Зимний утренний воздух ошпарил меня своим черствым приветствием, чуть не сбив холодным потоком ветра с ног.
Мысли - отходы теневой экономики - озлобленные, восставшие от скуки против самих себя.
Пачка сигарет, дешевых, таких, что б отравиться под конец дня.
Ресницы слиплись от мороза, казались неподъемными, в глазах застыли предательские стеклярусы слез. Страшась своего желания обернуться, я направилась к ближайшей машине, такси, совершенно забыв об одной крошечной детали - нечем было расплачиваться.
Вероятность того, что я разглядела бы Эдварда в одном из тысяч окон-близнецов, была несказанно мала. Однако я чувствовала: его пронзающий требовательный распутный взгляд не отпускал даже сейчас. Взгляд, приученный повелевать. Чертовски знакомо.
Смятение.
Оказавшись в теплом тесном салоне, я на автомате вымолвила первый, пришедший в голову адрес. Собственный голос заглушала нестерпимая пульсация в висках. Закрыв уши ладонями, я опустила голову на колени, стараясь вспомнить о необходимости дышать временами - говорят, это действие большинству действительно помогало существовать. Не знаю, как остальным, но мне, определенно, нет. Горло саднило, следом объявившейся кашель разрывал легкие в клочья. Было настолько неестественно жарко, что пришлось снять шубу, презрительно отбросив ее к ногам. Я словно оказалась в пресловутом Петербурге Достоевского, запечатанная средь пожелтевших страниц, там, где не продохнуть от всепоглощающей безысходности.
Паразитирующая лихорадка, одиночество, скапливающиеся где-то внутри граммы слез, близость наркотического забвения, неизвестность и заднее сидение по-французски не желтого такси. В своей стихии.
Спустя некоторое время я чудом заметила, как машина остановилась. Не произнеся ни слова, водитель оставил меня в салоне совсем одну. Я же лишилась возможности возражать, тем более интересоваться чужими поступками. Окна были запорошены снегом, таким образом, я чувствовала себя пленницей некой пещеры. Словно парализованная, я, не моргая, уставилась в спинку кресла перед собой, не думая, не вспоминая.
Вот что, наверное, чувствует океан, когда его покрывает лед, то же самое испытывает корабль, в момент, когда его ранит айсберг.
Что же произошло между нами? Магнетизм? Какое определение дать тому ощущению приятного комфорта от простой близости? Но как быть, если полюс один и тот же? В нашем случае формула о тождестве противоположностей недействительна.
А я ведь внятно, весьма доходчиво рассказала Эдварду о том, что мне необходима была помощь, и по какой причине. Он предложил дождаться утра у него, к тому же, это был всего-навсего отель. Вариант с другим рестораном тоже был озвучен. При всем том так получилось, что прибыли мы на место назначения уже к рассвету следующего дня. Сказал, еще ночью, что поможет мне собрать вещи. Он много чего говорил. А я, на свою беду, в кой-то веке кого-то слушала.
Больно.
Одинокая слезинка скатилась по щеке - символ слабости, который я тут же смахнула дрожащей ладонью. Следом вторая, после которой, я больше не могла сдерживаться.
Нужно было увидеть небо - оно успокаивало. Желательно, без звезд – они отвлекали.
Я дернула за ручку, однако та не поддалась и со второй, третьей, пятнадцатой попытки, вместо этого неизвестную площадь заполонил визг сигнализации. Рыдания захлестнули меня, я то смеялась, то кричала, истерика пронизывала каждое мое растревоженное чувство.
Агония.
Паника безжалостно чуть было не разрушила меня изнутри, как раз в тот момент, кто-то буквально выволок мое больное тело на улицу, аккуратно сотрясая за плечи.




- Держи, - повторив это бесчувственное слово несколько раз, незнакомцу, наконец, удалось всунуть мне в руку какой-то сосуд с горячей жидкостью. Я сделала глоток, хотя не понимала, почему это было так важно.
Кофе. Черный. С корицей. Без сахара.
Столь необходимое лекарство подействовало мгновенно, приятно обожгло горло. Постепенно, рассудок начал проясняться. Теперь, я более-менее могла запечатлеть запуганным взглядом очертания всего, что меня окружало. Ракурс подводил.
- Вы не расскажите мне, что с вами случилось? - добродушно спросил молодой парень, с каштановыми, излучающими тепло глазами. Говорил по-французски плохо. От чего я даже немного поморщилась.
Американец. Очередной.
Не везло мне на них в Париже.
- Я потерялась.
Именно, казалось, только и всего, Белла заплутала, велика проблема, однако это была самая необыкновенная воистину единственная в своем роде, правда. Всего девятнадцать лет, совсем еще ребенок, без дома, без семьи, без знакомых, без денег. Без зажигалки. Я больше не могла скрывать правду от самой себя, и дальше успешно прикрываться щитом беспросветной лжи.
- Тогда, вам следует вернуться в то место, где начались ваши скитания, что привели в этот красивый, по-видимому, но чужой для вас тупик.
Туше. Я рассмотрела его получше: темные волосы собраны в маленький хвост, одет довольно легко, всего лишь в ветровку и потертые на коленях джинсы (фасон был странный, давно вышедший из моды, «ковбойский», настолько чудной, что я даже посмела залюбоваться деталями кроя - мне редко приходилось сталкиваться со столь откровенным безвкусием).
Дешевые туфли.
С таким же успехом он мог надеть белые шорты и станцевать лезгинку. И, о, уверяю, выглядел бы при этом более достойно.
Босиком.
В остальном, на лицо прилично обаятелен, но не мой тип - слащавый, вернее засахаренный приличиями до такого состояния, что смотреть было тошно, молодой человек, из разряда "всегда в запасе платочек и горстка успокаивающих четверостиший". Bel-Ami, далекий от более сносного типажа Ги де Мопассана, о котором можно только мечтать среднестатистическому неуравновешенному подростку. Мне же нужен был, откровенного говоря, бездушный монстр, чертовски заумный сумасшедший сукин сын, который лишил бы меня сердца, вырвал его, без анестезии, заставил биться в припадках от ежеминутно возрастающей ломки, заклеймил омутом животного влечения, нечеловеческого аморального желания вкусить всю горечь наносимых им ран с похвальной очередностью, велел бы ночами молить на коленях о новой дозе, и изредка радовал дикой ненасытной разрядкой.
Что же говорить обо мне, если я уже ругала себя за столь долгие раздумья по поводу обыкновенного "хорошего парня". Эта недвусмысленная простота не для меня. Я нуждалась в том адском хаосе, эгоизме и маститом тщеславии, я скучала по королевским замашкам и вычурном презрительном отношении ко всему низкосортному человечеству. Все это мог подарить мне Эдвард одним лишь словом, взглядом, ударом. Особый филигранный класс - за какими бы масками не прятались, мы всегда узнавали друг друга по глазам, полным циничной ненависти к самим себе.
Взгляд изломан. Антибиотики бессильны.
- Джейкоб Блэк, - совершенно не к месту представился он. Наверное, он ждал от меня ответа. Слишком просто, я никогда не понимала ничего подобного, ибо бесхитростность в любом проявлении олицетворялась по мне с неуместностью. Я так и не научилась общаться с такими как он. Прогуляла свое.
Тем, кто тщательно с похвальным упорством идет на дно, не дано познать иных, оставшихся на земле. Все тщетно.
- Мари, - пролепетала я свое спасительное второе имя. Белла же была девочкой из семьи не совсем простой, с характером не совсем добросердечным, с помыслами, не совсем миролюбивыми, и стремлениями, преисполненными жаждой разрушения.
Для таких как он, я оставалась скромной и безутешной Мари.
Парень поверил, и в том он разительно отличался от Эдварда, которому я не могла солгать, иначе он бы мгновенно меня раскусил, даже не смотря на то, как усердно я спаивала и без моего участия нетрезвого мужчину.
- Эм... Мари, и все?
Во мне вскипела ярость. Не люблю отвечать на столь ненужные неактуальные вопросы.
- Да, - сей исчерпывающий ответ был милосердно оглашен мною. Возрадуйтесь, грешники, ваша смиренная рабыня ступила на тернистый путь все унижающей благодетели. Однако, как ни странно, моя снисходительность, казалось, не воодушевила мальчика, имя которого давно с успехом покоилось в одном из склепов моей предательской памяти. Это порох. Нужна зажигалка. Огонь, которого нет.
Я повторяюсь. Плохи дела.
- У вас случайно нет телефона? - решилась я обратиться к нему по существу, все еще сомневаясь в способности таксиста распознавать мое не совсем отточенное мастерство жонглирования пролетарскими словами.
- Разумеется, - он бережно протянул мне трубку, которую я без промедлений выхватила и в спешке набрала единственный номер, который помнила наизусть.
Переждав десяток гудков, я смогла насладиться тем, как задорный голос, принадлежавший маленькому дорогому мне эльфу, обрадовал меня стандартным приветствием, после чего последовала моя сухая отточенная реплика:
- Элис, нужна твоя помощь.
Элис Брендон - моя единственная подруга, она же знаменитая актриса лондонского театра драмы.
- Ты в порядке? - озабоченно прокричала девушка, так как там, где она находилась, было весьма шумно: некий громкоголосый истеричный лицедей созывал гримеров, какая-то дама выкрикивала имя экой затерявшейся Несси, помимо того, со всех сторон вопили о недостатке света - скорее всего Элис была на съемочной площадке.
- Жива. Мне нужен билет на самолет, а после на поезд. Я возвращаюсь в Уэльс. Поживу недолго у тебя. Ты сможешь это устроить?
Я говорила скованно, так как не горела желанием снабжать посторонних, имея в виду безродного водителя, лишней информацией.
- Конечно! Но, Белла, где ты сейчас? - настороженно спросила девушка, прекрасно зная, как я не любила, когда кто-то, пусть даже она, лезли в мои личные дела.
- В Париже.
- Ближайший рейс, первый класс? - справившись с удивлением, уточнила она.
А я уже начала было отвыкать от домашнего сервиса. Приятные поблажки золотой кредитки с неисчерпаемым лимитом.
- Желательно. Элис, это не мой телефон, - предусмотрительно тут же предупредила я. - Позвоню тебе через часок, дабы уточнить детали.
- Буду ждать.
Я прервала связь и передала телефон владельцу. Всю дорогу я, как того требовал этикет, благодарила за помощь и извинялась за несдержанность. На прощание, с лихвой оплатила свое дорожное путешествие легким поцелуем в щеку, от которого все сжалось изнутри в краткосрочной, но язвительной брезгливости.
Вероятно, собеседник почувствовал мое внутреннее раздражение, которое могло показаться подозрительным. Я попыталась скрасить этот момент неубедительным подобием на ласковую улыбку, что лишь добавило новую порцию вопросов в столь странную композицию. Теперь наверняка, при первом упоминании о чем-то необычном, он с охотой вспомнит встречу со мной. Следует быть осторожней.
Без надобности выдержав неловкую паузу, он попросил мой номер телефона.
Я отказала.
Больше я его никогда не видела, мальчика с добрыми каштановыми глазами, угостившего меня крепким черным кофе без сахара с корицей и безвозмездно доставившего в более-менее безопасное место. Простого парня, однажды спасшего не простую девушку.
Впереди у меня был долгий путь. Для того, чтобы забрать у домоправительницы паспорт, пришлось отдать мамино кольцо, оторвать единственную дорогую вещь от сердца, но того требовала свобода. Мнимая, неполноценная, казалось, упущенная безвозвратно когда-то давно. Время поджимало. Ко всему прочему, этот залог, как нежное обещание, повод, вернуться в Париж. Хотя признаться в место него, я, отослав в дальние края совесть и прочие признаки фальшивой добродетели, совершенно не печалясь по данному поводу, оставила бы того самого парижского кареглазого таксиста, имей я на то право. Однако сомневаюсь, что рок принял бы подобную плату, ибо неравенство ценностей налицо. Этот мальчик, простой водитель, стоил ли он, вся его жизнь, для меня хотя бы одного воспоминания о прошлой ночи? Готова ли я положить на чашу весов встречу с Эдвардом в противовес возможности побега от уготованной с рождения безбедной, оттого бессмысленной участи? Откровенно, скажем, затрудняюсь ответить на данный вопрос.
Я почувствовала некую гордость и крупицу самодостаточности, когда вошла в квартиру через дверь, не страшась угроз о выселении. Но радость моя была недолгой. Вещи я собрала довольно быстро и уже решив, что распрощаюсь с Парижем по-своему, через окно, мне предстояло последнее, самое душещипательное расставание.
Пока я собиралась, Чешир намеренно избегал встречи со мной, закаливая обиду на мое предательство в темных и пыльных углах глухих необжитых помещений. Кот показался в самый последний момент. Я предполагала, что он бросится на меня с намерением выцарапать глаза за такую явную дерзость и неуважение в отношении его дальнейшей судьбы. Однако он поступил много мудрее, а именно жалостливо выглянул из-за угла, положил маленькую лапку на стену, и тоскливо мяукнул мне в спину.
Я не могла устоять. Никто бы не смог.
Уже перекинув ногу на подоконник, я замерла на минуту, а после бросила собранные пожитки, и подбежала к заметно воспрянувшему Чеширу. Я даже поцеловала его в мягкую рыжую шерсть, отчего он легонько ударил меня по губам подушечками лап, не выпуская коготков. Он прав: нежности излишни. Освободив ему место в сумке, я последний раз окинула безразличным взглядом комнату, так и оставшуюся мне чужой, и без сожаления, забрав самое дорогое, покинула ее, через лестницу, ставшую поистине родной.
Элис перевела на мой счет в банке немного денег и позаботилась о билетах, как и обещала. Впрочем, ей не привыкать.
Перед отлетом, я зашла попрощаться с месье Дюфо в его тихую гавань под названием "Остров". Француз обещал назвать тот самый ночной десерт моим именем, взял с меня слово обязательно посетить его виноградник в Провансе, навсегда оставить в сердце пережитую любовь, и, не смотря ни на что, не разочаровываться во Франции. Пускай спустя годы, но я надеялась выполнить хотя бы одно из всех данных обещаний.
Спустя пару дней, несколько неудобных отелей и с трудом пережитого перелета, я оказалась на людном вокзале, в ожидании своего экспресса.
Неоновый свет, холодный и аутентичный, всюду сопровождал меня, непокорный и своевольный, досаждая верной тени, ослепляя, парализуя ее, поглощая, уничтожая.
Пожарная лестница, неон, китайская вывеска, испанская песня, сбившееся дыхание и щепотка табака – таков мой Париж. Сияющий в поднебесье запорошенный декабрьским снегом город без сердца.




Сознание никак не могло насытиться сном, ибо даже в забытьи мысли об Эдварде возрождали все новые, более откровенные фантазии. Я встречала достаточное количество хороших людей, большинство из которых представляли собой жалких слабаков, остальные отменных безнравственных сволочей. Эдвард же балансировал на грани. Проблема в том, что меня нисколько не интересовала его светлая сторона. Гораздо более заманчиво было играть с тем темным аристократическим началом, которое он так несправедливо подавлял в себе своей отточенной манерной сдержанностью и похвальным безразличием.
Наша встреча определенно не принадлежала смехотворной категории "случайность". Иначе, как объяснить то, что я заранее предвидела его появление, здесь, в этом поезде, или годы спустя, у церковной калитки, предвкушала его особое недоразумение, осознание которого приводило меня в неописуемый восторг? Разве интуиция может быть настолько могущественной? Как в тот раз, когда он мысленно не отпускал меня там, в такси, разбивая каждую частичку меня, прежней, как пазл, да с наслаждением, так и теперь, он был рядом, вынуждая вслушиваться в малейший шорох за каждой картонной стеной.
Определенно, если женщина почувствовала в мужчине часть "себя", она его не отпустит. Это необычная, неподвластная условностям, связь. Она исключительно инстинктивная, что молвит, молча, восполняя отсутствие слышимых звуков: как бы физически далек не был от тебя человек - все равно будешь чувствовать духовное родство с ним. Как ты будешь частью его, так и он твоей. Но кому достанется больший, "лакомый" кусочек? Сейчас, когда я знала, чувствовала, как уже на протяжении нескольких часов он мучает меня, подпирая дверь купе своим идеальным телом, я не собиралась терять время даром: я намеревалась выиграть право превосходства, пока он забивал себе голову разгадкой моих инфантильных поступков.
Я с детства ловко умела обезоруживать своей распущенной горячностью, алогичностью. Я, как совершенно справедливо однажды заметила Элис, была своеобразным коаном в объективном мире. Люди пользовались мной, приближаясь к собственному просвещению, однако инструмент оставался не удел. На этот раз, в мои планы не входила роль способа достижения цели.
Эдвард не виноват в том, что появился в моей жизни в самый переломный момент.
Когда мужчина, наконец, решился зайти ко мне, достаточно было взглянуть на его отражение в окне, чтобы убедиться в его полной неосведомленности происходящим. Скорее всего, он думал, что ищет меня ради извинений или прочей ребяческой ерунды. Душа его - камень. Как я и предполагала, он до сих пор не обрел с ней контакт.
Эдвард Энтони Каллен, я - та, что воочию встречалась как с Карлайлом, так и с Эсми на благотворительном приеме в Кёкенхофе, могу с уверенностью знатока сказать, что этот мальчик передо мной унаследовал лучшие черты как от матери, так и от отца. Он, здесь, напротив меня, в полумраке, красив как древнегреческий дьявол, статуса героя, чуточку не дотягивающего до олимпийского бога, испорчен и оттого желанен так, как никто до него.
Я зачарованно рассматривала его лицо, эти невероятные пугающие глаза, в них было нечто настолько дикое, столь отчаянное, что сводило меня с ума. Напряжение возрастало. Я сгорала изнутри от одного лишь предвкушения обнародования того потенциала, что скрывался за маской хладнокровия. Я прекрасно знала, что именно томилось за этой внешней отстраненностью, великолепно отретушированной непричастностью. Время догадок прошло.
Одинаковые. Однажды, я произнесу это вслух. Однако, пока еще слишком рано. Эдвард не готов. Мужчины вообще всегда сбавляют скорость, натыкаясь на нужное русло.
Терпение, девочка. Пробелы с такими персонами можно восполнить лишь одним способом: спокойным, размеренным чтением Бродского натощак по особенно дождливым утрам.
Так как младший Каллен по фамилии Мэйсон пока не догадывался, что поехал за мной вовсе не ради оправданий, я собиралась вскоре подарить ему крошечную подсказку. С каждым поцелуем, новая толика информации, как спасительный укол прямо в вену. Таков изначальный план. Эдвард уже зависим от моего присутствия, я же тщательно постараюсь развить это чувство необходимости до безрассудства на грани помешательства.
«Эдвард, не ошибайся раньше времени, не думай, что мой круг общения чем-то выгоднее или ниже твоего. Не все такие, как мы - меркантильные попугайчики, что перелетают с ветки на ветку и при этом их крылья остаются целыми. Это редкость».
Кажется, там, на безлюдных ночных парижских тротуарах, молодой мужчина хотел заново ощутить всю горькую премного безотрадную нугу чувств. Что ж, я могу ему в этом помочь. Но вот найдутся ли у него силы не прогнуться от гнета живых пульсирующих эмоций? Ведь никто не говорил, что это будет так просто - вновь научиться жить.
Однако я знаю - после он, мой человек из папье-маше, скажет: «было приятно. Спасибо».

---

Что ж, герои поменялись ролями? Мнения, возмущения, сомнения, предложения – Форум