Ему осталось спать не больше десяти минут, но я всё равно лежу без движения, боясь потревожить его, раньше времени и сигнала будильника. Проснувшись достаточно давно, я больше не смогла уснуть, и сейчас я смотрю на Эдварда, и то, как выглядит его лицо, почти разрывает мне сердце. За четыре недели все раны благополучно зажили, но я всё ещё помню, где именно они были, как мужественно он встал на мою защиту, и как ожесточённо его били. Он мог умереть, и я думаю, что возникший в тот день страх безвозвратно его потерять теперь останется со мной навсегда. Всё это глупо, ведь Эдвард всё ещё может погибнуть, и, по правде говоря, это может произойти с нами обоими, но в тот момент я думала лишь о том, что не могу лишиться его вот прямо сейчас, когда у нас, возможно, ещё есть шанс вернуть свою прежнюю жизнь. Но теперь, после всего этого времени, в течение которого мы, и правда, пытались бросить, я знаю, что его нет.

Наивысшим нашим достижением стало то, что мы каким-то образом продержались три дня, но я думаю, что это лишь благодаря охватившей нас эйфории от ощущения наладившихся отношений. Само собой такие вещи не длятся долго, и когда она начала спадать, из нас двоих первым сорвался Эдвард. Возможно, тому виной был тяжёлый день на работе, а ещё необходимость избегать встреч с родителями и сестрой, на этот раз из-за своего лица, но причины не имеют такого уж большого значения. Важно лишь то, что к этому моменту мы всё ещё там, где и были, и нисколько не приблизились к тому, чтобы покончить с зависимостью.

Продержаться хотя бы день для нас уже счастье, но и это удаётся нам далеко не всегда. Несмотря на это, с ребёнком, кажется, всё в порядке. По крайней мере, было две недели назад. Это время должно было стать, возможно, самым счастливым в нашей жизни, но из-за того, что мы с Эдвардом сделали с собой, даже отдалённо похожих на радость чувств мы не испытываем. Мы ещё живы, но, возможно, наши души уже умерли. Вполне вероятно, что из-за таких мыслей я и не возвращаюсь к разговору о свадьбе, и Эдвард тоже хранит молчание. Не знаю, о чём думает он, но я больше не уверена, что в браке есть какой-то смысл, по крайней мере, в нашей ситуации. Мы всё ещё не женаты, и, возможно, это даже к лучшему, что каждый редкий раз, когда среди недели Эдвард свободен, кому-либо из нас настолько плохо, что даже о том, чтобы просто выйти из дома, не может быть и речи.

Я так вообще веду почти затворнический образ жизни, и когда мне становится особенно одиноко, а такое случается всё чаще, моя рука сама собой тянется к телефону, и иногда я даже набираю кого-либо из родителей, но почти тут же сбрасываю вызов. Общаемся мы лишь тогда, когда звонят они, и каждая секунда наших разговоров для меня ужасная мука. Я не могу поделиться с ними самым главным, потому что не уверена, что беременность удастся сохранить, но говорить о бессмысленных вещах всё равно приходится, и в такие моменты я буквально заставляю себя отвечать. Жаль только, что это далеко не единственная вещь, которая даётся мне непросто.

Порой я совсем не чувствую желания вставать по утрам, а сейчас я еле-еле нахожу в себе силы, чтобы протянуть руку и отключить зазвонивший ровно в семь будильник. Мой взгляд сосредоточен на Эдварде, и я вижу, что ему пока совсем не хочется открывать глаза, но, несмотря на это, тому, что я рядом, он, наверное, рад, потому что, пошевелившись, находит и притягивает меня к себе. Одна его рука касается моей спины, невероятно плотно прижимая наши тела, друг к другу, и я чувствую его тёплое дыхание на своём лице, когда Эдвард обращается ко мне:

- Ты снова не спишь...

- Не сплю, - отвечаю я, хотя в этом и нет никакой необходимости. Эдвард уже открыл глаза и всё видит сам, но даже без этого от него не укрылось то, что я совсем не сонная.

- Я могу что-нибудь для тебя сделать?

- Я не знаю, Эдвард...

- Давай просто ещё немного полежим. Хотя бы пять минут. Пожалуйста, Белла...

Я чувствовала желание как можно скорее покинуть его объятия и кровать, но слова Эдварда и заключённая в них мольба что-то во мне затрагивают, и я вдруг осознаю, что вместо того, чтобы выбраться из его рук и подняться, тоже дотрагиваюсь до него. Но в скором времени мы всё равно встаём, и после быстрого завтрака, хотя вряд ли кто-то из нас запомнил, что именно мы ели, Эдвард уходит на работу, а я начинаю собираться к врачу. Меня почти трясёт от страха перед тем, что может выясниться в ходе осмотра, но я запрещаю себе остаться дома. На улице уже пахнет весной и довольно тепло, как в принципе и должно быть в середине марта, и я иду на остановку, где и сажусь в автобус, лишь только потому, что до больницы очень далеко. Даже в лучшие времена я бы вряд ли смогла пройти такое расстояние и не устать, а сейчас об этом и думать нечего. Учитывая все обстоятельства, для меня это было бы подвигом.

Примерно через час я уже лежу на кушетке, пристально вглядываясь в экран, и мне делают ультразвук. Когда я была здесь в первый раз, мой врач почти сразу же начал рассказывать мне о моём ребёнке, но сейчас всё иначе. В кабинете слишком тихо, потому что до сих пор не было сказано ни слова, и это давит на меня сильнее, чем я готова признать. Я уже почти уверена, что всё плохо, и что мой малыш, возможно, уже даже мёртв, но позволяю себе ещё немного посмотреть на ситуацию сквозь розовые очки, пока, в конце концов, просто не выдерживаю сгустившегося вокруг напряжения:

- Что-нибудь не так?

- Какие препараты вы принимаете, Белла?

Я едва узнаю свой голос, когда спустя, кажется, вечность отвечаю:

- Только те витамины, что вы мне прописали. В чём дело?

- Я вижу, что ребёнок отстаёт в развитии. Для вашего срока он слишком маленький. Возможно, это и не критично, но чтобы узнать точно, необходимо провести полное обследование. Для этого вы должны остаться.

Я чувствую зарождающиеся в глазах слёзы, но совсем не знаю, по какой точно причине собираюсь рано или поздно заплакать. Это из-за ребёнка и из-за того, что он, наверное, мучается? Или боль, которую он, возможно, испытывает, здесь совсем ни при чём, и всё дело в страхе оказаться разоблачённой, заполняющем каждую клеточку моего тела? Как бы то ни было, я пытаюсь отказаться, хотя и понимаю, что меня так просто не отпустят.

- Не нужно. Я уверена, что всё в порядке.

- Прошу вас, останьтесь. Это может быть крайне опасно, Белла, - я знаю, что мне хотят помочь, но ещё я знаю, что, скорее всего, уже нанесла тот вред, который не удастся устранить. Так зачем мне оставаться? Чтобы увидеть закономерный итог?

Но для этого совсем необязательно находиться в больнице. Я не верю, что здесь для меня что-что сделают, но без объяснений уйти мне не позволят, и потому я нахожу кажущееся достойным оправдание тому, почему прямо сейчас я никак не могу остаться:

- Мне нужно съездить за вещами.

- Тогда отправляйтесь сейчас домой, но возвращайтесь как можно скорее.

Я киваю и, вытерев со своего живота гель, использующийся при ультразвуковом исследовании, одёргиваю кофту вниз, и начинаю собираться. Мне хочется как можно скорее покинуть больницу и оказаться от неё как можно дальше, но я опасаюсь, что из-за чрезмерной спешки начну выглядеть подозрительно, и потому заставляю себя сохранять хотя бы видимость спокойствия. Наверное, мне это удаётся, потому что я беспрепятственно ухожу, но к тому моменту, когда я закрываю за собой дверь квартиры, от него, разумеется, не остаётся и следа. Я знаю, что всего один звонок, и человек, в котором я остро сейчас нуждаюсь, мгновенно бросит всё, чтобы оказаться рядом, но что я ему скажу? Он ничего не спросит и просто приедет, но даже вечером я не смогу быть честной с Эдвардом, не в том, что касается нашего ребёнка, и я уже знаю, что солгу, когда придёт время.

Сев на пол, я подтягиваю к себе ноги и прижимаюсь к двери, словно она способна меня утешить, и, кажется, не двигаюсь следующие несколько часов. Я будто парализована и возвращаюсь к реальности лишь из-за зазвонившего в сумке телефона. К тому моменту, когда мне удаётся отыскать его и достать, мелодия уже не играет, но спустя несколько секунд снова нарушает ненадолго воцарившуюся тишину. Звонят из больницы, и я знаю, что там, скорее всего, не успокоятся, пока не свяжутся со мной, и потому, даже не думая о последствиях своего решения, я выключаю телефон. Но не проходит много времени прежде, чем они дают о себе знать вместе с хлопком закрывающейся двери и Эдвардом, зовущем меня по имени. Я выхожу из нашей комнаты, чтобы узнать, что происходит, когда он почти набрасывается на меня, резким движением прижимая к себе и к стене. В инстинктивном порыве мои руки соединяются в замок на его спине, и даже несмотря на все слои одежды, разделяющей нас, я чувствую, как напуган Эдвард.

- Почему твой телефон выключен?

- Наверное, разрядился аккумулятор, - отвечаю я, надеясь, что это звучит более-менее убедительно.

- Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти по дороге сюда. Я думал, что что-то случилось...

- Ничего не случилось, - начинаю врать я, но он заглушает все слова, что я могла сказать, своим поцелуем, от которого в моих ногах возникает почти забытая слабость.

Уже очень давно Эдвард не целовал меня так, как сейчас, и я ощущаю, как, сжимая в кулаках ткань кожаной куртки, притягиваю его ближе. Мне кажется, что иначе он просто исчезнет, и хотя я и помню про ребёнка и грозящую ему опасность, возможно, и от близости с его отцом тоже, оттолкнуть Эдварда в эту самую минуту всё равно не могу. Запах его кожи спутал все мои мысли, и я позволяю ему убрать все препятствия между нами. Кажется, что сердце стучит не в груди, а у самого горла, и меня сводит с ума то, что Эдвард совсем не нежен, то, как властно его руки сжимают мою спину и как довольно грубо касаются моей груди прямо через ткань платья. Он всё ещё в верхней одежде, и я знаю, что никому из нас не хочется тратить время на то, чтобы снять её с него, но мне даже нравится такой контраст и то, что, прижимаясь к Эдварду всем телом, я не могу не чувствовать себя почти раздетой по сравнению с ним.

Он уже не сдерживается, и всего одно движение соединяет нас. Его напор беспощадно и безжалостно подводит к краю, и когда Эдвард довольно агрессивно целует меня в шею, мы одновременно пересекаем невидимую черту. Потерянная в нём, утомлённая и ослабевшая, я чувствую, как его тело вздрагивает, снова и снова, а ладони, кажущиеся горячими, не торопятся отпускать мои бёдра. Мне и самой совсем не хочется, чтобы он отстранялся, и я крепче обхватываю его руками и ногами, но спустя какое-то время объятия всё равно неизбежно ослабевают.

Я почти уверена, что Эдварду нужно вернуться на работу, и, возможно, мне даже хочется этого, но он никуда не уходит, и я понимаю, что, даже если ему придётся отработать всё в другой раз, на сегодня его, должно быть, отпустили. Спрашивать я не решаюсь и остаток дня пытаюсь игнорировать ощущение того, что Эдвард либо непрестанно, словно тень, следует за мной, либо пристально меня рассматривает, как под микроскопом, будто пытается увидеть правду под слоем лжи, которую я ему преподнесла.

Мне страшно, что у него это может получиться, но ничего из того, что меня беспокоит, не происходит, и я вполне спокойна, когда приходит время, ложиться спать. Эдвард засыпает первым, и это явно из-за усталости, накопившейся за день. Я же не делала ничего, чтобы чувствовать себя действительно измотанной, поэтому лежу, какое-то время без сна, и хотя, в конечном счёте, и мои глаза тоже начинают закрываться, уснуть я не успеваю. Прежде, чем это происходит, что-то выдёргивает меня обратно в реальность, но всего одно мгновение, и я понимаю, в чём дело.

Времени на раздумья совсем нет, и мне всё равно, если я произвожу шум, из-за которого Эдвард может проснуться. Я просто бегу в ванную в надежде на то, что, когда всё закончится, мне станет легче, но реальность такова, что в комнату возвращается ослабевшая и подавленная версия меня самой. Может быть, мне лучше держаться поближе к тому месту, которое я только что покинула, но я всё равно возвращаюсь в кровать. Эдвард придвигается ближе, и хотя глубоко внутри я была готова к тому, что разбужу его, сейчас меня охватывает чувство вины.

- Белла? Всё хорошо? - невероятно нежно он дотрагивается до моей руки, а я не уверена, что хочу этого, и, тем не менее, не могу отрицать, что его наполненное любовью прикосновение немного утешает меня и пробуждает желание посмотреть на него.

Я поворачиваюсь к Эдварду и даже в темноте вижу тревогу на его лице и то, что он обеспокоен. Мне хочется утешить его в ответ, сказать что-то ободряющее, но в голове нет никаких хороших мыслей.

- Даже не знаю. Вроде немного тошнит.

- Что говорит врач?

- Что он может сказать? Это нормально, и это пройдёт.

- Но ведь не только это тебя беспокоит, верно? Пожалуйста, скажи, что не так, - просит Эдвард, но в то же время я слышу и почти требование в его голосе, которому не могу не подчиниться, несмотря на то, что слова, которые я собираюсь произнести, возможно, обидят его.

- Ты был груб со мной сегодня... Я тоже хотела именно этого, но всё же ты не рассчитал силу.

- В меня словно кто-то вселился, и я не понимал, что делаю. Прости, Белла. Я не должен был...

Я хочу ему ответить, но не могу, потому что мне снова становится плохо. Меня тошнит почти на протяжении всей оставшейся ночи, я сама себя противна и думаю, что вызываю исключительно отрицательные, вплоть до отвращения, эмоции и у Эдварда, но ничто в его действиях в пользу этого моего мнения не говорит. Он никуда не уходит и даже не отталкивает меня, а наоборот притягивает всё ближе к себе, и это даёт мне надежду на то, что человек, который давно мог бы меня бросить, но до сих пор этого не сделал, и вовсе никогда так со мной не поступит.

Предыдущая глава || Следующая глава