«…Но дважды в жертву не приносят сердца,
Бессмысленно разбитого навеки».
Шелли. Аластор, или дух одиночества

С трудом открыв глаза, я убедился в том, что по-прежнему был не один. Досадно. Помимо данного не самого благополучного обстоятельства, к тому же замерз. Дико, до дрожи. Ни одеял, ни простыней – лишь полумертвое вальяжно растянувшееся на кровати тело в нервирующей близости с моим.
Я слышал немного знойный, ненавязчивый шепот утреннего дождя, а между тем, иступленный звук личных шагов, отскакивающий от черствого паркета. Средь всей этой увертюры мне удалось отличить тяжесть собственного замедленного дыхания, почувствовать легкость кислорода в венах и раздражающий свист ветра, привносящий холод в мысли, действующий прямиком на осознание, а не на ощущение.
Оказавшись в ванной, намеренно громко захлопнув дверь, я предупредительно закрыл ее на ключ. Довольно. Достаточно разрушающих коалиций вчерашних, позавчерашних ночей. Все, как одни: скупы на диалоги, насыщенны безрассудством, ограничены во времени, подвержены скорым расставаниям; одноцветны, безвкусны, очевидны, предвидимы.
Нехотя подойдя к умывальнику, обессиленно опершись ладонями о раковину, я истощившейся совестью наружу посмотрел в зеркало прямо перед собой. Уставшему, жалкому, злому, разочаровавшемуся неприлично богатому отшельнику невыносимо хотелось домой. Вернуться к захламленной всяким индийским раритетом квартире пожизненного одиночки, хотелось ко всем тем горам книг, дополняющим кирпичные стены, к собственному, пускай и не самому хорошему вину; хотелось выйти на родную террасу, часок-другой подумать над очередным ходом в шахматной партии, а после расслабленно и удовлетворенно полюбоваться мирно дремлющим в закатных лучах виноградником. Там хотелось писать стихи на пожелтевших обоях, слушать Шарля Алькана со старой грампластинки лежа на деревянном полу, усыпанном пеплом, не чувствуя при этом свинец в легких. Именно там, где туманное вечернее небо – убийца воспоминаний, становилось возможным засыпать без скверных мыслей, ощущая едва только слабый треск земли при ночном приливе.
А впрочем, долой внутривенную бездарную полемику. Что это за спятивший многострадальный демиург, которому пришло в больную голову постелить чертов ковер посередине ванной? Я не мог думать о доме, не оскорбляя память о нем, вблизи с этим верхом безвкусицы. Со злостью на самого себя, пришлось его убирать. Ибо он был не просто белый… нет, точнее такой, высокомерно белый, циничный, эдакий ковер-воображала, цена которому десять центов – мне он не нравился.
На какой-то полке нашел открытую бутылку виски. Не помню, как она оказалась здесь, но в том, вероятно, была моя заслуга.
Я завалился на пол, упершись пластиковым взглядом в пятый угол, захлебываясь от привкуса непоправимого безразличия и равнодушия ко всему происходящему. Меня оглушала удушающая пустота, а нагое тело содрогалось в невидимых конвульсиях. И… я преувеличивал, наслаждаясь надуманным состоянием аффекта. Чертов неудавшийся драматург.
Жизнь замкнута меж днем и ночью, непрерывный цикл возрождения и угасания, с той лишь разницей, что человек – чертовски слабое существо, потому выдержать эту очередность не каждому под силу.
Вот и я, убежденный скрывающийся мизантроп, практически сдался. Нельзя думать. Досуг разрушает.
Воду пришлось выключить, в противном случае она бы, так или иначе, обратила мой люкс в утопическую миниатюру Атлантиды. Не могу сказать, расстроился бы или нет, однако это происшествие имело все шансы привнести в столь унылое окончание полдня немного иронии. Тело расслабленно; я совершенно обессиленный лежал в переполненной ванне, думал, закрыв глаза, отдавшись во власть мириадам огненных созвездий во мраке на границе сна, надрывал мозг, игнорируя незыблемость отвлечения.
Я был растерян. Метался от одного к другому.
Черт возьми, я как последний поклонник «пытливый мысли» выборочно читал Дикинсона, лежа в той же самой проклятой ванне уже который час и теперь с успехом замерзал, ибо вода давно успела утратить свою былую горячую сущность. Даже несмотря на то, что сейчас я походил скорее на ничтожного всеми отвергнутого романиста, нежели на обладателя контрольного пакета акций в довольно-таки процветающей компании своего отца, я не намеревался идти на поводу у преемственности, вместо этого убеждаясь в том, что безделье в моем исключительном случае – лучший революционный акт.
Скука наскучила. Устал уставать. Тавтология филолога - чертова психоделия. Это уже артхаус, чтоб его.
Замкнутое пространство в изобилии было приукрашено отполированным белым дубом на полу, мощеной серебристой узорчатой лепниной на потолке, помимо того с лихвой изувечено безвкусным бежевым мрамором и в довершении рядом французских окон, простиравшимся по всей длине стены. А в центре сего кричащего великолепия расположилась моя скромная персона, который час наводняющая ванную комнату сигаретным дымом. Я надеялся тем самым избавить эти хоромы, безуспешно эмитировавшие столь мною невзлюбленный помпезный рококо, от приторного едкого запаха лосьона для душа, ибо при откупоривании которого я был настолько сражен его смердящим ароматом, что, не выдержав, от души чихнул, и случайно вылил всю эту ароматизированную отраву на лощеный деревянный пол, который, казалось, тут же впитал столь невыносимые благовония.
Таким образом, я вновь был раздражен и несколько невнимателен. Спустя некоторое время, всматриваясь через распахнутые окна в расползающийся вечерний горизонт, я тщетно пытался успокоиться. Все в этом городе самовлюбленных лентяев и не менее помешанных на создании личных аскетических деспотизмом этики ренессанса эгоистов выводило меня из себя. Позже, достаточно предусмотрительно повязав на бедрах белоснежное махровое полотенце, я вышел на маленький полукруглый балкон, споткнувшись о порог, что вынудило меня в бешенстве закурить последнюю сигарету в пачке.
Голова кружилась, ибо прошлой ночью меня вновь навестила давняя знакомая, она же взбалмошная супруга – бессонница. Перенасыщение дымом, в отместку за отсутствие завтрака, полупустая бутылка крепкого виски, парочка прямо скажем «не моих» книг – основополагающие факторы отсутствия намека на концентрацию.
Мне впору поздравлять себя со вторым днем, потерянным в столице Франции.
И в тот момент, когда я уже, было, помышлял спрыгнуть с этого чертового балкона, да пойти где-нибудь выпить, завершить, так сказать, начатое, наконец, то, чего я ожидал в промежутке от окончания прошлой ночи и завершения сегодняшнего вечера, произошло – входная дверь гостиничного номера с грохотом захлопнулась, оповещая о том, что причина моего уединения покинула меня, обиженная, но благодаря моему снисхождению, сохранившая остатки гордости.
Я не хотел вспоминать ее лицо. Ее имя также оставалось тайной, к которой я не желал иметь никакого отношения впредь.
Пленительный свет уличных фонарей, высвобождая меня из оков разрушающих сомнений, накрывал широкие бульвары ускользающей тенью. Однако при этом он ухищрялся старательно сторониться того места, где находился я, будто намеренно избегал той внутренней опустошенности, что ядом переполняла все мои чувства.
Данная ситуация с отталкивающими, но манящими дымовыми завесами в целом выводила из себя. В особенности на этом проклятом парижском балконе, когда ветер рассвирепел настолько, что трудно было попросту вдыхать отвратительный морозный воздух, пропитанный дразнящим ароматом лилий.
Помещение поприветствовало меня глухим молчанием, одарив столь отстраненным теплом, что мне ничего не оставалось, кроме как (быстро накинув первые попавшиеся вещи, что так и покоились, изрядно помятые, в чемодане, наспех собранном за полчаса до вылета) ринуться к лифту, быстро и по возможности незаметно преодолеть главный холл, а затем, проигнорировав возгласы консьержа о постоянных звонках и неполученных посылках, в итоге я чуть ли не выбежал из залитого светом софитов отеля.
Уличный гул оглушал. Казалось, все парижане вместе с туристами решили этим вечером ошеломить дрожащие от перенапряжения тротуары своим неиссякаемым рвением ощутить крепкий декабрьский морозец. Они смеялись, без устали говорили... это тяжесть, непосильный груз - оказаться в центре сего хауса, единого организма бурлящей энергии.
Я поторопился скрыться от особо заинтересованных зевак, разглядевших в моем лице знакомые очертания одного из самых таинственных и необщительных знаменитостей, в первом попавшемся такси. Блеск прожекторов врезался в окна, отражаясь в моих глазах, ослепляя. Я настолько увлекся старательным абстрагированием, что не заметил, как водитель настороженно и раздраженно наверняка не в первый раз пытался выпытать у ненавязчивого страдальца дальнейшее направление. Я не знал ответа на его вопрос, казавшийся неуместным.
"Прямо", это все, на что я сейчас был способен. Даже грусть имела особенный привкус, но то, что завладело моим настроением в данный момент - эдакая неизвестная извращенная форма апатии - ровным счетом оставалось безвкусным.
Я то засыпал, то просыпался, и так несколько раз. Это продолжалось до тех пор, пока я не решил отпустить умаявшегося таксиста, высадившего меня у небольшого неприметного ресторана на, как он меня уверил, улице неоновых огней.
Я ему не поверил.
«Остров» или просто «Île», показался мне с первого взгляда довольно посредственным заведением, хотя и уютным, немного тесным, однако выбирать не приходилось. Хозяин этого маленького кафе представился, но я даже не собирался его слушать, просто попросил вина на его вкус, ибо представлял, сколь жалок здешний ассортимент, да занял скромное неприметное место в отдалении.
Далее часы под классический расслабляющий французский мотив, метаморфозы без целей и желаний, воспоминания о родном запахе загородной сирени, до тех пор, пока дверь со звоном не распахнулась, чуть было, не слетев с петель. Ее появление раз и навсегда разрушило ту детскую фантазию «идеального», которой я до сего момента успешно утешался.
А ведь есть особые люди, на которых надо вешать табличку: «после таких сходят с ума». Рядом с ними время растворяется, разлетается как пыль. Она была одной из них. Чай в Париже.
Увидев ее в первый раз, застывшую у порога, одинокую, хрупкую, беззащитную, расслабленно доверительно прикрывшую глаза, я понял, что воспоминание об этом эфемерном фрагменте моей накренившейся жизни отпечатается в памяти как один из постоянно преследующих фантомов прошлого. Воспоминание о девушке, отличавшейся не той, иной красотой, с алмазными слезами на изнанке щек, шоколадные волосы которой раздувал западный ветер с таинственного востока.
Белла и месье Дюфо – теперь я расслышал их имена, поразившись собственной причастности. Я размяк, причиной тому вино, нужно было брать себя в руки.
Черт, что случилось с девчонкой, что ей пришлось коротать эту ночь в местной забегаловке в одной только неуместной меховой накидке, да весьма вульгарном подобии платья? Без обуви.
Безумие. Я вспомнил Блока.
Я все наблюдал за ней, пока не заметил, что мы остались совсем одни в плену у этой ночи. Мне показалось, или я действительно озвучил свои мысли? Все было как в тумане. Однако рядом с ней становилось проще. Хотелось вышвырнуть мысли на улицу, пускай их там растопчут, сровняют с грязью. Все равно.
То, как она говорила, кажется о дожде… Не скрою, наслаждался каждым вскользь пророненным словом, так как всякий раз перед глазами возникала довольно странная картина: неуловимый образ стекающего по затуманенному «плачущему» стеклу янтарного меда, пропитанного утопающем в дожде дымом.
- Белла Свон.
- Эдвард Мэйсон.
Я солгал. Вероятно, она это понимала, но не стала возражать. Это имя принадлежало владельцу виноградника и странствующему фотографу, но не знаменитому манхэттенскому бизнесмену, холодному и беспристрастному, теперь уже единственному сыну Карлайла Каллена.
Мы мало говорили, она не распространялась о своей жизни, пожалуй, лишь один раз девушка позволила себе дать слабину: «Филологический – удел редакторов. Их обучают там расстановке запятых, а не ударений. Как только я убедилась в этом, в полной мере – ушла».
Я в свою очередь, пытался уговорить ее поесть.
- Белла, давай пойдем на компромисс: песня за полноценный ужин? – отчаявшись, озвучил я очередную глупую идею. Если это и была забота, то чисто из соображения снисхождения по отношению к прогрессирующим социальным проблемам молодежи.
- Великолепно – я буду клубничное повидло и пару лепестков мяты.
Необыкновенна. Я не сознавал, как столь цветущая роза могла оказаться в руках уничтожающей и несправедливой к ней действительности. Она была достойна большего.
- Вообще-то я имел в виду что-то более съестное, возможно, немного бифштекса… ты вообще белки употребляешь?
- Нет, я не любитель белок, - доходчиво пояснила она, намеренно акцентируя внимание на постановке ударения, а именно на первом слоге в последнем слове. - А теперь, пожалуйста, иди и спой мне, пока я буду уплетать повидло! Я, конечно, могу пообещать оставить тебе листик мяты, но, учти, не ручаюсь за прилежное исполнение своего обета.
Слишком непоследовательна. Порой, мне просто не хватало времени среагировать. Хотелось иметь возможность нажимать на «паузу» всякий раз, когда она нечаянно затрагивала кристальным взглядом мои губы, когда скрывала улыбку, в то время как глаза все равно выдавали ее скрытые желания.
Мое воображение работало в полную силу.
Я отказался петь.
Она не ела.
Иной раз, я позволял себе посмотреть на ее хрупкие плечики, двигаясь далее, зачарованно наблюдать за тем, как сияла ее тонкая бледная кожа на руках, сквозь которую виднелись ручейки голубых вен. Осыпавшиеся крошки воды с волос увлажнили кожу, подарив ей мягкость и чувствительность. Сами же локоны практически высохли, и постепенно начинали виться на концах; их оттенок был чуть темнее цвета глаз (в которых уже выступали маленькие рубиновые капилляры), отражающих блики обрывков уличного преисполненного контрастами света, бродившего вслепую по пустым стенам, оттеняя наши с ней приближенные друг к другу тени.
Белла не переставала удивлять меня, то поражая своим броским взглядом, мягкость которого была несравнима ни с одной самой откровенной лаской, то невинно избегая встречи с моим, требовательным. Вероятно, она не подозревала, как блестяще манипулировала моими эмоциями.
Бывало, она смеялась, долго и открыто, а после задумчиво, понимающе, даже высокомерно рассматривала меня, быть может, анализируя причины моей, столь неопределенной реакции. Тогда, осознав, что до сих пор она так ни разу и не позволила мне перенять контроль над ситуацией, я неумышленно с силой отбросил железную зажигалку на стол. Белла отчего-то раздраженно взглянула на меня исподлобья не без укора. Я нервно выпустил дым, чуть откашлявшись.
Спустя некоторое время напряженного молчания она, устало выдохнув и расслабленно посмотрев в мою сторону, вполне будничным тоном, открыто без смущения, попросила у меня сигарету. Я безропотно подчинился, силясь скрыть разрывающие меня сгустки красноречивых эмоций: мне определенно не нравилось это ее прискорбно-сомнительное увлечение, в особенности я был разочарован тем, что отчасти сей ночью данному поспособствовал сам. При всем притом, посматривая на ее оголенные ноги, истощенное тело, я каждый раз одергивал себя от всех этих смехотворных упреков.
И в тоже время, нечто мистическое было в том, как плавно она выдыхала запретный горький дым, как при этом трепетали ее ресницы, и голова чуть запрокидывалась назад, позволяя густым волосам полностью прикрыть ее спину. Как бы скверно с моей стороны это не прозвучало, однако смотрелась девушка с сигаретой скорее на редкость гармонично, нежели, как оно зачастую бывает, вульгарно. Даже в том, как часто и без нужды торопливо она сбрасывала пепел, наблюдалась исключительная невинность и утонченность, безукоризненная естественность действий. Это завораживало, но в тоже время пугало.
- Знаешь, я ведь возьму реванш. Не сомневайся.
- Прости? - переспросил я, нуждаясь в подробных разъяснениях, так как я вновь не понимал, о чем эта девочка, черт возьми, говорила.
- Когда ты вернешь долг. Однажды, я тоже спою тебе, - для пущей убедительности вслед за словами кивнула она. А потом еще раз, судя по всему, оправданно сомневаясь в моем восприятии ее слов.
Я же не сводил глаз с тлеющей сигареты, зажатой в ее тонких пальчиках. Первый раз я встретил человека, способного обезоружить словом. Казалось, я очутился в бескрайней пустыне, одушевленной миражами, серый песок, подозрительно походящий на пепел, кружимый ветром, хлестал меня по лицу, а в это время она крепко обнимала меня, целуя в щеку, шептала на ухо слова, значения которых я не мог разгадать. Возможно, это был иврит. Я смог уловить лишь то, как бирюзовый шелковый шарф унесло потоком ветра с ее тонкой шеи.
- Ты пахнешь миндалем, - ее смешливый тон, ангельский голос, раздавшийся совсем близко, прервал калейдоскоп иллюзорных видений.
Одно из двух: либо тахикардия, либо привязанность. Я за первый вариант.
Оказывается, пока я мысленно бороздил просторы собственных опасений, она проворно положила свои невесомые обжигающе холодные руки мне на плечи и с интересом рассматривала мое лицо. Моргнув, обескураженный, несколько раз, я замер, блаженно затаив дыхание. Я не знал, каков будет ее дальнейший ход. Она по-прежнему вела. И я позволял ей это. Подкаблучник. Я прекрасно понимал комичность нашей ситуации, учитывая то, чем, скорее всего, она зарабатывала себе на жизнь.
- Почему ты позволяешь мне все это? - не уточняя, что именно, с пылающим интересом спросила девушка.
Что-то подсказывало мне: либо я уйду прямо сейчас, не оборачиваясь и оставив от этого знакомства лишь сумбурные горьковатые, как разделенный между нами сигаретный дым, воспоминания, либо останусь, и тогда, по крайней мере, одну ночь нам повезет разделить вместе.
- Разве я могу сопротивляться? - собственный голос казался чужим. Я не узнавал, рядом с ней, безвозвратно терял себя прежнего.
Она тепло, но отстраненно улыбнулась мне, продолжая цепляться за мои плечи. Словно, находила в них жизненно необходимую опору.
- Разумеется, Мэйсон, - с грустью известила Белла, намеренно акцентируя внимание на избранном, полном фальши, обращении. Я же до сих пор не решался пошевелиться, опасаясь тем самым напугать ее. Если быть до конца честным, я сам боялся лишиться, ставшей за это изнуряющее время безысходно-необходимой, близости.
Выжидающе, я с упоением любовался ею. Это была "фарфоровая" красота, искусная, ювелирная, она пробиралась в воображение, овладевая им, приручая. Такой неуловимый, никак не способный сфокусироваться, потерянный ранимый взгляд, заволакивающий. Именно ее взгляд, которому невозможно воспротивиться. Хрустальные суставы и шелковая кожа, спокойное, чуть слышное дыхание, запах безбрежного моря, свежей утренней волны, а в глазах по-прежнему все тот же бриз...
Наконец, я заметил, как сильно она дрожала. Теперь я понял, чем была обоснована ее смелость: она нуждалась в тепле, обыкновенном, человеческом тепле. Идиот.
Я вновь остановил свой выбор на изрядно приевшемся ирландском виски. Она же не пила даже кофе.
- Ты, наверное, замерзла? - неуверенно пробормотал я, чувствуя себя каким-то неопытным первокурсником, впервые беседующим с девушкой.
- Нет, - сухо произнесла она. – Идем гулять! - воскликнул ребенок, поощрительно захлопав в ладошки.
Я начинал ее опасаться.
Тогда я согласился. Согласился как на ночь, так и на утро. Все стало ясно, как никогда.
После ее премного трогательных задушевных продолжительных прощаний с довольно суетным месье Дюфо, мы, в конце концов, покинули "Остров". Наш путь лежал прямиком по широкой пустынной улице, устланной серебристыми снежными коврами. Белла несколько раз останавливалась, аргументируя тем, что передвижение мешает ей зафиксировать беспорядочный полет снежинок. Временами, она брала меня за руку и кружилась в легком венском вальсе, напевая тихую мелодию. Я несколько раз поскользнулся на льду, чем был крайне недоволен, зато рассмешил девушку, и хотя бы этому неожиданно для себя обрадовался. Рядом с ней все становилось чуточку светлее. Ее присутствие каким-то непостижимым образом успокаивало меня.
- Вы очень суровый, месье, - вдруг на одном дыхании выпалила она, после того как я в очередной раз чуть было не навернулся на этом чертовом катке, ранее бывшим вполне безопасным тротуаром.
Моя обольстительная Лолита, она казалась видением, воплощенной фантазией художника - далеко не непорочной феей.
Я вслушивался в то, как мягко снег хрустел под моими ногами, постепенно успокаивался, однако она будто бы парила над землей, как и прежде веселая с особой грустью. С ней, мы словно были причастны к чему-то запретному, при том что Белла была зачинщиком, а я лишь покорно следовал позади, заботясь о ее состоянии, ибо меня искренне тревожило то, что в столь безжалостную метель, она была практически раздета. Мои желания возрастали с геометрической прогрессией. И не оставалось силы воли сопротивляться влечению, природу которого я никак не мог разгадать.
Разумеется по причине того что девушка была одета как легко, так и довольно своеобразно, право не по погоде, о воплощении в жизнь ее безрассудных фантазий касательно подлунных прогулок до самого рассвета и речи быть не могло.
Болели ноги, трещала голова, я ждал лишь того момента, когда мы, наконец, найдем комнату. Почти кокаиновое счастье. Кажется, она была рада… Под утро, я пригласил ее к себе. Ту, чьи губы предательски дрожали от холода. Я не особенно вслушивался в причины ее согласия. Они были – это все, что мне удалось понять.
Вскоре мы забрались в такси, и я назвал адрес отеля, в котором остановился пару дней назад. Душно. Она по-прежнему не возражала. Однако я уловил намек на настороженность в тот момент, когда, не скрываясь, залюбовался ее чертовски худыми ногами. Пока мы ехали она, молча, вжалась в сидение, и я все чаще различал в ее боязливом взгляде краткие всплески подозрения. Я не понимал причину такого поведения... Ведь, это должно быть ей знакомо, если не непривычно?.. Я плохо соображал и еще хуже себя контролировал. Не самое хорошее настроение вкупе с беспорядочной мешаниной алкогольных напитков препятствовали здраво взглянуть на сложившуюся ситуацию. Что-то было не так, не правильно, но дальше моя мысль отказывалась идти. Мы были в тупике, каждый ошибаясь по-своему.
Я не мог избавиться от скверного тусклого восприятия. Но также, гордость не позволяла расспросить ее открыто. Боялся ли я задеть ее самолюбие? Не знаю, точнее, мне было дорого мое. Я хотел бы ей помочь, но для начала нам нужно было поговорить, да она своим мечтательным безразличием отсекала любые попытки возобновить диалог.
- Почему на манжетах вышито "Э. Э. К"? - спросила она, застав меня врасплох. В этот момент, мы как раз подъехали к входу в гостиницу, что избавило меня от ответа. Но от нее наверняка не скрылось мое замешательство.
Она вышла сама, обойдясь без моей помощи
Холод.
Крошечная искорка раздора не отпускала нас даже в лифте. Мы стояли в разных углах, что не могло не вызвать у меня презрительное раздражение, потому я решил взять инициативу в свои руки. Ненасытно схватив девушку за локоть, я буквально дотащил ее до своего номера.
- Мне расплатиться сейчас или позже? – с ходу спросил я, зажав ее, неуверенную и дрожащую, в углу коридора.
- Подожди в гостиной, - сказала она тише, немного нерешительно, удивленно... Во взгляде ее, я распознал нотки возмущения... Обвинения? Наверное, если бы у нее в сумочке был спрятан, например, топор, она непременно воспользовалась бы им. Моя голова как сподручный материал. Разве, я сказал что-то не то? Право, у меня не было надобности обладать опытом в подобных взаимоотношениях.
Я успел рассмотреть каждую опавшую снежинку с ее ресниц, после чего, будто прочитав в моих глазах готовность ее отпустить, Белла оттолкнула меня, хотя скорее это я отступил назад, повинуясь ее желанию.
Я, пошатываясь, вошел в осточертевший номер. Сбивая все, что попадалось под руку, добрался-таки до дивана. Я был пьян. Еще в полдень пересек границу "чересчур". Нуждался в отдыхе.
Пока я мог лишь догадываться, как много пробелов оставит после себя эта ночь. В тоже время, я явственно представлял себе эту каверзную западню: ты будешь упиваться ими, как героином, ибо они буду напоминать тебе, что благодаря их присутствию связь продолжает существовать. Это не чувства, по крайней мере, не те, о которых сочиняют сонеты, это притяжение, которое подчиняет каждую частичку тебя, частично раня ее, а после утягивает в пропасть. Словно «перетягивание каната». Но кто кого?
Кем была эта странная дикая неуправляемая девушка? Что это наивное бесстыдное обескураживающее создание значило для меня? Разве способна одна встреча нанести такой удар, который выбьет весь запас кислорода, с таким трудом накопившийся в легких?
Она так и не вернулась. Ушла.
Голова раскалывалась, я, словно во сне, достал сигарету и медленно подошел к окну. Будто в замедленной съемке, я увидел, как внизу Белла поймала такси. Непроизвольно, я коснулся дрожащей ладонью запотевшего стекла, словно хотел тем самым остановить ее. Однако машина вскоре скрылась за поворотом. Я замер в нерешительности, не зная, что делать дальше.
Ворвавшись в мою жизнь, Белла Свон привнесла в нее губительное семя дисгармонии, которое уже пустило корни в глубине моего неотзывчивого сердца. Итак, счет открыт, это первый раз, когда она ушла от меня, неизбежно, как сама неизбежность.
Как долго будет идти этот чертов снег, мешая мне рассматривать пустынную дорогую, которая с великодушным лицемерием увела ее от меня? Ему не жалко «дворников»? Разве, он не устал к рассвету? Почему он сильнее меня?
Ответ прост: зима – ее сезон.
Забыв накинуть куртку, я, будто оглушенный, вновь вышел на улицу. Шаг, следующий, по мосту, опустошенный Пон-Нёф, в Париже. Чертов город, отбирающий близких, кружащий им головы, сеющий раздор и сомнения. Я презирал это логово сумбурных знакомств, искрометных связей, исполнения самых гнусных фантазий. Как можно простить его за то, как безжалостен он был к моему брату? Он, шулер и изобретатель, насмехался надо мной и сейчас, подкинув мне некую Изабеллу, чтобы я вновь ощутил на собственной шкуре все подлинное великолепие потери.
Я остановился, залюбовавшись восходом над Сеной. Как я вообще допустил мысль о том, что Белла может быть девушкой, одной из тех, доступных, пораженных безысходностью, из элитных эскорт агентств? Полагаю, меня навел на данную сумасбродную теорию не столько ее внешний вид, сколько отсутствие намека на смущенность им во время наших разговоров, скорее обрывочных непродолжительных диалогов. Мне казалось, ей такое расположение дел, было вполне привычным. Откуда я мог знать что она, скорее всего, просто не замечала окружающих, эту бесцветную массу, которой по праву не придавала значения? Однако она каким-то образом разглядела меня. Повод для лести. Но я даже здесь все испортил. Эта абсолютно не типичная для мужского сословия депрессия выбивала почву у меня из-под ног. Я по-прежнему никак не мог прийти в себя после того, что случилось однажды на одной из этих улиц. Тогда, когда это было так необходимо, я был далеко. И вот теперь я здесь, одинок, неудовлетворен и опустошен. Чувствую себя отшлифованным глупцом с пометкой "на утилизацию".
Я шел, не разбирая дороги. Бродил в невидимом тумане, гонимый вольным ветром вдаль. Открывались магазины, улицы наполнялись людьми, зажимавшими в замерших пальцах стаканчики с горячим кофе. Мой взгляд привлек пожилой мужчина, раскладывающий книги на лотке. Я подошел без каких-либо намерений, просто зачарованно рассматривал обложки, некоторые были мне знакомы, остальные нет. И тут, я увидел название, которое фактически зачаровало меня, а именно: «Бульвары расчетливой синхронности». Я аккуратно взял книгу в руки. Обложка была выполнена довольно просто, белоснежная, недосказанная, намекающая на троеточие, с тоненькой веточкой бирюзы, окаймлявшей имя автора, при прочтении которого, мое сердце, казалось, замерло на мгновение. Тонкими каллиграфическими буквами было выведено: Изабелла Мари Свон. А на обороте, средь вереницы вдохновленных рецензий, красовалась фотография моей сегодняшней «незнакомки».
Что ж, теперь мне не составило труда понять благопристойную причину ее вполне закономерного ухода. «Два килограмма черники, фиолетовая тушь, выйти на улицу… солнце... и на минуту, кажется, что почти счастлива. Спокойна и свободна» - именно так я представлял себе ее. Такой я ее видел в своих матовых воспоминаниях, именно такой тайно восхищался.
Мне необходимо было найти Беллу, чтобы просить прощения до потери пульса, и не важно, чем еще я готов был рискнуть. Она словно зажгла то, что давно угасло. Роскошь. Я не мог позволить себе подобное расточительство, а утрата ее, это даже нечто большее, чем обыкновенная потеря.
Прошлая ночь в Париже, городе, который каждому видится по-разному, вывернула меня наизнанку, выпотрошила без остатка.
Потери… повторной я не допущу. Но для начала, необходимо как можно скорее вернуться на призрачную улицу неновых огней в надежде отыскать ключ к своему, оказывается, все еще возможному спасению.

---

Буду несказанно рада узнать Ваше мнение, ибо оборотная сторона города всех влюбленных обнажила, скажем, несколько пасмурных оттенков на репутации, некогда казавшейся безупречной. Форум