Любовное письмо

Понедельник, 13 июля 2009

Жжется.

Обычный контур не болел, но штриховка вызывала более мучительные ощущения.

Высокое жужжание иглы врезалось в уши и въедалось под кожу. Я напрягся, желая закончить и вернуться к тишине и уединению.

Эдвард, должно быть, почувствовал напряжение в мышцах рукой, лежащей на моей лопатке. И забормотал успокаивающе и обнадеживающе:
- Я почти закончил, чувак. Расслабься.

С трудом я заставил себя успокоиться. Жжение – это хорошо. Пять сеансов, тридцать пять часов, осталась лишь пара моментов до полного конца. С грудью, покрытой тонкими и толстыми чернильными линиями, закончили работать шесть месяцев назад. Спина заняла больше времени. Я специально подбирал идеальную дату. Почти год исполнился в день, когда он добавлял финальные линии.

- Еще десять минут максимум.

Одиннадцать минут спустя он стер лишние чернила и кровь и размазал тонкий слой мази.

- Смотреть будешь?

Я покачал головой. Эдвард так и думал, но все равно спросил, и после отказа быстро воспользовался марлей и лентой.

Я никогда не смотрю, с самого первого раза, пока не оказываюсь дома в одиночестве.

Я натягивал рубашку через голову, а Эдвард, очищая место, заговорил тихим голосом:

- Белла зовет тебя на ужин в субботу. Просила напомнить, что сделает свой чили. Придешь?

Я взглянул на него, надевая куртку, и поморщился, случайно проведя подолом по спине. По глазам видно, что он ожидал «нет», но надеялся на обратное.

- Да, конечно.

Эдвард кивнул, но контролируемое движение не отразило облегчения, которое я заметил по вдруг расслабившимся плечам.

- Ладно, тогда увидимся. Звони, если будут проблемы. Ну, сам знаешь.

Мы обменялись рукопожатиями. Вопрос с оплатой был улажен еще восемь месяцев назад, хотя сначала Эдвард непреклонно отказывался от нее. Когда он наконец-то уступил, я заплатил вперед. В голове формировалась идея о старинном фортепиано, которое он искал. Я мог бы попытаться выразить благодарность словами, но у меня не получится передать то, что я действительно имею в виду. Обычно мне не хватает слов.

Проходя мимо стойки интернет-магазина, я кивнул Кейт.

- Возвращайся скорее, Джаспер, - крикнула она вслед, - когда решишь насчет плеч.

Я не планировал возвращаться, хотя избаловал ее, обсуждая дополнительные идеи для рук. Оригинальный замысел завершен. Других вариантов быть не может. Я достиг того, чего намеревался.

Суббота, 18 июля 2009

Я пришел к Белле и Эдварду на чили, как и обещал. Общение иногда приходится кстати, а с ними всегда было легко. Бела пыталась увлечь меня разговорами, но не напирала слишком сильно.

После обеда она робко спросила:

- Можно взглянуть? Вы ведь закончили?

Я поднялся и медленно расстегнул рубашку. Последнее время носил только темные, чтобы не просвечивали чернила, а сейчас на мне была военно-морская, с тонкими полосами. Я наблюдал за лицом Беллы, стягивая рубашку с плеч, а она подошла ближе, рассматривая, оценивая. Повернулся, чтобы она увидела последние штрихи, выполненные мужем. Выглядело пока довольно грубо, но Белла не понаслышке знакома с процессом заживления – у Эдварда половина тела в татуировках, хотя за год он не добавил ни одну и не собирается; у нее самой на руке и плече изображены его наиболее детальные работы.

Я вздрогнул, когда ее пальцы коснулись поясницы. Холодные руки. Прикосновение – это прекрасно, но оно не было тем самым, поэтому я обрадовался, что Белла не задержалась.

- Очень красиво, Джаспер. Точно как ты хотел.

- Эдвард хорошо работает, - я кинул на него взгляд, а он молча поднял бокал в знак тоста.

- Но задумка и идея твои.

Я не стал ее исправлять. Эдвард видел оригиналы, но я попросил его не рассказывать. Поэтому сейчас только пожал плечами, возвращая рубашку на место. Не то чтобы я хочу какого-то признания, вовсе нет. Просто это слишком личное, чтобы с кем-то делиться, даже с ней. Когда-нибудь я достану книжку, и она увидит все чернильно-бумажные версии, оригиналы, замыслы, увековеченные у меня на коже.

Четверг, 21 июля 2009

На то, чтобы вытащить книжку, ушел месяц. Я знал, где она лежала, хотя никогда не смотрел на нее до этого. Я просмотрел много вещей за этот месяц, но сознательно избегал блокнота. В голове роились робкие идеи о том, что я в нем найду: воспоминания шепотков, собранных воедино; не сформулированные вопросы Эдварда, который, видимо, что-то знал… Но я не хотел всего этого видеть. Словно если я не замечаю книжку, то ее нет на самом деле.

После первого взгляда на нее я не мог остановиться. Каждую ночь я ее доставал. Легонько водил пальцами по линиям и завиткам, боясь испачкать листы. Я мог вообразить ручку, что выводила рисунок, и руку, что ее держала. Каждую ночь целый месяц я сидел с блокнотом на коленях.

Еще два месяца ушло на то, чтобы решиться сделать что-нибудь с зарисовками. Я принес их Эдварду, а потом наблюдал за детализацией – он фактически не менял и не добавлял рисунок, просто подгонял его, чтобы отобразить у меня на спине и груди. Я не выбрал один, который предназначался именно мне. Я хотел их все. Они являлись одним целым. Одного не существовало без другого. Они должны были жить и дышать вместе. Я знал это с момента, как увидел наброски на страницах блокнота. Я не стал ни выбирать между ними, ни разделять их.

Пятница, 24 июля 2009

Первый сеанс был самым тяжелым. Мне была знакома сама процедура, звуки… Даже начальную боль можно было терпеть. Но - студия Эдварда, стул Эдварда, руки Эдварда. Сам Эдвард там, и это было неправильно. Для каждого из нас. Мы проделали половину запланированной на день работы и почти решили молча, сообща остановиться. Гордость за свою работу и отказ бросить начатое заставили нас двигаться дальше.

Когда Эдвард протянул мне зеркало, чтобы я посмотрел, чего он достиг за шесть с половиной часов, пока я там сидел, отгоняя мысли, я разбил его, и осколки стекла просыпались ему на ногу, а потом на плитку. Я не был готов к тому наплыву эмоций, который завладел мной, когда я увидел чернила над сердцем, опускающиеся и поднимающиеся при дыхании. Только через два дня я смог стоять перед зеркалом без рубашки, позволяя себе по-настоящему рассмотреть чернила.

Я вернулся через шесть недель, и каждый следующий сеанс проходил лучше предыдущего. Я видел эскизы такими, каким они должны были быть увиденными, и это было… правильно. Впервые за несколько месяцев что-то шло правильно.

Воскресенье, 26 июля 2009

Три месяца назад я попытался сходить на свидание. Или свидание попытало меня. Я не искал кого-то специально, просто встретил ее в баре, куда иногда забегаю после работы. Доброжелательная, искренняя, не властная, она не смотрела на меня так, будто хотела трахнуть на месте. Мне… не хотелось… я не мог избавиться от ощущения, что это неправильно. Но мне нужно было попробовать, нужно было узнать точно.

Мы разговаривали. Она спросила про чернила, которые выглядывали из-за воротника, и спокойно сменила тему, когда я уклонился от ответа. Когда, спустя полчаса, она, краснея, спросила у меня адрес электронной почты, я ей не отказал. Она была внимательна – даже добра – и я позволил себе поверить, что могу говорить с кем-то и хорошо проводить время, не чувствуя… ну, ничего не чувствуя.

Три недели спустя она пригласила меня на ужин. Это стало первым домашним блюдом, приготовленным кем-то кроме Беллы или мной самим за девять месяцев. Мы успели наговориться за прошедшие пару «свиданий», и она знала, что я что-то не договариваю, но не давила. Она уважала меня и мое личное пространство, и я отвечал ей тем же.

Наверно, поэтому мы оказались в ее постели после ужина и нелепой попытки посмотреть фильм. Я наблюдал, как она смущенно снимает футболку. Вначале касался ее осторожно, но потом все с меньшей сдержанностью, следя за ее реакцией. Во мне проснулись инстинкты. Я прикрыл глаза и постарался просто чувствовать.

Но когда она расстегнула джинсы и обхватила меня ладонью, игра чуть не закончилась. Я замер, но пальцами поглаживал кожу, а губами касался шеи. Она же интерпретировала мою неожиданную тихую панику как поощрение и погладила меня. Ее горячая рука резко контрастировала с холодом у меня в венах, и когда она попыталась одной рукой стянуть с меня джинсы, я поднялся с кровати и позволил ей это сделать. Не знаю, почему.

Но я понял, спустя пару минут, погружаясь в нее, пока она кончиками пальцев скользила по линиям на моей груди, пока ее ладони загораживали эскизы - эскизы, предназначенные для другой пары глаз, другой пары рук… Ее короткие стоны едва отмечались сознанием, потому что я вдруг оказался в сенсорной изоляции и не мог слышать, ощущать, обонять, видеть… Это было… Это было слишком.

И слишком скоро. Чертовски скоро.

Просто слишком скоро.

Среда, 29 июля 2009

Раньше я разглядывал блокнот. Теперь я не отхожу от зеркала. Я изучаю каждую линию, каждый изгиб ручки, иглы. Это просто рисунок или же у каждой линии свое значение? Расположены ли они в случайном порядке или каждая черта – с определенной целью? О чем ты думала, когда рисовала их?

Эта черта – увядший букетик, который ты сама надела на студенческий бал, потому что была слишком хороша, чтобы смущать меня¹?

А эта – деревянный настил, который мы выбирали три недели, а поцарапали за две минуты?

Линия, что вьется вверх по груди, олицетворяет шрам от ножа на твоей руке со времен, когда я испугал тебя на кухне, или это просто принятие желаемого за действительное?

А здесь, наклоны и изгибы – я перед тобой на коленях?

А остальные – все наши бывшие планы?

«Э» извивается между лопатками как что-то, или кто-то, постоянно меня защищающий. Кажется, что у него есть крылья.

«Д» пересекает ребра. Я горжусь ей, но знаю, что она не служит намеченной цели. Не как «Э».

Чернила покрывали меня как одеяло, и ночами я лежал успокоенный. Куда бы я ни пошел, я был не один. Почти.

Пятница, 31 июля 2009

Я сижу в машине, потому что идет дождь. Меня не волнует, что я могу промокнуть, я просто хочу оставить эти слова нетронутыми, пока не покончу с ними сам.

Знаю, можно было написать и больше. Следовало бы начать несколько месяцев назад, но слова не приходили. Их и сейчас нелегко подобрать. Надеюсь, ты простишь, что мне больше нечего тебе дать.

Я включаю фотографии чернил, законченных эскизов. Эдвард проделал огромную работу. У тебя бы получилось лучше, с твоими-то собственными рисунками, но он очень старался, и ты бы ему тоже доверилась. Ты увидишь, где он оставил их недоделанными по краям, будто кто-то должен прийти и закончить ее работу… твою работу.

Все сделано, как ты и хотела, к сегодняшнему дню. Сегодня можно праздновать. Все зажило, ровное, идеальное…

… почти идеальное.

Надеюсь, это… найдет тебя. Не знаю, чему верить больше, но если огонь умеет забирать, то, думаю, умеет и отдавать. Только так справедливо. Я поручаю ему донести мои слова тебе.

Я люблю тебя.

- Дж.

The Seattle Times
Понедельник, 3 августа 2009

СЕВЕРНЫЙ КВИН ЭНН, Сиэтл – тридцатиоднолетний мужчина был арестован в пятницу вечером за осквернение могилы на кладбище «Маунт Плезант».

Полиция сообщает, что Джаспер Уитлок, местный учитель и писатель, был найден после разведения огня на могиле своей покойной жены, Элис Брендон-Уитлок, в районе половины одиннадцатого вечера.

Брендон-Уитлок погибла в результате автомобильной катастрофе год назад на четырехлетнюю годовщину своей свадьбы. Она являлась совладельцем популярной тату студии в центре Сиэтла.

Уитлоку грозит штраф в виде десяти тысяч долларов и до пяти лет лишения свободы.

¹ За границей принято дарить девушке, с которой ты идешь на выпускной, браслет из цветов. Я так поняла, чтобы не смущать Джаспера процедурой дарения, Элис сама купила/сделала себя браслет.