Раньше здесь была аудитория, но несколько лет назад ее переделали в конференц-зал: убрали прочь ставшие ненужными парты и заменили их ровными рядами обтянутых голубым велюром кресел, покрасили заново стены, повесили под самым потолком проектор. Но ни пастельные цвета интерьера, ни мягкий, ненавязчиво лившийся из огромных ламп, свет, ни плавные очертания мебели не привлекали стороннего наблюдателя так, как это делала созданная здесь всем этим атмосфера комфорта и спокойствия, которую только дополнял вид, открывавшийся из окна, такой живой и настоящий. Жаль, что присутствовавшие на заседаниях и докладах люди обычно пропускали подобные вещи. Глаза их научились игнорировать природу. К чему шелест листьев и пение птиц, когда перед огромной доской, нервно сжимая пальцами указку, расхаживает очередной докладчик?

Он высок, подтянут и по здешним меркам совсем еще молод. Сорок с небольшим – не возраст для человека, решившего посвятить свою жизнь науке. Его светлые волосы аккуратно зачесаны назад, темный, сшитый на заказ, костюм тщательно отглажен, полы расстегнутого пиджака бьют по бокам, раскачивается с каждым шагом подобранный в тон к рубашке галстук. Его отстраненный взгляд устремлен куда-то вдаль, но она… она не перестает надеяться на то, что этот столь желанный и столь неприступный человек ее заметит. Она скромно сидит в последнем ряду, в проходе, пытается записывать, но чаще просто смотрит, впитывая каждое его слово, будто оно произносится только для нее. Постепенно слова затихают. И вот все заканчивается, перестают задавать вопросы, не мелькают больше строгие черно-белые слайды, люди по одному встают и уходят. Она остается. Она остается для того, чтобы вновь испытать нечто запретное и от этого еще более долгожданное.

Он прижимает ее к доске, белоснежной, гладкой. Его руки ловят витиеватые значки интегралов и греческих букв, строчных, прописных. На том слайде, который отображается все еще включенным проектором, рассказывается о системах координат, о скорости, о времени, об относительности бытия. Его губы сливаются с ее губами, его ладони накрывают ее обнаженную, освобожденную от кружев грудь…

Его пальцы вновь холодны, слова и объяснения отсутствуют. Приподнятая над полом, скованная его взглядом, обездвиженная, она скрещивает ноги у него за спиной и наклоняет голову, касаясь щекой его плеча. Интегралы так и скачут по лицу. Вверх… вниз… вниз… снова вверх… в сторону.

Уже не важно, она уже не здесь, а где-то там: на верху блаженства и пускай мимолетного, но все же счастья. Ведь в это самое мгновение он с ней, его мысли о ней, и ничто уже этого не изменит.

– Белла, ты спишь с ним, со своим профессором… И…

– И что, Элис?

– Ты хотя бы удовольствие от этого получаешь? Ходишь нервная какая-то, злая. А последние два дня…

– Элис! Меня все устраивает, а мое настроение… Не бери в голову, здесь другое.

Белла вытаскивала из пакетов пару дней назад купленные кофты: равнодушно проводила рукой по розовой, поджимала губы, глядя на совершенно ненужную и ни к чему не подходившую голубую. Где же в тот день была ее голова?

– Элли, тебе же нравится голубой?

– Ты хочешь сменить тему? С каких это пор тебя стало увлекать хождение по магазинам? – миниатюрные ладони сестры легли на огромный живот. Этим простым, едва заметным жестом яснее, чем словами она выражала свое недовольство, свой немой упрек. Ее бесило непонятное поведение Беллы, раздражала рисовавшаяся перед глазами перспектива обещавших возникнуть в будущем проблем. Сколько же можно гробить свою жизнь? Сколько можно растрачиваться на пустое, глупое, вредоносное? Белла должна была открыть глаза, непременно должна была. Сама. Ведь никто же не заставит! Бессмысленно, бесполезно…

– Элли… Элли, не злись. У тебя не получится.

Элис и без напоминаний знала, что бессильна. И знание это только еще больше ее угнетало. Никогда раньше она не чувствовала себя такой маленькой, слабой и беспомощной. Разве что после развода родителей? Даже Джеймс никак не желал помочь, напротив, только подливал масло в огонь своими колкими шутками и смешками. Он находил всё это забавным? Он не видел последствий? Но это ведь так просто – представить будущее, угадать еще не случившееся. И так сложно в одиночку, без чьей-либо поддержки предотвратить.

– Ноги все еще болят? – хлюпая носом, поинтересовалась Элис.

– Ноги?

– Ну, после ночной прогулки в тех туфлях. До сих пор удивляюсь, как ты смогла наутро встать и бодро отправиться еще куда-то. Я так за тебя в последнее время переживаю. Все это не к добру, я чувствую.

– Не надо. Брось, – прошептала Белла, поднимаясь с кровати, на которой сидела. Ей захотелось отчего-то обнять Элли, просто обнять, закрыть глаза и помолчать минутку. Как будто бы ничего не происходит, как будто они вновь маленькие и беззаботные дети, и сейчас придет мама, решит с легкостью все их проблемы, разгонит тучи...

– Белла, – нарушила тишину Элис, – что дальше? Ты уже знаешь, как быть? Если все обернется чем-то серьезным… У него ведь жена, ребенок…

– Точно, ребенок, – усмехнулась Белла. – О ребенке забудь. А жена… Ее он не бросит. Вчера он совершенно ясно дал мне понять, так что, не бери в голову, Элли, не переживай.

– Белла, но как же? – отстраняясь, возмутилась Элис.

– Я с самого начала знала, что он ее не бросит, – прошептала Белла, прикладывая к груди новую кофту.

Да, она с самого начала знала о существовании Эсми, уже столько лет знала, но разве это что-то меняло? Он даже кольцо надевал лишь по случаю. Он относился к сорту мужчин, считавших подобное излишним, возможно, глупым. Белла включила компьютер, Элли все никак не желала уходить, молча стояла, наблюдала, ждала.

– Элли, мне нужно работать, нужно подготовить тезисы, черновик хотя бы набросать…

– Попроси своего профессора. Не думаю, что ему будет трудно, – упиралась сестра.

– Мне и так неловко. Неловко от осознания того, что он для меня делает, планирует сделать. Без слов и предупреждений… как должное. Мне неловко.

– Что бы он ни делал, это того не стоит. Он изначально неправ, – прошипела, уже уходя, Элис. – Вы оба неправы, – добавила она под конец шепотом.

Белла пропустила сказанное мимо ушей. Вторник. Вчера была ровно неделя, как они с Карлайлом вместе, а чувство такое, словно все это длится месяцы, если не годы. Холодные руки, пытливые взгляды, это состояние… состояние вечного предвкушения чего-то, когда не знаешь заранее, где, когда и как закончится твой день, когда телефон постоянно перед глазами, а почтовый ящик проверяется чуть ли не каждую минуту, когда все время оборачиваешься и прислушиваешься, ждешь… чего-то.

Вечером в пятницу его секретарша уже не задавала вопросов. Видимо, все поняла. В приемной дожидался Бен Чейни, хмурый, недовольный, почти злой. Что же, парню пришлось просидеть там больше часа. Но Белла за него не волновалась – она наслаждалась мягкостью и теплом кожаного кресла, в котором, стараясь сдерживать смех, бесстыдно раскачивалась и кружилась. Карлайла это забавляло – она ведь была уже без юбки и без блузки. Упиваясь друг другом, они жадно ловили последние минуты уходящего дня: пятница – конец недели, следовательно, разлука. Выходные профессор Каллен планировал посвятить семье, и это не обсуждалось. Изабелле оставались одни лишь только будни.

– Как твой сын? – как бы между прочим поинтересовалась Белла. Прошлый звонок Эдварда ее расстроил и… разозлил. Она все ждала продолжения, готовилась к очередной выходке, но мальчишка молчал. Подобное поведение показалось ей странным и отчасти пугающим. Белла начала волноваться.

– Почему ты спрашиваешь? Я думал, тебе неприятно обсуждать…

– Не приплетай сюда сына, пожалуйста, – перебила Белла.

– Белла?

– И если тема семьи тебя не устраивает, – в ее голосе прозвучала нотка недовольства, – мы можем поговорить о гранте, о заявке, в которую ты без спроса вписал мое имя, о статье, в которой я совершенно спонтанно оказалась соавтором. Расскажи хоть, о чем она, меня ведь могут спросить, – все перечисленное тяготило ее, каким-то боком даже обижало, но говорить – не чувствовать, говорить было легко, так же легко, как кружиться в кресле.

– Лишние публикации тебе вряд ли помешают, так что прекрати возмущаться, а Эдвард… С ним сложно. Мне тяжело с кем-либо обсуждать его... поступки.

Карлайл вздохнул. Сложно? Невероятно сложно. Уж она-то помнила, ей хватило. Но Белла хотела знать, желала разобраться, в чем же все-таки заключалась проблема и где искать первоисточник. И есть ли он вообще?

– Расскажи. Я не буду комментировать и просто выслушаю, – притягивая Карлайла в свои объятия, попросила Белла. Она знала, что ей не откажут, она знала, что именно и как именно следует спрашивать, если хочешь непременно получить ответ.

– Этой весной он вляпался в историю. Дело вполне могло закончиться судом и, как следствие, приличным сроком. Господи, он умен, сообразителен, но когда…

– В чем же его обвиняли? – поинтересовалась Белла, она была удивлена, весьма удивлена и так ждала ответа…

– В покушении на убийство, – ее пальцы в миг похолодели. Эдвард? Убийство?

– Я тебя напугал? Белла?

Она молчала, пыталась переварить услышанное, пробовала сначала не верить, но вспомнила затем свою брошь, которую Эдвард давил голыми руками, из груди сам собой вырвался тихий вскрик.

– И кого он… хотел? – Белла не договорила: нужное слово все никак не находилось.

– Неважно. Он, похоже, просто связался с дурной компанией. И еще девушка… Там была, кажется, замешана какая-то девушка. Белла, ты же его видела. Помнишь, пару недель назад в приемной? Конечно, помнишь, – осекся Карлайл, она не могла не помнить, ведь в тот день все и произошло: их отношения, ее первый шаг, его ответ, ее бегство.

– Помню, – подтвердила Белла очень тихо.

– И ты же не думаешь, что он, что Эдвард, что мой сын может всерьез планировать убийство?

Она промолчала, решила, что не стоит ей оглашать свои мысли, ведь скажи она правду, и со стороны Карлайла непременно посыплются вопросы, десятки, сотни вопросов. Он обнял ее крепче, коснулся волосами ее груди, опустил свои руки к ее разведенным бедрам. Как хорошо, когда рядом есть кто-то, способный выслушать и позволяющий забыть, кто-то, кого не страшно огорчить, разочаровать, расстроить… просто кто-то.

– Белла, тебе подарок. Не указано, от кого. Хотя, ты же, наверно, и так знаешь, – процедила сквозь зубы Элис.

Пятница. Поздний вечер. Гибкие пальцы ловко рвут серую бумагу. Сколько же бумаги потребовалось на то, чтобы упаковать сущую безделицу!

– Принес курьер. Я расписалась. Он же не стал спрашивать, являюсь ли я на самом деле Изабеллой Мари Свон. Тебя редко называют полным именем. Если только в официальных письмах…

– Элис! – первые буквы Белла произнесла громко, все, что дальше уже намного тише, скомканная бумага упала на пол, в руках осталось ЭТО.

– Красиво. У твоего профессора неплохой вкус, – продолжала распинаться Элис. – Я, правда, не понимаю, по какой такой причине он не вручил тебе подарок лично. Ты ведь сейчас от него? Конечно, от него. Откуда же?

Белла не слышала слов сестры, не желала слышать. К чему, если не было в них никакого смысла – одна сплошная насмешка да некая язвительность, к которой постепенно привыкаешь и которую по прошествии определенного количества времени перестаешь замечать. Возможно, Элли так вела себя из-за Джеймса. Он чаще стал задерживаться в офисе, несколько раз приходил уже под утро, мало говорил и мало спал. Возможно, Элли ревновала его. К кому? К работе? Ясно же, как белый день, что Джеймс любит свою маленькую женушку больше жизни, что Джеймс на руках готов ее носить, если потребуется. Но ведь Карлайл тоже любил когда-то Эсми… Возможно, до сих пор любит.

– Белла, ты плачешь? – Элли испугалась, расстроилась. Не она ли довела сестру до слез?

Белла не отвечала. Молчала. Молча сжимала свой подарок в правой руке, и прерывисто дышала. Вроде бы, ничего особенного – обычная брошка, брошка в виде стрекозы. Холодный металл. Серебро? Два розовых, почти малиновых камешка вместо глаз. Симпатичные лапки. Тонкие прожилки крыльев…

____________________

Главу прочла и отредактировала Женюша.