбка расплывается на моем лице: Белла говорит со мной, так, будто мы снова лучшие друзья. Мы поднялись на покосившуюся горку, Белла обернулась ко мне и вновь широко улыбнулась:
- Только ты первый скатишься, хорошо? – Я кивнул в ответ.

Подойдя к краю горки, я с удивлением заметил, что она стала значительно выше, а спуск круче. Я с недоумением посмотрел на Беллу, но Беллы уже не было рядом, вместо нее со мной на горке стояла Джессика и зло улыбалась.

- Ты это заслужил, Каллен! – прошептала она и в следующий миг сильно толкнула меня в спину, и я полетел вниз с огромной высоты…
Я резко открыл глаза и сел на кровати, до боли схватившись за край одеяла. Голова болела, виски словно кто-то сжал с невероятной силой. О сне в эту ночь можно было забыть.

Тихо чертыхнувшись, я прислонился к спинке кровати и уставился в окно. Дождь уже прекратился, оставив после себя влажный воздух и превратив ночь в нечто темное и липкое.

Я усиленно пытался блокировать новый поток мыслей, норовивший прорваться ко мне в сознание, от чего голова заболела еще сильнее. Сдавшись, я позволил неясным образам и мыслям заполнить мою голову. Полтора месяца…полтора месяца. Это много или мало?
«Достаточно! – подсказал внутренний голос. – Достаточно, чтобы перестать быть сволочью».