Честность – неумение быстро придумать другие варианты.
Я редко бывала честной. Но когда открывалась кому-нибудь - это значило, что этот человек входит в мою зону доверия. Но туда надо попасть. На сегодняшний день, в моей зоне доверия было не так много людей, которых я считала своими друзьями. Именно они имеют обо мне довольно глубокое, пусть слегка и сумбурное, представление. Остальные – знакомые, которые знают обо мне немногое и не самое главное.
Скажем, они знают, что мое имя Бланка, но даже не догадываются, что фамилия – Дане. Знают, что мне двадцать два, но не знают, точную дату моего рождения. И, конечно, они не знают кто я.
Человек ли я? Это под большим и спорным вопросом. До восемнадцати я думала, что да, человек. Монстр ли я? Вероятно да. Вампир? Нет. Оборотень? Определенно нет. Ведьма? Тоже нет. Но у меня есть их скорость, сила, ловкость. Мне не нужна кровь. Плевать на полнолуние (хотя это красиво). Я не читаю заклинаний и не варю зелья. Я смертная, но могу жить долго. Я медленно старею.
И это все потому, что имя мне – Чистильщица.

Началось это давно.
Чистильщики появились в тоже время, что и Дети Ночи. Когда на свет появился первый вампир, тогда же появился первый Чистильщик. Мир менялся на протяжении тысячелетий, но мы – Чистильщики – и они – Дети Ночи – жили в мире. Между нами никогда не было войн. Была гармония. Наши отношения взаимовыгодны. Чистильщики вобрали в себя лучшие качества Детей Ночи. Чистильщики следили за тем, чтобы они не выдали себя. Мы следили за тем, чтобы следы их преступлений не стали известны людям и Охотникам.
Но прошлый век столько изменил. Дети Ночи признаны членами общества, о них узнали практически везде, кроме отдельных территорий, которые по единогласному решению Правительства и Совета Ночи, считались нейтральными. На них либо не было ни одного «ночного», либо там правили Чистильщики, следя за порядком.
Чистильщиками никто не командует. Мы сами по себе, не подчиняемся ни Правительству, ни Совету Ночи. Но, как и в любом социальном обществе у нас есть социальная лестница. Во главе – Лидер. Если бы не было Главного Чистильщика на территории, не было бы Порядка. Он занимает этот пост на выборной основе, но до конца жизни. Если Лидер выберет себе преемника, то никто не возражает ему…
У нас есть правила. Определенные правила общения и поведения. Привила общения, действуют только в кругу Чистильщиков. Правила поведения – с людьми. Мы не рассказываем им, кто мы есть. О нашем существовании почти никто не знает. И это упрощает нашу жизнь.
Есть стандарт. На одной территории нас не может быть больше тысячи. Мы самая малочисленная раса. Но мы в каждом городе. Мы не охотимся. Мы следим за порядком.
И с некоторых пор Чистильщиков боятся…

Да.
Мое имя – Бланка Дане. И моя жизнь началась в восемнадцать, когда я чуть не умерла…

- Бланка, если ты сядешь в эту машину, то можешь считать, что семьи у тебя нет! – громко прокричала мне в спину женщина.
Я в кедах на босу ногу, легком летнем платье несла тяжелую дорожную сумку к багажнику своей машины. Нажала на сигнализацию, машина приветливо сверкнула фарами и пискнула, показывая этим, что сигнализация отключена.
- Бланка! - позвала женщина.
Первое время я ее не слушала. Но после очередного жалобного крика, повернулась к ней. Мое сердце судорожно сжалось. Это она. Это все еще моя мама. Обычно красивая, но сейчас такая ранимая, плачущая и жалкая… Чтобы не поддаться искушению вернуться в дом, я отвернулась.
Из дверей дома донеся всхлип.
А из других домов высунулись соседи. Для многих, у кого не было детей, это стало бесплатным шоу. Для тех, у кого они были, предзнаменованием, что они могут стать такими же, как я и еще трое, убежавших до меня из дома. На большинстве лиц наших соседей читалось вежливое сожаление.
Я зажмурилась и крепко сжала кулаки, почувствовав, как ногти впиваются до крови в кожу.
Моя драгоценная мамочка, не стесняясь соседей, наблюдающих за этой сценой, прокричала «запрещенную» фразу:
- Ты позоришь фамилию своего отца!
Стискивая пальцы еще сильнее, отчего руки немного онемели, мой разум прояснился. Этот аргумент на меня не подействовал. Я кинула сумку в багажник «форда мустанга» 67 года и, обойдя машину, открыла дверцу со стороны водителя.
- Пока не поздно, Бланка, зайди в дом, - умоляюще попросила мама, держась обеими руками за дверной косяк, боясь упасть. – Не делай этого. Ты справишься с этим.
Я только грустно на нее посмотрела и так же улыбнулась. Почувствовала, как по щеке потекло что-то горячие. Если бы она увидела слезу, то она бы бросилась ко мне. Но она не увидела и, это было к лучшему.
- Не справлюсь, ма, - тихо проговорила я, зная, что она не услышит этого. Потом громко добавила. - Поздно.
Я села в машину, громко хлопнула дверцей, чтобы заглушить свои мысли. Завела мотор и уехала, не глядя назад.
Я уловила крик матери. Я знала, что она, закрыв дверь, облокотится на нее и съедет на пол. Просидит так до утра и будет громко, отчаянно плакать, пока не уснет, изнеможенная и опустошенная. Потом достанет бутылку джина и выпьет ее из горла. Так было, когда она узнала о смерти папы. Так будет и сейчас, когда я умерла для нее.
Останавливалась я только на светофорах. Старалась выбросить из головы картинки пьяной матери. Я говорила себе, что она сильная. После двух недель траура по папе, она уже пять лет не говорила его имени. Порой я думала, что она о нем не вспоминает, но иногда, посмотрев в ее затуманенные мутной пленкой глаза, было понятно, что она думает о нем. Она шла на кухню, доставала бутылку джина (единственный грех моей правильной мамочки) и перебирала их совместные фотографии, когда они были молодыми и еще не было меня. Мама забудет обо мне. Я не отец. Она никогда не проявляла ко мне любви или привязанности. Кроме себя, Лайза Дане не любила никого. Исключением был только мой папа. Когда был жив отец, я ей мешала. Порой, когда она смотрела на меня, я осознавала, что именно меня обвиняет в том, что она забросила карьеру манекенщицы. И именно поэтому она не хотела второго ребенка.
Что нашло на нее в этот вечер, я не знала.
Светофор переключился. И я рванула с места. Я мельком посмотрела в зеркало. «Началось, - подумала я. – Надеюсь, я доберусь до Пансиона». Цвет глаз тускнел. Мне было необходимо успеть, иначе я потеряю зрение.
«Давай!». Я безжалостно вдавливала педель газа, переключаясь на другую скорость. На спидометре показалась отметка сто тридцать. Благо, на дороге никого не было.
Угол зрения медленно, но верно, сжимался. Я еле могла охватить боковым зрением две полосы движения по бокам. До Пансиона оставались жалкие три квартала.
Я мчалась по дороге, в лучших традициях боевиков. Мысли путались, и только одна из них, как маячок, была предельно ясной – «только бы успеть». Я была все ближе, а зрение все хуже. Мир я видела словно через соломинку. Что-то во мне заставляло выжимать из машины еще большую скорость. Вот уже и высокие витиеватые железные врата Пансиона. Они медленно, невыносимо медленно, как мне казалось, открывались. Гравий под колесами хрустел и бил по машине, напоминая, что я еще живу и могу видеть, слышать, чувствовать. Почти у дверей, и я почти не видела.
Мне пришлось остановиться, иначе я бы сбила людей, выбежавших из Пансиона мне навстречу, и сама бы разбилась. Я открыла дверцу, умудрилась расстегнуть ремень безопасности и кубарем свалилась на гравий.
Соломинка зрения стала еще уже. Мир свелся к жалким сантиметрам вокруг меня.
- Сыворотку на изготовку, - требовательно крикнул женский голос. Я слышала звук быстрого бега все ближе.
Я теряла сознание. Все подходило к концу. Жгучая боль захлестнула меня, толчками распространяясь по телу. Боль шла от глаз. Я их закрыла, думая, что станет легче, но стало только хуже. И я закричала. Я не слышала, как ко мне подбежали. Каждая клетка крови горела, пульс зашкаливал, словно сердце вот-вот взорвется на куски. Все, что я хотела это, чтобы все закончилось. Немедленно.
- Бланка! – звук моего имени заставил меня распахнуть глаза, но кроме размазанных силуэтов, я ничего не различала. Оттого, что я смотрела, я содрогнулась в новом приступе боли. – Не теряй сознание, Бланка!
Я не могла смотреть, но требовательный голос женщины заставлял меня слушаться.
Тут же я почувствовала, как острая игла протыкает кожу, и медленно кровь разносит по телу прохладную жидкость. Я начала успокаиваться. Жидкость, проникшая в мое тело, приятно холодила и обволакивала боль. А потом стало так больно, что крик застрял на пол путь в горле. Жидкость достигла сердца. Как только это произошло, оно остановилось, не давая крику вырваться на свободу.

____________
Жду заинтересовавшихся на Форуме