Берлинский вокзал Ostkreuz (нем. Bahnhof Berlin Ostkreuz), буквально «Берлинский Восточный Крест», станция пригородной железной дороги Берлина S-Bahn и самая загруженная пересадочная станция в столице. Расположена в бывшем восточноберлинском районе Фридрихсхайн, ныне входящем в состав района Фридрихсхайн-Кройцберг. Ежедневно восьми линиями поездов Ostkreuz пользуются 235 000 пассажиров.

Was bleibt, ist Schmerz (нем.) – остается только боль, «все, что осталось – боль»



Мы едем в крайней левой полосе. Я никогда бы не решилась ехать в этой полосе на любой другой машине, кроме «Порше» Эдварда. Немецкие автобаны всегда пугали меня, я не люблю трассы, не люблю дальние расстояние. Берлин нравится мне тем – всегда нравился – как легко в нем водить, как все правильно, чинно, выверенно. Тут соблюдается больше правил дорожного движения, чем я когда-либо видела в жизни. И мне было спокойно в городе.
Но сейчас до Мюггельзе нам нужно добраться как можно скорее. И Каспиан, умело маневрируя между автомобилями, почти всю дорогу держится в крайней левой полосе. Слава богу, везет меня Каспиан.

...У нас было мирное утро – настолько, насколько оно могло быть мирным после вчерашнего, насыщенного на события дня. Фабиан спал этой ночью, в кои-то веки по-настоящему спал. И Гийома ничего не тревожило. Они сами проснулись к школе, сами собрались, даже не заглянув к Эдварду, уже готовые к учебному дню ждали его на кухне. Сам Каллен-старший, вернувшись от заснувшего Тревви после полуночи, обнял меня со спины и ничего не сказал. Тоже заснул быстро. Мы не двигались до самого будильника, до самого рассвета. И мне начало казаться, что все потихоньку... налаживается. Хотя бы немного.
Пока дети одевались, я поймала Эдварда в нашей ванной. Он опустил бритвенный станок, заметив меня в проеме.
- Изз?
Уставший, но не критично. Скорее просто как данность времени – шесть десять утра. И все же, что-то в его образе меня задело.
- Вы поговорили вчера с Фаби?
- Да.
- И?..
Эдвард ответил не сразу, после краткой паузы. Положил бритву на тумбу.
- Я не буду заставлять его. Он попросил и я... я уступил ему, Белла.
Я выдохнула. С облегчением. Мне казалось, так просто Эдвард не согласится - рада, что ошибалась. Он увидел его. Слава богу, он увидел Фабиана. Услышал.
- Хорошо. Это правильно.
Эдвард посмотрел в зеркало, но как будто бы мимо меня. И мимо себя самого. Вдаль.
- Надеюсь, Изз. Очень надеюсь.
Он сам отвез их в школу после завтрака. Мальчики пожелали мне хорошего дня, я обняла их на прощание. Эдвард то и дело посматривал на Фабиана с болью, но прятал этот взгляд. Тревор тоже старался не замечать его.
- Поехали, пап.
- Поехали, Gummibärchen.
Я работала из дома до обеда. А потом была в «Око», одной из самых многообещающих молодых кофеен Берлина, расположившейся на Akazienstraße.
Она новая, эта кофейня, едва ли неделя с официального открытия. В меню стандартная кофейная карта, пару веганских десертов и широкий выбор альтернативных методов заваривания с лучшими моносортами со всего мира. Columbia Geisha, Ehtiopia Yirgacheffe, Finca El Injerto и даже Panama Geisha (La Esmeralda) – все здесь. Последний раз таким разнообразием могла похвастаться лишь Bonanza. К слову, в социальных сетях ее уже окрестили главных конкурентом «Око» (дай бог, чтобы Bonanza имела об «Око» хоть какое-то представление). Эммет решил, мы должны быть первыми в онлайн-прессе, кто побывает здесь с полноценным визитом. Он договорился на персональную дегустацию для меня и не сказать, чтобы я была против – люблю черный кофе, особенно – хороший черный кофе.
Мы уже закончили, когда мой телефон зазвонил. Гейб, дружелюбный парень, внешне чем-то напомнивший мне Дамиано, как раз сворачивал использованные фильтры. Мы немного поговорили с ним о текстуре кофе (Гейб с воодушевлением встретил новость, что я выросла в США) и он выпытал, что понравилось мне больше всего. Я сказала, что колумбийская Geisha на V60, он одобрительно закивал. Ему тоже. И, кстати, он может рассказать больше о кофе, если мне интересно, например, за ужином? Я изо всех сил постаралась не отшить Гейба слишком жестко, он был милым. Сказала ему, что обручена. Гейб нахмурился. А я достала мобильный.
Мне звонил Каспиан. И само по себе это уже было потрясением: прежде Каспиан ни разу в жизни мне не звонил. Если хотел что-то, передавал через Витторию, она была моим помощником с легкой руки Falke. Если вообще когда-то что-то Каспиан от меня хотел.
- Да, Каспиан?..
- Изабелла, вы в городе?
- Да, прямо сейчас на Akazienstraße 22, тут кофейня.
Мне уже тогда не понравилось, как звучал его голос. Пока выходила из заведения, собирала свои вещи, придерживала отлетающую на ветру деревянную дверь. Еще до момента, когда достала ключи от «Порше».
- Не уезжайте. Я через пять минут буду у вас.

Я делаю музыку чуть громче. Это немецкое радио, какой-то симфонический рок – то, что нужно. Поправляю свой ремень безопасности. Каспиан, глянув на меня боковым зрением, выдыхает. Стрелка на спидометре чуть поднимается. Впереди медленно, но верно проступает темно-серая гладь озера. Уже не так далеко.

Каспиана не подловить на точности. Белый «Порше», один из подменных автомобилей, которыми пользуется помощник Эдварда, останавливается напротив меня через пару минут. Паркуется рядом – не так ровно, как обычно. Каспиан выходит из машины. Он сосредоточен, я вижу, он собран. И все-таки, что-то в его взгляде и движениях меня нервирует. Неужели с Фабианом что-то?..
- Здравствуйте, Изабелла.
Он как всегда – вышколен, безупречен, вежлив. Я не могу смириться, что продолжает называть меня на «вы», но Каспиан настаивает.
- Здравствуйте, Каспиан. Что происходит?
Он смотрит на меня внимательно с долю секунды. Как будто оценивающе. Ветер, отнюдь не весенний, треплет его короткие волосы. Расстегнуто у Каспиана пальто.
- Я не должен вам этого говорить и не должен был приезжать сюда. Однако я отвез мистера Каллена в дом на Мюггельзе... три часа назад. И с тех пор я не могу с ним связаться.
Я так и застываю на этой людной узкой улице. Нас недовольно обходит какая-то фрау с собачкой.
- В каком смысле, на Мюггельзе? Он же в офисе.
Картинка не складывается. Потому что Эдвард сказал мне, что пробудет на работе до вечера. Еще и мальчиков сам заберет, пусть бы я с обзоров сразу ехала домой. Он выглядел нормально. Абсолютно нормально. После вчерашней их с Фабианом беседы они оба, кажется, немного успокоились. Так какого черта: Мюггельзе? Это почти час от Берлина! В середине рабочего дня?..
- Он попросил отвезти его туда. Изабелла, давайте поговорим по пути на озеро. Я бы хотел ошибаться, но нам не стоит терять время.
Твою же мать. Я крепче перехватываю свою сумку. Растерянно смотрю на ключи от авто в руках. Каспиан уже открывает мне дверь подменного «Порше».
- Давайте я поведу. Садитесь.
И я сажусь. В чем-то скорее машинально, чем осознанно. Но знаю, что Каспиан прав. Если он говорит, что задерживаться не стоит, то действительно не стоит. Громко захлопываю за собой дверь. В белом авто пахнет фрезиями. Недоверчиво веду пальцами по холодной коже салона. Пытаюсь собраться.
Каспиан выруливает на дорогу – резво, но уверенно. Впереди уже горит зеленый. За спиной у нас остается новая и многообещающая кофейня «Око».

Солнца нет, наоборот, над городом сгущаются тучи. Возможно, будет дождь. Но вечером, позже. Сейчас четыре часа дня. Трафик еще не набрал полной силы, нам везет. На предельно допустимой скорости Каспиан ведет машину по Берлину. Вскоре мы выезжаем на трассу.
- Расскажите мне еще раз, пожалуйста, - напряженно прошу я. Оборачиваюсь к Каспиану, нервно пожав руками свой мобильный. Я звонила Falke. Он не ответил мне ни одного раза из трех.
- Мистер Каллен связался со мной сразу после полудня. Попросил отвезти его на озеро.
- Отвезти?..
- Он собирался поработать в дороге – чтобы не терять время. Так и вышло.
- И потом?
- Мы быстро добрались. Он вышел, оставив все вещи в авто, кроме мобильного. Сказал, что позвонит мне, как нужно будет приехать. Но он выглядел... неважно, Изабелла.
Я крепко сжимаю собственный ремень безопасности. Стараюсь вдохнуть ровно.
- Вы ему звонили?
- Несколько раз. Слишком много времени прошло.
Смотрю на Каспиана. Он хмуро следит за полотном дороги.
- Каспиан, спасибо, что приехали.
- Это непрофессионально, мисс Свон, и я прошу прощения. Но мне показалось, вам лучше поехать туда со мной.
Все больше озера проступает в лобовом стекле. Вот уже сосновые леса, что тянутся вдоль берега. И пирсы маленьких белых домиков, усыпанные галькой. Мы уже не в Берлине. Мы уже недалеко.
Каспиан сворачивает влево, съезжая с трассы на двухполосную прибрежную дорогу. Тут так быстро ехать не получится, но и машин немного. Мы движемся вдоль кромки леса и я невольно вспоминаю, как Эдвард вез меня здесь впервые. Как же тогда солнце светило – в ноябре! И как красиво искрилась вода. И сколько предвкушающего, теплого счастья во мне было. Это был наш первый раз. Это был наш первый уикенд на Мюггельзе.
Каспиан сворачивает снова – на сей раз, на гравийку. Тут уже меньше километра. Тучи сгущаются над милыми деревянными домиками. И угрожающе смотрится в таком пейзаже наш озерный край.
Наконец, мы останавливаемся. Каспиан глушит мотор. И тишина, бесконечная, поистине объемная тишина возвращает себе всю власть в пространстве. Где-то вдалеке, совсем негромко, поют птицы. Едва слышно плещется вода, ударяясь о мелкие камушки и деревянные подпорки пирса. Прошлогодняя листва чуть присыпала темную крышу домика. Шумят у берега сосны.
Я выхожу из «Порше» вместе с Каспианом. Негромко прикрываю дверь. Вслушиваюсь, отчаянно вслушиваюсь в эту тишину. И смотрю на темные окна домика. Еще только сумерки, еще не так уж и темно, но внутри, должно быть, света мало. А ни одной лампы не горит.
Каспиан движется за мной следом. Впервые идет так близко и впервые его молчаливая, решительная сила совсем меня не волнует. Слава богу он мне позвонил.
Дверь в наш домик не заперта. Я открываю ее, потянув на себя. Помощник Эдварда дверь придерживает, пропуская меня внутрь первой. В доме тоже тихо. Скрипит деревянный пол. Не пахнет цветами, не пахнет нашими освежителями воздуха, не пахнет ничем. Сам воздух будто бы тяжелый. Темный. Высокими тенями высится у стен антикварная мебель. Я не узнаю наш коттедж. Успеваю сделать пару шагов от порога. И вот тут-то звуки возвращаются в обездвиженное, вымершее пространство. Громко, но глухо сыплются из неоткуда... удары? Что-то скрежещет, ломается в глубине дома. Со звоном разлетается на осколки.
Так.
Мы находим Эдварда на кухне. На кухне-гостиной, вернее, ведь она совмещена с главной комнатой. Весь небольшой коридорчик между ними, непредусмотрительно устеленный плиткой, усыпан осколками. Битым стеклом. То тут, то там видны отбитые края тарелок. Пыль, что ошибочно принимаю за дым в первую секунду, витает вокруг. Побелка сыплется с потолка, со стен, совсем не современных. По комнате как урага прошел: стул лежит сломанной спинкой вверх, стеклянный журнальный столик расколот, на полу — осколки бокалов и бутылок.
Эдвард, возвышаясь над всем этим беспорядком, не видит никого и ничего перед собой. Кроме цели. Кроме одной-единственной своей цели. Отведя руку назад, он что есть мочи ударяет по перекрытию стен. Там уже порядочная вмятина от его стараний. Глухой звук снова разрезает пространство. Больше побелки летит вниз.
Каспиан все время идет позади, но сейчас почти сразу же ровняется со мной.
- Я поговорю с ним, - успокаиваю Каспиана, что явно уже не рад, что привез меня сюда. – Все нормально.
- Давайте лучше я.
- Он только меня сейчас послушает.
Эдвард отчаянно, совсем не жалея силы, снова ударяет стену. Даже не оборачивается на нас.
- Будет безопаснее...
- Это не опасно, Каспиан. Подождите в машине, пожалуйста. Я вас позову, если что-то пойдет не так.
Не знаю, откуда во мне эта уверенность. Спокойный, выдержанный голос. Ровный тон. Я смотрю на то, как Эдвард бьет стену, и внутри все осыпается под стать несчастной штукатурке. Я знаю, каким он может быть в гневе, я еще помню, и я опасаюсь. Но за него в эту конкретную секунду переживаю больше.
- Пожалуйста, - прошу Каспиана, что не решается отойти. Если Эдвард обернется и увидит его сейчас, мы получим еще и драку. – Идите. Пожалуйста.
Он взвешивает все за и против. Не так быстро, как мне хотелось бы. И все же, видит очевидное. Видит, что я права. По крайней мере, в теории.
- Я буду на крыльце. Дверь не закрываю.
- Хорошо, Каспиан.
Мужчина отступает. Неспешно. И все же, выходит. Прикрывает за собой дверь. В нашем озерном домике мы с Эдвардом остаемся один на один. Он в третий раз за последние полторы минуты ударяет стену.
- Эдвард.
Не реагирует. Он в рубашке, белой рубашке, в каких обычно уезжает в офис, но она вся влажная, прилипает к коже. Кое-где и на ней видны комочки побелки. Эдвард бледный, но вот лицо у него горит, все пунцовое, в тонкой пленке пота. И руки, которыми нещадно бьет эту стену, все в мелких порезы – по ладоням, по пальцам, по запястьям течет кровь. Смешивается с пылью и штукатурной крошкой.
- Эдвард!
Он слышит, но как будто бы не верит в саму возможность постороннего голоса. Хмуро, еще более завзято бьет по пустому пространству у шкафчиков. Откидывает с лица волосы, чтобы они, взломахченные, ему не мешали. Оставляет кровавые подтеки у своего лба и скулы, проведя по коже ладонью. И снова.
Удар. Удар. Удар.
Глухо вибрируют перекрытия.
Господи.
Он устало опирается локтями о тумбу в кухне, низко опустив голову. На секунду. Я делаю шаг вперед. Пользуюсь этой возможностью.
- Эдвард!
Вот теперь Falke меня слышит. Вздергивает голову, совсем потеряно, излишне медленно обведя взглядом пространство. Часто дышит, стирая с лица пот. Теперь кровавые отпечатки видны и у носогубного треугольника. На щеке у него тонкая царапина.
Синий взгляд не сразу останавливается на мне. И все-таки, меня он видит.
- Белла, - выдыхает Каллен.
Оседает, падает вниз его голос. Хриплый и незнакомый мне, такой же глухой, как эти удары. Очень низкий.
- Это я.
Эдвард качает головой. Быстро, слишком быстро. Я только думаю о том, чтобы подойти к нему, а он уже резко выставляет ладонь вперед. Вся она в крови.
- СТОЙ.
Я останавливаюсь. Эдвард с силой сжимает зубы. Стоит у раскрошенной стены и в глазах его такая страшная ярость, что она опаляет – даже на расстоянии. Злость его душит. По виску течет пот.
- Что... что ты здесь делаешь?
В глазах сорванное, сбитое движение. И этот гнев, затмивший там все, как берлинские тучи снаружи, постепенно выжигается, пропадает в полумраке боли. Глубокой, как Мюггельзе. В его взгляде вспыхивает что-то вроде… страха. Я пугаю Эдварда. В кои-то веки я вижу, что своим появлением тут по-настоящему его пугаю.
- Эдвард.
- НЕ ИДИ КО МНЕ, - рычит он, бессильно проведя рукой вдоль тумбочки, усыпанной пылью, - я за себя не отвечаю.
- Все будет в порядке.
Он сглатывает, совсем безумно, неожиданно резко ударив по стене снова. Я смотрю только на его руки в эту секунду: как кровь медленно стекает по пальцам. Господи.
- НЕТ.
На секунду я пугаюсь – до самого темного и глубокого ужаса. Но только на секунду. Потому что понимаю: сейчас просто необходимо сохранять спокойствие. Жизненно необходимо. Нам обоим.
Эдвард часто дышит, отвернувшись от меня. Бессильно глядит в окно. А я как впервые смотрю под ноги – смотрю вокруг. Я видела эту гостиную столько раз, я наслаждалась временем здесь столько раз... и теперь не могу толком узнать ее. Наш маленький озерный домик. В нем все перевернуто. Вспороты подушки дивана – тяжелые, с плотными, вручную шитыми наволочками. Пару из них закинуты к балкам высокого потолка. Ковер засыпан пылью. Штукатурка осыпалась кусками. С окон сдернуты шторы, опасно наклонен карниз, а с комода упали все лампы. Они лежат на полу, бездушно избитые, без абажуров, изрешеченные осколками стекла. Где-то вглубине завалов на ковре вижу и разбитый экран мобильного мистера Каллена.
Полноценная Грюнвальдская битва, разоренное поселение и выжженное поле. Мне бы испугаться. Мне бы в ужас прийти. Увидь все это раньше, я бы, наверное, бежала отсюда. Но не теперь. Эдвард жив, благо, он более-менее невредим и, что важнее всего, не предпринял ничего не поправимого. Я не боюсь его силы. Я не боюсь его боли. Я здесь. Господи, какое счастье, что Каспиан позвонил мне, послав к черту всю эту субординацию.
- Falke, - зову Эдварда я. Снова. Тем самым словом, что помогает нам в самые трудные моменты. Я очень надеюсь, что к нему он прислушается.
Каллен болезненно, горько жмурится, только лишь заслышав такое обращение. Опирается обеими руками на тумбу, прячет ладони за спиной. Мелкая дрожь проходит по его телу, опускаются плечи – словно бы на них вес в несколько тонн.
- Не надо.
- Эдвард, - настаиваю, очень мягко, совсем негромко окликая его снова. Медленно делаю шаг вперед. Под ногами хрустит кусок штукатурки.
Сокол не отворачивается. Смотрит на меня исподлобья, но в упор, как гипнотизируя. Брови его сходятся к переносице, пальцы медленно сжимаются.
- Белла, я боюсь ударить тебя.
Я качаю головой.
- Ты не ударишь меня.
- Не надо. Пожалуйста.
- Пожалуйста, - эхом отзываюсь, все так же мерно, спокойно двигаясь ближе. Вот уже между нами почти нет дистанции. Переступаю черепки посуды, обхожу разорванную подушку. Останавливаюсь перед Эдвардом. От него веет таким жаром, которого я никогда прежде не чувствовала. А еще – сильным запахом одеколона, тех самых цитрусов. И пыли. И пота.
Я касаюсь его плеча, ненавязчиво, мягко погладив кожу. Рубашка влажная. Пуговицы у горла оторваны, болтаются остатки ниток.
Эдвард судорожно сглатывает. Проводит рукой по волосам и на них оставляя кровавый след.
- Тише.
- Ты не должна была этого видеть.
Он еще сильнее сжимает ладонь. Крови больше. Она тяжело капает на пол.
- Я рада, что я здесь.
- Как ты узнала?..
- Каспиан мне сказал. Он привез меня.
Эдвард озадаченно оглядывает гостиную, а потом оборачивается на окно. Видит белый «Порше» у ограды. Судорога проходит по его лицу.
- Какого дьявола?!
- Он звонил тебе. И я звонила. Но ты не отвечал. Мы волновались.
Каллен хрипло выдыхает. Устало. Даже не пытается отыскать свой мобильный.
- Надо было включить телефон.
Я подступаю еще чуть ближе. Он опирается рукой на стену, будто бы стараясь держаться от меня хоть на каком-то, но расстоянии. Его потрясывает. И все же, смерив меня внимательным взглядом, Эдвард не молчит.
- Я говорил с Габриэлем утром.
Он смотрит на белый пол. Я жду продолжения.
- Они почти уверены… что все кончено. Дела не будет.
- Почему?
Его челюсть напрягается. Эдвард зажмуривается.
- Потому что Фабиан не пойдет в суд. Он не будет давать показания и я позволил ему. Я не заставил его это делать.
Тишина вокруг нас становится тяжелой, ощутимой кончиками пальцев. Эдвард кусает губы – точно как Тревви. И вдруг смеется – и коротко, и жестко. Как железом по стеклу.
- Прекрасно, правда?
Он резко разворачивается. С ненавистью смотрит на осыпавшиеся куски побелки. И снова бьет стену.
Удар.
- После всего!
Удар. Я вздрагиваю.
- После того, что она сделала!
Еще удар. Замираю рядом с ним, впервые так близко, так откровенно глядя, как он это делает. Изучаю в малейших деталях. Но ловлю себя на мысли, что не боюсь. Вот сейчас, как бы абсурдно это не было, и правда ничего не боюсь.
- Кэтрин просто уйдет!
Штукатурка опять осыпается вниз. Эдвард тяжело, сбито дышит. Голос его ломается.
- Я должен был его защитить.
- Ты защищаешь его.
- НЕТ.
Синие глаза Эдварда, мои любимые глаза горят настоящим пламенем. В нем все так и заходится.
- Я должен был не допустить этого вообще. Я должен был увидеть. Должен был понять. Должен был быть там той ночью.
- Ты не мог, Эдвард.
- Я – его отец. А я все упустил.
Он проводит рукой по лицу. Кровь размазывается по щеке.
- И теперь Кэтт просто… уйдет. Он из-за нее чуть не оказался на том свете, а ее отпустят... как ничего и не было. Я либо обрекаю его на страдания, либо отпускаю ее! Понимаешь? Ты понимаешь меня?!
Эдвард смотрит на разрушенную кухню. На гостиную. На меня. Глаза его исполосованы на кровавые ленточки также, как и руки.
- Я просто… у меня нет выбора.
- Милый, то что ты не заставляешь его – уже выбор. Это правильный выбор.
- Это капитуляция! – рявкает он, ударив кулаком не по стене, но по кухонной тумбе. Как будто не чувствует боли.
- Эдвард.
- Я не могу этого так оставить, - тяжело дышит он, - Фаб ребенок. Он не понимает, что будет дальше. Он думает, что это закончится, если он не пойдет в суд. Но это не закончится! Ни черта! Никогда!
Он низко наклоняет голову. Сглатывает. Пытается унять дыхание – хоть немного. Не удается.
- Я не могу больше.
Я осторожно касаюсь его плеча. Эдвард вздрагивает. Смотрит на меня из-под ресниц, как ребенок. Со страхом. С усталостью. И с болью.
- Господи, прости меня. Я не хотел, чтобы ты это видела.
Я качаю головой.
- Все нормально.
- Nein. Was bleibt, ist Schmerz... nur Schmerzen.
Эдвард оглядывает меня с ног до головы, нахмурившись так потерянно, словно впервые видит. Мутным мне кажется его взгляд. Дрожат его красные губы.
- Я хотел приехать сюда. Выбить все. Разнести. Собрать себя обратно. И вернуться домой.
- Как будто ничего не произошло, - тихонько дополняю я.
Он кивает. Резко.
- Да. Чтобы ты и дети этого... не видели. Только не такое.
Я подступаю еще ближе. Не хочу больше между нами никаких дистанций.
- Они не видят. Тише, - уговариваю я. Мягко. Бережно. - Иди сюда. Иди ко мне, мой Falke.
Секунда. Две.
Обнимаю его осторожно, как загнанного зверя. Эдвард ничего больше не говорит, но дыхание его сбивается, напряженными становятся руки и спина такая прямая, что ему должно быть больно. Он весь как струна. Он словно бы застывает в пространстве. И я ласково, совсем без силы глажу его у ребер, у лопаток. Привлекаю к себе.
- Белла...
- Я здесь.
Его ладони медленно, но верно смыкаются на моей талии. Дрожат.
- Белла! – шепчет.
Зажмуривается. Обнимает меня. Резко выдыхает, будто это и есть удар – как об стену. И словно бы... оседает в моих руках, разом став меньше. Тяжелый, слишком тяжелый, он с трудом удерживает равновесие. Прижимается подбородком к моему плечу, щекой касается виска. Задыхается.
Я оглядываюсь назад, на нашу гостиную. Увлекаю его за собой.
- Ш-ш-ш, geliebt. Чуть-чуть еще.
Эдвард идет за мной, он не спорит, хотя мне кажется, с трудом понимает, что мы делаем. Он едва стоит на ногах. Но пол в кухне весь устелен осколками. Нам нужно чистое место. И на ковре гостиной такое есть. Диван заслонял его. Но до дивана нам не добраться, а сюда – вполне.
- Давай-ка, - уговариваю его, крепче перехватив у спины, у ребер. Мне не удержать Falke и мы оба это знаем. Сажусь на колени у этого ковра, потянув Эдварда следом. Он еще владеет собой, помогает мне, тяжело опустившись рядом. И мы все-таки садимся на этот ковер. В тишине озерного края и на деревянных досках, пусть и прикрытых тканью, это все равно выходит громко.
Эдвард обмякает в моих руках. В безопасности теперь, без угрозы падения, я могу держать его. Сажусь удобнее. Голова Эдварда у моей груди, я придерживаю его, устроив удобнее, мягче. Он обнимает меня правой рукой за талию, а левую то и дело сжимает в кулак у моего живота. Свежая кровь пробивается сквозь уже застывшие корочки ранок.
- Тише, милый. Дыши.
Я целую его лоб, совсем соленый, легко покачивая в своих руках.
Половицы чуть скрипят у порога – вижу силуэт Каспиана в коридоре, он заглядывает внутрь. Качаю ему головой. Отсылаю. Каспиан не спрашивает. Отступает.
- Белла, что же я наделал. Что я делаю...
- Это всего лишь мебель.
- К черту мебель, - всхлипывает Эдвард, - я ломаю своего сына.
Он не видит и не чувствует никого, кроме меня. Угасающий свет из окон легко очерчивает его скулу, одну часть лица делая его более выразительной.
- Нет, Эдвард. Ты его защищаешь.
- А если я уже... если я второй раз и уже?..
- Нет, - повторяю снова, чуть увереннее, касаюсь его нежнее, - ты не всемогущий, но ты рядом. В самые сложные моменты. Это дорогого стоит.
- Я боюсь, что Фабиан возненавидит меня потом.
- За что?
- Что я не довел все до конца. Не помог ему. Не убедил. Я должен был стараться лучше. Для них обоих.
- Нет. Ты должен просто быть живым.
- Живым? – он закатывает глаза, взглянув на меня потом так отчаянно, что все внутри переворачивается, серебрятся в его глазах слезы, - это значит быть живым, Изз? Вот таким? И выбирать, как именно причинить зло своему ребенку?
- Ну, geliebt. Это значит быть отцом.
Эдвард пространно, тяжело выдыхает. Загнанно. Все еще мелко, тихо дрожит его тело в моих руках. Сгущается темнота в нашем озерном домике.
- Я не знаю, как мне быть. Я не знаю, как поступить правильно.
Я глажу его у челюсти. Осторожно.
- Тогда не делай правильно. Делай бережно.
Эдвард теряется.
- Я не умею.
- Умеешь, - убеждаю, легко улыбнувшись ему, погладив у виска теперь, - ты так и поступил. Ты позволил Фабиану самому принять решение.
- Этого мало.
- Нет. Ты не спасешь его от всего, Эдвард.
- Зачем тогда вообще я?.. – стонет он.
- Потому что ты можешь быть рядом, когда он учится спасать себя сам.
Эдвард закрывает глаза. Утыкается лбом в мое плечо, сжимает губы. Руками совсем некрепко, даже слабо хватается за меня. Как держится. Как заземляется.
- Мне жаль...
- Тише, милый. Тише-тише.
- Мне так жаль, - глухо повторяет он. Я слышу в голосе слезы.
- Все в порядке.
Он жмется ко мне больше не стесняясь этого. Такой измученный после всего, что случилось в этой гостиной, как будто не может сполна больше за себя отвечать. Эдвард горячий, хотя его и бьет дрожь. Застывают, засыхают на его коже и волосах эти кровавые разводы. Больше не кажется белой эта рубашка, она тоже вся в крови.
- Я не могу, Белла... я не могу смириться.
- Я знаю.
- Я злюсь и не в силах, никак не в силах... остановиться. Все как в красном фильтре...
- Я понимаю, Falke.
Накрываю его щеку своей ладонью, придерживаю рядом, глажу. Тонкая слезная дорожка касается моих пальцев. Эдвард открывает глаза. Исколотые, но живые. В них еще есть жизнь.
- Я ничего не пил, ничего не делал, я просто... крушил все.
О да. Я вижу.
Убираю волосы с его лба, поцеловав еще раз, уже – теплее.
- Иногда так даже лучше.
Он всхлипывает.
- Правда?
- Ага. Повод обновить интерьер.
Сокол хмыкает – и пристыженно, и умиленно. Ведет щекой по моей груди. Нежно гладит у ребер, больше не держась так яро, не впиваясь, а будто обнимая. Бережно.
- Я не хочу, чтобы ты видела меня таким. Каспиан зря... Каспиан не должен был...
- Я хочу видеть тебя любым, - убежденно говорю ему я, погладив лоб у линии волос. Эдвард, совсем разбитый, неожиданно тихий последние пару минут, шумно сглатывает.
- Таким?..
- Таким – особенно, - киваю, наклонившись ниже и поцеловав у виска. – Тише. Все закончилось.
Он смотрит на меня пронзительно. Довольно долго. Едва ли моргая. Мы сидим так какое-то время – я глажу его, он слушает, чувствует. И медленно, но верно высыхают его слезы. В этом все дело: Эдвард дал Фабиану решать, но сам с его решением примириться не смог. Как не пытался.
- Хорошо, что ты здесь, - хмурится он.
- Все-таки хорошо?
- Каспиан что-то знает.
- Ты попросил его привезти тебя, он сказал.
- Не хотел садиться за руль... в таком состоянии, - в чем-то смущенно, в чем-то мрачно выдыхает Эдвард.
Я обнимаю его крепче, наклонившись поближе. Эдвард уже почти не дрожит.
- Правильно.
Легонько целую его губы. Ласково. Очень ласково. Как всегда делал для меня он.
- Белла...
- Ich liebe dich.
- Ich auch, - он поднимает голову, подстроившись под мой поцелуй, но попросив еще один, - Ich auch, Schönheit. Ты нашла меня даже в преисподней.
- Я найду тебя и не там. Но я люблю наш озерный домик. Почему ты решил поехать сюда?
- Калеб в нашей старой квартире. Она значительно... ближе. Но недоступна.
- И ты разгромил бы ту квартиру?
- Ей не привыкать, - сглатывает Эдвард. Мрачно. Поворачивается, приникнув щекой к моей груди – снова, в последний раз. И медленно, но вполне уверенно садится рядом.
Смотрит на погром вокруг нас с нового ракурса. Кажется мне смущенным.
- Извини меня, Schönheit. Я все исправлю.
- Я бы хотела, чтобы тебе стало легче, Эдвард. Бог с ним с домиком.
- Мне уже, - медленно выдыхает он. – С тобой.
Я поднимаюсь с пола. Протягиваю Эдварду обе руки.
- Пойдем.
Он не спешит браться за мои ладони. Кажется мне настороженным. Невольно, неумело, а как будто прячет свои изодранные кисти.
- Куда?
- Нужно промыть руки. Хотя бы немного.
Благо, он не спорит. Все-таки поднимается следом за мной. Ему легче, поза уже не такая напряженная, шаг довольно уверенный. Мы минуем весь погром гостиной и я делаю вид, что не замечаю его. Открываю дверь в ванную. Эдвард нехотя, но заходит следом.
Я включаю воду в умывальнике. Делаю ее в меру прохладной, в меру теплой, чтобы не было больнее. Но Эдвард все равно шипит, пусть и сдавленно, когда обвиваю его руки, поднося их под струю воды.
- Терпи, geliebt.
- Терплю, - хмыкает он.
Я аккуратно, изо всех сил стараясь не навредить, вымываю кусочки побелки из его ранок. Кончиками пальцев стараюсь стереть кровавые сгустки. Вода, убегающая в раковину, темно-розовая. Порезы и ссадины оказываются глубже, чем я думала.
- Боже мой, мистер Каллен...
- Там не глубоко.
- Да уж. Тебе нужно показать их доктору. Как бы дело не дошло до швов.
- Это не в первый раз, Изз. Все нормально.
- Лучше бы в последний, - бормочу я, стерев остатки крови с линий на его внутренней стороне ладони. Тянусь за чистым полотенцем на верхней полке.
Оборачиваю в это полотенце его руки. Эдвард не мешает мне ухаживать за собой – уже полдела. Принимает все, что я делаю.
- Присядь, пожалуйста, - указываю ему на поребрик ванной, достав с полки еще одно полотенце. Мягкие, махровые, они – напоминание о нашей самой первой ночи здесь. Неужели прямо в этой ванной?.. Господи, сколько веков назад это было. Стоит поблагодарить Эдварда, что не добрался до спальни?
Мочу край полотенце в теплой воде. И наскоро стираю кровавые отпечатки с его кожи – на лбу, у висков, у скулы. Бережно касаюсь и тонкой царапины у челюсти. Эдвард следит за мной внимательным, теплым взглядом. Чуть глубже, чем прежде.
- Я никогда не смогу познать тебя до конца, Белла.
- Я бы предпочла, чтобы мы узнавали друг друга не по шрамам и ссадинам.
Он пристыженно усмехается, самостоятельно вытирая руки полотенцем. Перебирает его пальцами, не спеша пока откладывать – из пары ранок еще сочится сукровица.
- Тебе нужно позвонить своему семейному врачу.
- Ничего страшного, Schatz, честно.
- Не сомневаюсь. Но надо, чтобы он посмотрел. У тебя ведь есть семейный врач?
- Я не хочу сейчас ехать в праксис.
- Ну, альтернативно можем поехать в приемное отделение «Шаритэ». Но это займет больше времени.
Эдвард прищуривается, взглянув на меня устало, но тронуто.
- Ты порой так неумолима.
- Я учусь у лучших, - глажу его по плечу, наклонившись и легко поцеловав в лоб, - ну же, Эдвард. Каспиан здесь, он нас отвезет. Диктуй мне номер Hausarzt.
- Надо найти мой телефон там, под завалами...
- Обязательно.
Эдвард смотрит на меня снизу-вверх, ведь по-прежнему сидит на поребрике ванной. Тронуто. Мягко. И просит:
- Подойди ко мне.
Как будто бы я далеко. Но подступаю на шаг ближе – и Falke вздыхает, приникнув к моей груди. Легко обвивает за талию. Чуть слышно стонет, глубоко вздохнув. Как согревается.
- Боже, Изабелла, как хорошо... что ты здесь.
- Я всегда буду. Но тебе нужно перестать наказывать себя так жестоко, Эдвард, - перебираю его спутавшиеся волосы я, - ты боишься, что Фабиан причинит себе боль. Но ты ведь и сам умеешь это делать.
- Это другое
- Нет. Это тоже самое. Ты разрушаешь себя. Это самоповреждение.
- Я не режу себя.
- Да, ты бьешь. До крови. Дай бог, не до переломов. Ты разбиваешь себя об эти стены.
Эдвард смотрит на полотенце в своей руке. На меня.
- Так легче контролировать. Я выпускаю эту злость. Я могу с собой справиться.
- Но ты делаешь себе больно. И Фабиан тоже это видит.
Сокол напрягается, уверенно покачав головой.
- Я не делаю так при нем. Не при ком. Тебя тоже не должно было здесь быть.
- Но мы знаем тебя, - я глажу его у челюсти, не дав отвернуться так легко, - а дети это еще и чувствуют. Как ты наказываешь себя за свои же эмоции.
- Я не наказываю.
- А что тогда?
- Я их выдерживаю, - хмурится он. Откладывает полотенце, посмотрев на меня честно, без сокрытий. – Иногда это все, что может помочь.
- Боль?
- Пусть даже боль.
Я снова глажу его волосы. Влажные, растрепанные, блеклые. Медленно.
- Ты понимаешь, чего боишься? С Фаби? Что он будет справляться с болью точно также. Через наказание.
Эдвард потирает переносицу пальцами. Совсем устало.
- Я этого не хочу.
- Я знаю. Но это пока все, что он видит. Можно попробовать показать ему что-нибудь другое. И себе. Чтобы не оставить россыпь шрамов на коже, Эдвард.
Я бережно пожимаю его ладонь в своей. Очень аккуратно, стараясь не задеть ни одной ссадины, держу у запястья. Эдвард поджимает губы.
- Давай начнем с простого. Когда тебе плохо, когда ты готов бить стены, приди ко мне.
- Ты последняя, к кому нужно все это нести.
- Я не боюсь тебя, Falke. И я знаю, что ты мне веришь. Я хочу быть рядом, когда тебе больно.
- Порой мне нужно подумать в одиночестве.
- Конечно. Если думать – запросто, пожалуйста. Но если громить стены, то нет, в одиночестве – не вариант.
Он выдыхает. Медленно, но как будто с облегчение. Утомленно улыбается – то ли правда признавая, что стоит рассмотреть такой вариант, то ли намереваясь меня поскорее успокоить.
- Я постараюсь.
- Я надеюсь, geliebt.
Ну, с этим можно жить. Хотя бы половинчатым его обещанием. Я забираю у него розоватое полотенце и кладу их оба, включая свое, на бортик ванной. Третье, свежее полотенце подаю Эдварду. Прошу взять в авто. Эдвард больше не воюет со мной за осмотр доктора – и на том ему спасибо.
- Давай возвращаться в Берлин, - выдыхает он. Выпускает меня из ванной первой. И не слишком-то довольно смотрит, когда достаю его мобильный из-под растерзанных подушек в зале.
- Я сам мог, Schönheit.
- О да, - киваю на его руки, даже не рассматривая такой вариант, и качаю головой, - по возможности, давай ничего не будем трогать пока. Поехали.
Каспиан курит на крыльце. Я никогда не видела, чтобы он курил. Сегодня – день открытий. Увидев нас, отступает. Внимательно, уважительно смотрит на Эдварда. И все же, с толикой опасения.
- Мистер Каллен.
- Потом все обсудим, Каспиан. Давайте ехать.
- В праксис, - напоминаю я.
Каспиан хмуро поглядывает на руки Каллена. Но тот со мной не спорит.
- Anton-Wilhelm-Amo-Straße 30, Каспиан.
Эдвард не накидывает пальто, ведь оно осталось в машине. Проходит по свежему мартовскому воздуху прямо так, в окровавленной рубашке. Хочет открыть мне дверь авто, но я успеваю быстрее – многозначительно киваю на его руки. Каллен вздыхает. Я сажусь вместе с ним на заднее сидение. Каспиан заводит мотор.
- Danke, dass du sie hierher gebracht hast, - негромко говорит Эдвард.
Каспиан оглядывается на босса в зеркало заднего вида. Медленно кивает.
- Keine Ursache, herr Kallen.
Мы возвращаемся в Берлин.