20 Апреля, воскресенье - 11:32 - Эдвард POV

Она выглядела такой маленькой, такой хрупкой на этой огромной белой кровати. Мне безумно хотелось потянуться и дотронуться до неё, взять её в свои руки, защищать её и дарить ей комфорт.

Но я не мог.

Глубоко вздохнув, я подтянул колени к груди и обхватил их руками.

Мне оставалось только наблюдать, как она с трудом делает каждый вдох, и её тело при этом дрожит под слоями одеял. Мог только наблюдать. Не мог ни помочь ей, ни обнять её. И это причиняло боль.

- Как ты? - спросил меня тихий голос, и, подняв глаза, я увидел свою мать, которая, очень грустно улыбаясь, сначала посмотрела на спящую Беллу, а потом перевела взгляд на меня. Пожав плечами, я не ответил. Не знал, какой тут можно дать ответ. Как я? Моя душа умирала.

Повернувшись обратно к Белле, я сморгнул слёзы, не желая давать им потечь по щекам.

- Она так больна, Эдвард. Очень больна, - прошептал отец, и в его глазах я чётко видел сияющую боль, когда он успокаивающе сжал рукой моё плечо, - даже если она сможет побороть эту болезнь, ей всё равно придётся лечиться долгие месяцы. Не буду врать тебе, Эдвард... её тело очень слабое, а иммунная система - ещё слабее. Она... может не выжить.

Я проглотил всхлип и закрыл лицо руками, отчаянно пытаясь забыть о словах отца. Мне не хотелось верить в это. Я не мог ему поверить. Белла справится. Она справится с этим заражением, выиграет бесконечную битву с раком. Она должна... или я не смогу жить. Она была моей жизнью, её смыслом. И если она не... если она умрёт, то... я тоже умру.

- Белла, - жалобно сказал я, проводя кончиками пальцев по тонкому листу пластика, разделяющему нас. Я не мог дотронуться до неё. Не мог обнять её. Потому что если я зайду в зону карантина, я её убью. Даже если у меня будет лёгкая простуда, которая передастся ей - я убью её.

Но, думаю, я уже сделал это. Именно по моей вине она оказалась здесь. По моей вине у неё рак. По моей вине она настолько больна, настолько слаба. По моей вине она умирает.

- Она сильная, - сказала мама, и я вдруг понял, что она всё ещё держит меня за руку. Всё ещё здесь, успокаивает меня. Разве она не видит, что я во всём виноват? Что я - монстр? Но она продолжила, - она такая сильная, Эдвард. Она справится.

- Если она не выживет, - прошептал я, и мой голос был настолько хриплым, что слова было практически не разобрать, - то я тоже не хочу жить.

Мама втянула в себя воздух, но ни слова не сказала. Вместо этого она лишь сильнее прижала меня к себе и мы сидели, немного покачиваясь, а по моему лицу текли слёзы. Мужчины не должны плакать. Ну и что? Любовь всей моей жизни лежит передо мной и умирает - из-за меня. Теперь мне было наплевать, что думают окружающие. Меня заботила лишь та, которая любила меня несмотря на то, что я сделал. Девушка, которая изменила меня. Красивая, идеальная, слепая, любящая, потрясающая женщина, которую я так отчаянно, так безнадёжно, всем сердцем полюбил.

Белла.

Пожалуйста, живи.

22 апреля, вторник.

- Когда она проснётся? - спросила Элис и улыбнулась, такая невинная, прыгая рядом со мной вверх и вниз, - я хочу снова поиграть с ней в рыбу. И сказать ей, что вчера Джаззи держал меня за руку! И ещё поцеловал меня в щёку.

Она покраснела, поняв, что рассказала мне. Но я почти не заметил этого. Просто кивнул, сильнее обхватывая себя руками. Думаю, я пытался не дать себе распасться на части.

- Она может никогда не проснуться, - прошептал я, и Элис нахмурилась, а потом улыбнулась.

- Как Спящая Красавица? Может быть, тебе нужно поцеловать её. Могу поспорить, это её разбудит!

- Она не проснётся, Элли, - сказал я и увидел блестящие от слёз глаза своей невинной сестрёнки. Однако я едва заметил её боль, потому что мне было более чем достаточно моей собственной.

- Но она...

- Она не проснётся! Чёрт возьми! Она не проснётся! - закричал я и так быстро соскочил со стула, на котором сидел, что он отъехал назад с оглушительным скрипом. Элис начала громко плакать, но я не заметил. Мне было всё равно. Потому что истина, прозвучавшая в моих собственных словах, накатила на меня, как цунами - разрушая, окружая и полностью поглощая меня.

Он не просыпалась.

- Эдвард, - прошептала моя мать мягко, беря Элис на руки, - Эдвард, мы этого не знаем. Белла может очнуться завтра, - сказала она, и я прекрасно понимал, что она сама не верит в свои слова. Температура Беллы взлетела до 104,5 градусов и не было ничего, что мы могли сделать, чтобы сбить её. Всё её тело закрывалось от окружающего мира, пытаясь справиться с лихорадкой.

Мы все знали, что она не проснётся.

Просто мы не были готовы принять правду.

24 апреля, четверг.

Шли минуты. А потом часы и дни. Ничего не менялось. Белла не просыпалась. Она только становилась слабее. Я не мог ни видеть её, ни сидеть рядом с ней, ни обнимать её. Вместо этого я сидел на твёрдом, холодном стуле, прямо рядом с зоной карантина, в которой она лежала, день за днём. Я не двигался и не разговаривал. Не спал и не ел. Превратился в статую, высеченную из камня, готовую в любую секунду разбиться.

- Эдвард, - раздался тихий голос моей матери. Однако я не видел её. Мои глаза были закрыты, и я не хотел их открывать. Потому что я знал, что если я это сделаю, я увижу только её.

- Эдвард, милый, тебе нужно поесть.

Я не был голоден. Так что я покачал головой. Но даже это лёгкое движение причиняло боль. В голове что-то застучало, и на меня накатила тошнота. Замерев на месте, я снова превратился в безжизненную статую.

26 апреля, суббота.

Спустя шесть дней после того, как Белла заболела, я упал в обморок. Потерял сознание, а потом очнулся на кровати рядом с Беллой, всё ещё за пределами зоны карантина, но ближе, чем раньше. Из моей руки торчала капельница, и мир вокруг был будто в тумане. Рядом со мной стояла, плача, мама, и тогда мне пришло в голову, что я должен был бы чувствовать себя ужасно из-за того, что заставил свою семью так волноваться. Даже малышка Элис сидела рядом со мной, всхлипывая и держа меня за руку.

Но я ничего не мог почувствовать.

Внутри было пусто.

Единственным, что я ощущал, была боль, глубокая, сильная боль, которая пронзала моё сердце каждый раз, когда я поворачивался на бок и видел её.

Теперь она была намного бледнее, чем раньше, и стала совсем худенькой. Её дыхание было неглубоким и затруднённым, и медсестра, которая наблюдала за ней, одетая в специальный костюм, грустно улыбнулась, откидывая потные волосы со лба Беллы.

- Её температура увеличилась, - сказала она доктору Джеймсу, и я закрыл глаза, отчаянно пытаясь держать себя в руках.

Но я не мог остановить слёзы, которые начали медленно стекать по моим пепельно-серым щекам.

28 апреля, понедельник.

Было так трудно говорить. Так трудно выдавливать слова сквозь всхлипы, которые у меня не получалось сдержать. Было так трудно выдавливать их из пересохшего, больного горла. Но я сделал это. Потому что должен был знать.

- Как она? - спросил я, так и не открыв глаза. Я слышал, как отец ходил вокруг моей кровати, проверяя показания приборов, которые так тихо, так ритмично пищали.

- Она жива, - сказал он, и я еле сдержал крик. Он не сказал, что ей лучше, или что она справится, или даже что она в порядке.

- Пожалуйста, - умоляюще прошептал я, - скажи мне правду.

На несколько минут повисла тишина, и я отчаянно пытался сохранить хоть каплю надежды внутри.

- Она умирает, Эдвард. Даже если она справится с лихорадкой, ей понадобится пересадка почки, и она, скорее всего, будет слишком слаба для химиотерапии. И тогда рак очень быстро распространится по всему её телу.

И когда весь мир разлетелся на кусочки, надежда, которой все-таки удалось зацепиться, задержаться внутри меня, выскользнула из моих ослабевших пальцев.

29 апреля, вторник.

- Эдвард, - выдохнула она во сне, и на её лице появилась боль. Я изо всех сил пытался не терять сознание. Но не мог. Не мог держать себя в руках. Я начал плакать, а потом кричать. Я вылетел из палаты, пнув по пути стул рядом с её кроватью. Но я остановился сразу за дверью и, тяжело прислонившись к стене, закрыл лицо руками.

Я громко всхлипывал, не обращая внимания на людей, которые медленно проходили мимо меня по коридору, громким шёпотом обсуждая моё поведение. Мне было наплевать. Я не мог думать о них.

Она умирала.

Я сполз вниз по стене и сильно закусил руку, пытаясь сдержать крик боли. Однако я был не в силах справиться со слезами, которые, такие быстрые, такие горячие, текли по моим щекам.

- Что случилось, Эдвард?

Я узнал голос Чарли, но не мог ничего сказать. Не мог двигаться. Он склонился ко мне и сжал рукой плечо.

И тогда слова неудержимым потоком полились из меня.

- Она умирает. Умирает, Чарли, и это всё по моей вине, - я всхлипывал, наконец открыв глаза и посмотрев на его недоумённое лицо, - это всё моя вина.

- Ты не можешь думать так, Эдвард, - прошептал он, но я слышал в его голосе боль, - это не твоя вина. Ты не мог...

- Это моя вина! Моя! Я оставил её одну. О Боже, я оставил её одну! Я оставил её одну. Я оставил её одну.

Я не мог остановиться, и раз за разом повторял эти четыре простых слова. Говорил их вновь, и вновь, и вновь, и вновь, и мой голос становился всё громче с каждым разом. Наконец я уже кричал их, отчаянно плача. Слов было практически не разобрать - они превратились в полные страдания крики.

- Я оставил её одну, - сказал я в последний раз, и всё моё тело начало дрожать.

Чарли просто наблюдал за мной с пониманием во взгляде. И с болью, и со злостью, и с печалью, и с жалостью и ненавистью.

- Мне так жаль, - выдохнул я, хватая руками материал джинсов и сжимая голову коленями, пытаясь заглушить все звуки, - мне жаль. Жаль. Так жаль...

Чарли ничего не сказал в ответ, но видеть сломленное выражение в его взгляде было намного хуже, чем если бы он начал на меня кричать.

- Раскаяние это не исправит, - наконец прошептал он, и оставил меня в одиночестве тонуть в боли, которая постепенно стала всем, что заполняло моё существование.

30 апреля, среда

Она не справится.

Я крепко сжимал в руке осколок стекла, не обращая внимания на то, как он врезался в мягкую плоть моей ладони. Тёплая кровь, стекающая по моим запястьям, лишь вызвала у меня улыбку.

Она не справится. Ничего не действует.

Когда я порезал кожу на запястье, я не почувствовал ничего, кроме лёгкого укола боли.

Она не справится. Ничего не действует. Она... она не переживёт эту ночь. Она умрёт ещё до рассвета.

Слова, которые я не должен был услышать. Боль, пробивающаяся даже сквозь маску профессионала своего дела.

Я проглотил слёзы, и мои руки дрожали не потому, что я боялся того, что меня ожидало, а из-за эмоций, что бушевали во мне. Боль. Раскаяние. Ужас.

Я сделал это. Я сам убил свою любимую. Несмотря на то, что она говорила, именно я стал причиной её смерти. Я оставил её, и она оказалась на солнце именно из-за меня. Эти несколько мгновений под солнечным светом так сильно навредили ей. Их стало достаточно, чтобы развился рак кожи, чтобы ослабла её иммунная система, чтобы её охватила инфекция, с которой она не смогла справиться.

Сильнее вжавшись в холодную стену, я отчаянно проводил стеклом по своему запястью снова, и снова, и снова, и снова...

Кровь рекой лилась из моей руки, и на меня накатила усталость. Слабость. Я улыбнулся.

Это был конец.