/Третья часть/

Занимаясь моими волосами, Николь то и дело болтала о всяких мелочах, неустанно перечисляя мне имена последней дюжины своих любовников. По её словам, один из них был слишком скуп, второй напротив чрезмерно щедр, третий пренебрегал гигиеной, хотя и зарабатывал весьма и весьма прилично, четвёртый был сорокалетним маменькиным сынком, пятый и седьмой были художниками и в голове у них были «куриные попки вместо мозгов», шестой и девятый увлекались выпивкой и азартными играми, а остальные, опять же, по словам Николь, «такими мудаками, который свет ещё не видывал». Когда моя парикмахерша увлекалась, мне не оставалось ничего другого, как останавливать поток её пламенных речей, красноречиво поглядывая в сторону Эмбер. Малышке ни к чему было слушать те слова, которыми изобиловал словарный запас Никки. В ответ блондинка делала слегка обиженный вид, и замолкала на пару минут. Но лишь для того, чтобы снова начать рассказывать о том, как в тридцать семь лет сложно выйти замуж, как ей надоели постоянные причитания матери, о том, что за последние полгода продавщица из бакалеи, дочь мясника, её собственная кузина, маникюрша из её салона, троюродная сестра и ещё черти кто вышли замуж, а ведь у них всех проблемная кожа, или не всегда побритые подмышки, или запах изо рта, или кривые ноги, или дурная наследственность, или ещё какое-нибудь дерьмо в биографии.
В действительности, женщине за тридцать, разумеется, если отбросить все эти псевдофеминистские и полуистерические вопли о свободе и независимости, довольно сложно устроить личную жизнь именно так, как она её вымечтала себе, играя в куклы с подружками или потом уже позже, томно вздыхая по какому-нибудь мальчику из футбольной команды школы. Нам всем, тогда ещё молодым, юным и наивным казалось, что любовь должна быть непременно одной и на всю жизнь. Эта всюжизненная любовь обязательно должна привести к свадьбе и самому пышному и красивому подвенечному платью. Потом непременно должен последовать медовый месяц в почти райском уголке земли и бесконечные занятия той самой пресловутой любовью. А от хорошей любви и добросовестного отношения к этому предмету, как известно, бывают дети.
В двадцать мы ещё не задумываемся, что получив мужа и статус замужней дамы, наше свободное время заметно сократится, а вечеринки, клубы и горячительные напитки заменят подчас скучная, но хорошо оплачиваемая работа, семейные ужины и обязательства. Дойдёт и до рутины. Нет, никто не спорит, что первое время вы будете просто млеть от счастья, наливая чай в две кружки, прохаживаясь по комнате в мужниной рубашке и наблюдая его утреннюю эрекцию. Но зачастую, чай приходится пить на бегу, а на утренний секс времени не остаётся вовсе, поскольку съёмная квартира в пригороде стоит заметно дешевле, чем в центре города, и как следствие, у вас уходит уйма времени на то, чтобы добраться до работы.
Я прошла через это, но немного позже своих сверстниц, по той простой причине, что мой муж моложе меня на полдесятка лет. Нет, я не питала никаких иллюзий касательно брака, потому что знала, что у меня никогда и ничего не может быть идеального. Кроме мужа, естественно.
И я благодарна ему за то, что мне посчастливилось стать его женой до того, как мне стукнуло тридцать. Бедный мальчик стойко терпел мой взбалмошный характер, учил одеваться в скучную, на мой взгляд, одежду и продолжал верить, что я освою искусство готовки.
В то время, когда подруги одна за другой выскакивали замуж или строили карьеру, я продолжала прожигать папины денежки в клубах. Хотя я и великодушно позволила Хулио оплачивать только мои путешествия, завтраки и обеды, квартиру и обслуживание автомобиля, одежду и посещение салонов. От «карманных» денег я с гордостью тогда отказалась, справедливо полагая, что мне не нужны его «подачки».
Я дежурно поддакивала Никки в ответ, кивала и то и дело поглядывала на циферблат настенных часов. В четверть восьмого Мэгги увела Эмбер в столовую, где они громко охая и ахая, принялись поглощать стряпню Люка.
- Ты голодна? – спросила я Никки, перебив её в тот момент, когда она сетовала на подорожание авиабилетов и выказывала своё недовольство тем, что ближайший солярий к её дому закрыли из-за несвоевременного внесения арендной платы.
- Нет, - вздохнула она. – У меня новая диета: я совсем ничего не ем! Ещё пару приступов гастрита, и я буду у цели.
- Где-то я уже это слышала, - пробормотала я и принялась с деланным энтузиазмом выслушивать бестолковую болтовню Никки.
Она развернула меня лицом к себе, подправила несколько прядей и развернула к зеркалу.
- Смотри!
За что я любила Николь Стоун, так это за то, что она была отменным мастером своего дела. Она безошибочно творила изумительные причёски, совершенно не имея представления о том, в каком обществе и наряде предстанет её клиентка грядущим вечером. На все вопросы, которые я в своё время задавала ей о том, как ей удаётся творить подобные шедевры, она пожимала плечами и просто отвечала: «Я так вижу, мне так хочется». И только ради причёсок, стрижек и укладок, всякий раз превосходящих все самые смелые ожидания следовало терпеть далеко не сахарный характер этой леди. Хотя, уже дамы.
Тем не менее, мою голову украшал в прямом смысле венец творения рук самой Николь. Волосы, по кругу заплетённые в замысловатую косу, образовывали оригинальный венок. Это выглядело изящно, но не вычурно. Всё абсолютно так, как могла делать только она.
Эмми, широко улыбаясь и вытирая ладошкой томатный соус со своего личика, быстрым шагом направлялась прямо ко мне. Не дойдя до кресла, где я сидела, Эмбер остановилась и замерла. Её глаза, широко распахнутые от удивления, миллиметр за миллиметром исследовали моё лицо и новую причёску.
- Мамаська? – вопросительно произнесла Эмбер и перевела взгляд на стоявшую сзади неё Мэгги, будто бы ища поддержки.
Мэгги кивнула и Эмбер уже более раскованно кивнула мне.
- Ты кьясивая, - заключила малышка, подойдя ко мне ближе и не шевеля головой, усеянной мелкими упругими кудряшками.
- Спасибо, милая.
- Ты молодец, - обратилась дочь к Николь и совсем по-взрослому протянула ей руку для рукопожатия. Никки опустила глаза, но всё же неловко сжала крошечную ладошку Эмбер.
- Спасибо, - громче, чем следовало, произнесла блондинка и принялась торопливо собирать свой портативный салон.
До девяти часов нам с Эмбер было необходимо успеть съездить домой и нарядиться в платья, а потом на такси отправиться в ресторан Ребекки и Шона. Времени оставалось совсем немного, поэтому следовало поторопиться.
Эмбер послушно собрала свои игрушки и проследовала со мной в холл квартиры моей племянницы. Мы не прощались, нам всем предстояла довольно скорая встреча на одном из самых важных событий нашей семьи.
Это было везением чистой воды – дороги Вашингтона в вечер понедельника были относительно пустынны, и нам удалось добраться до дома в считанные минуты. Пока всё шло по плану, правда, я несколько раз пыталась дозвониться Шону, но вместо него самого, мне предлагалось побеседовать с автоответчиком.
К вечеру небо разъяснилось, и заходящее солнце нарядило город Ланфана в лиловый сумеречный фрак. Мы с Эмми без каких бы то ни было препятствий преодолели Национальную аллею, и довольно скоро я уже парковала свою «Джульетту» во дворе дома. Уже отцветающие крокусы и маки, недавно распустившиеся лилии и герберы, и только-только раскрывающие свои бутоны розы, георгины и астры, немного провинциально высаженные на лужайке вокруг дома, испускали симфонию дивных ароматов и являлись предметом моей неподдельной гордости, а также дарили ощущение уюта и умиротворения.
В общем-то, эти цветы были высажены под руководством Ребекки, причитающей о том, что у каждой мало-мальски уважающей себя хозяйки должен быть сад, которому бы завидовала вся округа. Мои увещевания о том, что Мерседес Дилинжер, в девичестве – Алколар, никудышная хозяйка и всё, что может вырасти у неё во дворе – это сорняки и, если повезёт, конопля (но к последней правительство США относилось весьма и весьма предвзято), никоим образом не могли разжалобить мою старшую сестру.
Но, как известно, капля точит камень не силою своей, а интенсивностью ударов. Другими словами, Ребекка с завидным постоянством «капала» мне на мозги, и я сдалась. Сперва, я наняла ландшафтного дизайнера. Но этот слегка неадекватный человек предложил поставить посреди лужайки старый трактор, а на заднем дворе – унитаз. Около гаража предлагалось разбросать старые покрышки и засадить их гиацинтами и петуниями. Этот мужчина так старательно тыкал мне в лицо его «совершенно гениальные» эскизы и планы, что я чуть было, не согласилась. Но приехавшая к нам на каникулы Виктория, увидев какой бред мне втолковывает «непонятый гений», схватила ту самую трубу от унитаза, модели пятидесятых годов, у которой сливные бачки были сверху, и весело размахивая ей из стороны в стороны, побежала за горе-дизайнером. Если углубиться в подробности, то Викки бежала за несчастным гением до конца улицы, выкрикивая в его адрес всякие нелицеприятные обвинения.
Около двух недель вся округа от дома к дому пересказывала легенду о рыжей женщине, пронёсшейся, как тайфун, от дома мистера и миссис Дилинжеров до последнего дом Аспен-Стрит и размахивающей водопроводной трубой.
Но, так или иначе, методом проб и ошибок, прибегая к помощи Ребекки, Виктории, матери Шона и продавца из садовой лавки, во дворе нашего дома появилось некое подобие цветущего сада с маргаритками, гиацинтами, незабудками, гладиолусами, розами, герберами, крокусами, маками и астрами. И никаких тракторов и унитазов, прошу заметить.
Со временем, когда подросла Эмбер, в саду появилась детская площадка с горками и качелями и миниатюрная деревянная беседка, напоминающая по своей форме большой китайский фонарик, а летом малышка с удовольствием плескалась в детском надувном бассейне и рассекала по участку на трехколёсном велосипеде.
Дверь в дом была не заперта, что показалось мне странным, поскольку машины Шона в гараже не было. Эмбер, не обратив на это ни малейшего внимания, побежала в свою комнату. Я же, сбросив тесные туфли, босиком прошлась по мраморному полу холла и буквально рухнула на диван в гостиной, чтобы отдохнуть хотя бы несколько минут. Откинув голову назад, стараясь не нанести вреда творению Николь, я с наслаждением прикрыла глаза и сделала то, за что всегда покрикивала на Шона: положила ноги на кофейный столик и пошевелила пальцами, будто бы возвращая их к жизни. Тихий стон сорвался с моих губ.
Из глубины комнат послышался смех Эмбер и звук торопливо приближающихся шагов. Следом за лёгкими, шлёпающими шажками раздавались более тяжёлые и уверенные шажищи, явно принадлежащие ногам моего мужа.
- Мамаська, мамаська! – заливаясь смехом, кричала Эмми.
- Поймаю-поймаю-поймаю, - грозно, но всё равно по-идиотски, кряхтел Шон, пытаясь напугать дочь, но только ещё больше смешил её этим.
Я заставила себя оторвать спину от дивана и развернулась, чтобы посмотреть на самых родных и важных в моей жизни шалунов, и прокляла себя в тот же самый миг. Я прокляла чёртову причёску и годовщину свадьбы сестры, прокляла половину девятого вечера… И виной тому был мой муж, мой чертовски привлекательный, дико желанный и восхитительно пахнущий муж! Он стоял за диваном, широко улыбаясь Эмбер, а она подпрыгивала и хохотала, как заведённая. Шон, наконец, посмотрел на меня и протянул мне две маленькие коробочки с запонками.
- Поможешь выбрать? – теперь уже совершенно иначе улыбаясь, спросил он.
Я молча кивнула и показала на прозрачную коробочку с серебряными запонками с искусно выгравированными инициалами “С.Д.” и помогла их застегнуть на манжетах рубашки. Кротко улыбнувшись, я привычно осмотрела его с ног до головы и судорожно сглотнула. Он был преступно прекрасен сейчас. Да и вообще всегда. Чёрный, как южная ночь, смокинг и кипенно-белая, как альпийские снега, рубашка никогда и ни на ком не могли бы выглядеть так торжественно, сексуально и дорого, как на моём муже. Шон щелкнул верхней пуговицей рубашки, застёгивая её у самой шеи и развернувшись на пятках, ушёл в спальню, видимо, подбирать галстук-бабочку.
Я сидела на диване, чувствуя непонятно откуда навалившуюся на меня усталость. Едва ли не смертельную усталость. Иной раз, проведя три-четыре лекции подряд, погуляв с Эмбер в парке и поужинав с приятельницей в ресторане, я чувствовала себя в разы бодрее, чем сегодня. «Старею» - саркастически заметила я про себя, и, собрав волю в кулак, встала с дивана и отправилась переодеваться.
Заглянув в детскую, я увидела Эмбер, стоящую перед открытым шкафом.
- Милая, надень, пожалуйста, белое платье.
- Я хочу кьемовое! – подняв бровки, сообщила она.
- Нет, Эмбер, надень белое платье! – с раздражением в голосе, настаивала я.
Дочь не сдвинулась с места и упрямо покачала головой, глядя мне в глаза.
Я подошла к шкафу и достала вешалку с совершенно новым, облачно-белым детским платьем. Конечно, оно лучше подошло бы для более торжественного случая, чем годовщина свадьбы тёти, но памятуя о том, что на этом мероприятии соберутся самые одиозные и искушённые личности современного Вашингтона и влиятельные гости из Севильи, это был беспроигрышный вариант.
- Надевай это платье, - сухо скомандовала я и вышла из спальни Эмми.
Я никогда не позволяла себе выплескивать раздражение на дочку, но сейчас оно было неконтролируемым. Так же я не могла знать причины его возникновения. И я чувствовала себя сейчас виноватой за такое обращение с малышкой.
- Шон, где ты? – позвала я мужа, по пути в нашу спальню.
- В кабинете, - тихо отозвался он.
Идя, я расстёгивала пуговицы блузки, так как времени на расторопность уже совсем не оставалось. Оказавшись в комнате, я бросила блузку на кровать и так же неаккуратно стянула с себя брюки. Потом я подошла к шкафу и сняла с рейлинга висящее в прозрачном чехле заранее приготовленное для этого вечера платье от Версаче. Платье из струящегося шёлка серо-стального цвета, длиной до пола с ужасно-откровенным разрезом от бедра, держалось за счёт замысловатой петли на правом плече и максимально обнажало плечи, ключицы и лопатки.
Ещё раз критически осмотрев его, я аккуратно положила платье на кровать и отправилась в душ, чтобы немного освежиться. На вечерний макияж времени не оставалось, поэтому пришлось довольствоваться ровным тоном лица, тонко подведёнными глазами и ярко-алой помадой.
Надев трусики из французского кружева, я скользнула в платье и ловко потянула змейку молнии вверх. Оно, как и должно было, прочно закрепилось на моём теле, подобно второй коже. Обувшись в элегантные жемчужно-серые лодочки, я встала перед зеркалом, рассматривая своё отражение так и эдак. Одна деталь оказалась лишней.
Эмбер возилась с замочком на платье, пыхтя и краснея. Я подошла к ней и помогла застегнуть. Она поблагодарила меня улыбкой и шепнула “gracias”.
Шон ждал нас в холле, явно нервничая.
- Мерседес, сколько можно? Мы же опаздываем!
Я пропустила его замечание мимо ушей, и вышла из дома, держа Эмбер за руку.
Дорога до ресторана Ребекки заняла не более пятнадцати минут, и наше опоздание с лёгкостью можно было бы счесть незначительным, если бы не мой отец, стоявший на ступеньках у входа в здание с пузатым бокалом коньяка и толстой кубинской сигарой в зубах.
- Даже время тебя не меняет, Мерсе, даже время, - пожурил меня отец с широкой улыбкой и распростёртыми объятиями.
Я прижалась к нему, вдохнув такой знакомый с детства, аромат его одеколона с примесью табака и сандалового дерева. Чёрт возьми, я скучала по нему, как же я по нему скучала!
- Моя девочка, - прошептал отец, - ты так похожа на мать, мне вас так не хватает!
Я кротко улыбнулась и неловко отстранилась. Подбежавшая Эмбер теребила деда за брючину, привлекая его внимание, а Шон протянул своему тестю руку для приветственного рукопожатия.
Да, я простила отца и отпустила мать. Да, я скучала по нему, как и прежде, в детстве. Но мне и сейчас было неуютно в его обществе. Особенно, когда он говорил о моей схожести с мамой, интересовался моими успехами, бросая привычное «Что нового, Мерсе?», хотя наверняка и не помнил что было у меня до этого самого «нового». Мы общались, чтобы просто поддерживать связь, стараясь не вникать в проблемы друг друга. Виделись мы трижды в год: в день смерти матери, в годовщину нашей с Шоном свадьбы и в годовщину свадьбы Ребекки и Матэо. Если повезёт, мы встречались в Рождественские каникулы или на летнем отдыхе. А после того, как мы с Бекки покинули Испанию и переехали в США, Хулио женился на своём бизнесе.
Мы зашли в ресторан, по залу которого кружили официанты в форменной одежде и с подносами в руках, уставленными бокалами и закусками. Ребекка, увидев нас, нахмурила брови, показывая своё недовольство нашим опозданием, но всего лишь на мгновение. Затем улыбнулась настолько тепло и радушно, как могла улыбаться мне только она. Эмбер увидев свою тётушку, бросилась в её объятия, расталкивая вальяжно передвигающихся по залу гостей. Со свойственной ей детской непосредственностью, Эмми запрыгнула на руки к Бекке, ничуть не переживая ни за своё, ни за её платье. Моя дочь принялась щебетать о том, как прекрасно она провела сегодняшний день, как красива Бекки, как вкусно готовит Люк, и какой подарок мы приготовили. Так же Эмбер попросила Ребекку не ругать Мэгги, за то, что она курит. Матэо сделал грозный вид, а маленькая сплетница, поняв, что взболтнула лишнего, прикрыла рот ладошкой. Положение спасли две подошедшие дамы в экстравагантных шляпках и с бокалами мартини в руках. Они принялись поздравлять Матэо и Ребекку с «этим потрясающим днём», а Эмбер, воспользовавшись ситуацией, умыкнула к столу со сладостями.
Вечер был в разгаре. Папа и Матэо стояли немного особняком от остальных гостей и о чём-то беседовали. Вероятно, они привычно затронули тему бизнеса и инвестиций. Правда, Матэо был лучшим поваром, нежели предпринимателем. Финансовые и юридические вопросы решала Ребекка.
Шон не отходил от меня ни на шаг. Полагаю, виной тому был чрезмерно откровенный разрез моего платья. Он придерживал меня за талию и время от времени шептал нежности на ушко. Эмми танцевала вместе с Люком, Мэгги, Райли и его девушкой, имя которой я, к сожалению, не запомнила. Ребекка на правах хозяйки вечера и ресторана умело раздавала распоряжения официантам и также умело поддерживала светскую беседу с гостями.
Главным козырем моей сестры всегда оставалась непосредственность. Ей ничего не стоило с улыбкой в пол-лица рассказать во всех подробностях, какое на ней бельё и мгновение спустя перейти к обсуждению деловых вопросов. Она всегда говорила то, что думает, но как ни странно, это никак и никогда не мешало ей. Мне всегда казалось, что Ребекка не умеет врать; ей это попросту не нужно. Не было таких действий, которые бы она совершала, не сумев в последствии их обосновать и доказать свою правоту.
Матэо же наоборот никогда не говорил лишнего, он полагал, что прежде чем с какой бы то ни было просьбой обратиться к кому-то, необходимо взвесить все «за» и «против», убедиться, можно ли обойтись без помощи извне.
Было время, когда я подшучивала над сестрой, и выглядело это примерно так:
- Хей, Бекки, а вы с Матэо сексом вообще занимаетесь?
Она в ответ делала круглые глаза и, обалдев, отвечала «да», а я закатывалась истеричным смехом.
- Он, наверное, неделю вокруг тебя ходит, думая как бы намекнуть, что вам пора чпокнуться…
Но спустя примерно полгода, я поняла, что сексом они занимаются. Причём регулярно. Причём, по-испански. Ну, во всяком случае, об этом говорил необъятный живот моей сестры….
Шон протянул мне бокал сухого вина, себе же он взял виски. Мы не разговаривали. Просто не хотелось. Мы могли бы поговорить перед сном, лёжа в постели и тесно переплетя ноги. Просто по привычке. Просто, чтобы уснуть. Или могли бы поговорить за завтраком. Или принимая душ вместе. Сейчас же намного ценнее было молчание.
- Я хочу танцевать, - прошептала я мужу, чуть повернув голову.
- Не сегодня, Ягодка, - покачал головой он.
- Ну, пожалуйста, всего один танец!
Он тяжело вздохнул, как будто я приглашала его на эшафот, и, поставив стакан на столик, развернулся и мягко, немного лениво и очень по-джентельменски увлёк меня в центр зала.
Звучала сальса. Танец страсти, откровенных движений и чувственности. В уставших глазах Шона мгновенно вспыхнули шаловливые искорки, и он то и дело тесно-тесно прижимал меня к себе, синхронно двигая бедрами и удерживая меня за талию. Мои руки плавно разрезали воздух и ложились на плечи мужа. Его губы слегка подрагивали в лукавой улыбке. Он наклонился ко мне и с жаром прошептал:
- Седея, где твои трусики?!
Я на секунду задалась вопросом: где же они и в правду, а потом так же пылко ответила:
- Платье… Они бы помешали разрезу.
Он лукаво прищурил глаза и слегка покачал головой.
- Ох уж и чертовка! – процедил он сквозь зубы, одновременно проводя рукой по волосам.
На этом я поняла, что с танцами в этот вечер покончено. Взяв меня за руку, Шон отвёл меня в укромный уголок и, склонившись близко-близко к моему уху, прошептал чуть хрипло:
- Ты хотя бы понимаешь, что ты творишь, Ягодка? Я же чуть не взял тебя прямо там, на этом чёртовом танцполе!
Моя ладонь небрежно легла на его пах и чуть сжала его чётко обозначившийся член.
- М-м-м, мой мальчик, - прошептала я в ответ, - потерпи ещё чуть-чуть, будет невежливо, если мы так скоро уйдём.
Он нехотя убрал мою руку, и на какую-то долю секунды посмотрел на меня с вожделением и яростью, а потом сказал:
- Никогда, слышишь, никогда больше так не делай!
Я кивнула в ответ, и мы вернулись в зал.
Становилось очень душно, от выпитого алкоголя кружилась голова, чудовищно хотелось курить, но рука Шона, обвившая мою талию стальным кольцом буквально пригвоздила меня к нему. Я по-прежнему чувствовала его напряжение и возбуждение своим задом. Общаясь с гостями, он успевал шепнуть мне на ухо что-нибудь пошленькое, от чего я моментально теряла суть беседы.
Папа танцевал с Эмбер, держа её на руках и корчил рожи. Сейчас, глядя на этого седовласого мужчину в дорогом костюме, вряд ли можно было бы разглядеть в нём того юнца, который очаровал и влюбил в себя нашу маму. А потом ещё и Элизабет. Но лишь в искорках его сияющих, по-прежнему молодых и ясных глаз, можно было разглядеть того двадцатипятилетнего парня.
Я невольно улыбнулась, глядя на общение деда с внучкой, вспоминая своё детство. Внимание отца было для меня редкостью, буквально подарком судьбы, но я редко его удостаивалась. Я помню, что мне всегда хотелось понравиться ему, достигать особых успехов в школе и в изучении истории искусств, но он всегда находил во мне какой-нибудь изъян. По его мнению, я слишком много времени проводила в библиотеках и на внеклассовых работах, а не интересовалась сериалами и рок-исполнителями, как мои ровесницы. Бекке повезло больше: она не заморачивалась по этому поводу совершенно.
Но обидней всего мне было даже не отсутствие внимания со стороны Хулио, а то, что он видел всё под иным, искажающим реальность углом.
Я отлично помню себя двадцатипятилетней девушкой, прилетевшей вместе с Шоном в Севилью, чтобы представить его отцу. Мы собрались на веранде за ужином, как в те времена, когда наша семья ещё была семьёй. Отец разлил вино по бокалам и приступил к неспешной беседе с будущим зятем. Я ужасно переживала, боясь неодобрения отца, и Шон ободряюще поглаживал моё колено или держал за руку.
Удивительно, но папа смог уделить нам целый день своего бесценного времени, чтобы учинить Шону допрос с пристрастием. Отец задавал совершенно разные вопросы, начиная от того, где учился Шон и кто его родители и заканчивая вопросом о том, сколько они зарабатывают. Ответы, которые слышал отец, казалось, не малость его удивляли, и это лишь раззадоривало его. Он спрашивал снова и снова: за какую бейсбольную команду болеет его будущий зять, играет ли в покер, как мы познакомились, чем он планирует заняться и интересно ли ему со мной. Ответы, которые давал Шон, были удивительны и для меня, из-за чего я нервничала ещё сильнее.
После отец отодвинул свой стул, что могло означать только одно: можно больше не нервничать, и, долив в свой бокал ещё вина, сказал:
- Хм, мезальянсов в нашей семье никогда не было.
На что, не выдержав, сказала я:
- Адюльтеров, до недавних пор, тоже.
- Мерсе, помолчи.
В этот раз подобная реплика Хулио особенно оскорбила меня, ведь наша перепалка происходила на глазах Шона, на глазах мужчины, которого я полюбила и с которым собиралась пойти под венец.
- Нет, не «помолчи», чёрт возьми, слышишь? Не смей просить меня помолчать! Ты устроил показательное выступление из подобия семейного ужина. Зачем всё это? Тебе же нет до меня никакого дела! И никогда не было. Ты был в разъездах, когда я начинала ходить, разговаривать, посещать танцевальную студию, когда я пошла в школу тебя тоже не было! Ты находил время на что угодно, помимо семьи. И сейчас ты пытаешься как-то повлиять на моё решение выйти замуж? Да кто ты такой?
Потом, высказав всё, что накипело за этот вечер и последние годы, я поняла, что мне не так уж и важен его ответ, поскольку вряд ли бы он что-то смог изменить.
- Я твой отец, - почти шёпотом, но слишком напряжённо ответил папа.
- Тогда о каком мезальянсе идёт речь? – сухо бросила я.
- Просто такой ограниченной девушке, как ты, Мерсе, не по пути с таким амбициозным парнем, как этот малый. Только и всего.
Я кивнула в ответ и прикрыла глаза ладонью, силясь не расплакаться. Мне было чертовски стыдно за всё, что произошло этим вечером перед Шоном. Главным образом - перед Шоном. Но он лишь сжал мою ладонь и посмотрел в глаза, так коротко и нежно, что многое потеряло своё истинное значение.
Из Севильи мы улетели следующим утром.
Шон стоял так близко, что я почувствовала, как в нагрудном кармане его смокинга противно завибрировал телефон. Он медленно, даже с ленцой, отодвинулся от меня и отошёл в сторону выхода из зала.
Уже семь лет я никак не могла привыкнуть к тому, что мой муж, будучи успешным бизнесменом, в любой момент мог сорваться, и уехать чёрт знает куда, на какие-то там переговоры или встречу с ужасно важными людьми.
Разговаривал он не долго, но постоянно тормошил волосы, некогда аккуратно зачёсанные назад. Волновался, облизывал губы.
- Уж не завёл ли твой муженёк молоденькую любовницу? – приторным голосом поинтересовалась, появившаяся непонятно откуда, Лайза.
Я, с львиной долей отвращения, повернулась в её сторону и осмотрела её с ног до головы. Ну конечно, это было вполне предсказуемо! Только Лайза Шоу могла явиться на вечеринку, устроенную совсем не в её честь в наряде карминно-красного цвета, вдоль и поперёк расшитом блёстками и бисером. В свои сорок с хвостиком, она всё ещё слыла завидной любовницей и, имея внушительное наследство, регулярно брала на содержание юных мужчин.
- Знаешь, Лайза, я думала об этом, - ответила я ей, сделав глоток вина.
- И что же надумала? – она вульгарно рассмеялась.
- Моя дорогая, конечно, он верен мне. Но я всё же беспокоюсь: только подумаю, что какая-нибудь курва берет у него в рот и делает не так, как ему нравится, то я как нормальная женщина просто в бешенство впадаю.
Мне понравилась реакция на мои слова этой женщины: то, как округлились её глаза, и отвисла челюсть – было поистине уникальным зрелищем. Допив свой коктейль залпом, она исчезла так же незаметно, как и появилась.
Шон вернулся ко мне, но уже не спешил обнимать меня. Он торопился уйти.
- Седея…
Я не спрашивала, я и так знала, что он всё равно уйдёт с вечеринки раньше нас с Эмбер.
- Иди, - прошептала я.
Он поцеловал меня в висок и, пообещав вернуться не слишком поздно, вышел на улицу.
- Только будь аккуратен, - прокричала я ему вслед по-испански.
Я подошла к окну, из которого хорошо была видна дорога и смотрела в него до тех пор, пока жёлтое такси, в которое сел мой супруг, не умчалось в ночь.
Ко мне подбежала Эмбер, таща за руку дедушку, она была весела и довольна.
- Мамаська, мамаська, а дедушка говорит, что ты не умеешь танцевать!
- Кроме дедушки, тебе этого никто не скажет, - с грустной улыбкой ответила я.
- Тогда иди и танцуй! – грохочущим смехом велел отец.
И мы ушли танцевать. Под звуки румбы и ча-ча-ча. Эмбер была в восторге. Чуть позже к нам присоединились и Ребекка с Мэгги. Если быть откровенной, то я с нетерпением ждала того момента, когда моя дочь устанет и попросится домой. Но её стойкости мог бы позавидовать даже Оловянный Солдатик Андерсена…
- Маленькая, мама очень устала, поехали домой? – спросила я её, когда музыка сменилась на более медленную.
К моему великому удивлению, Эмбер ответила «угу», и послушно вскарабкалась ко мне на руки. Ребекка отдала распоряжение администратору вызвать для нас такси и потребовала пообещать ей, чтобы я отзвонилась ей сразу, как переступлю порог дома.
Малышка уснула ещё в машине и когда мы оказались дома, я сразу же отнесла её в кроватку. Уложив Эмбер, я аккуратно, стараясь не разбудить её, расслабила ленточки платья и, расстегнув молнию, так же осторожно раздела её. Эмми сразу же перевернулась на бочок и прижала своей маленькой ручкой подушку к себе. Выйдя из детской, я посмотрела на часы. Они показывали половину третьего. Довольно позднее время для переговоров, чёрт бы их побрал!
Я вышла во двор, чтобы дождаться Шона и, наконец-то, покурить. На улице ощутимо похолодало, и я поёжилась, но так и не вернулась в дом за пледом. Было удивительно тихо, был лишь слышен шелест листвы и ветра, гуляющего по осенним аллеям. Я просидела так ещё какое-то время, пока не услышала шуршания шин по асфальту. Подумав, что это вернулся мой муж, я встала с кресла и побрела в дом, держа в каждой руке по туфле.
От контраста температур моя кожа мгновенно покрылась мурашками и я вздрогнула. Тихие шаги раздавались сзади, а я стояла неподвижно, ожидая его приближения. Едва слышно отворилась дверь и так же тихо закрылась. Мои глаза уже привыкли к темноте и, развернувшись лицом к двери, я могла различить силуэт приближающегося ко мне мужчины. Казалось, он не чувствовал моего присутствия, двигаясь намеренно осторожно.
- Где ты был?
- У Джеймса, - прошептал он, медленно приближаясь ко мне.
Он наконец-то встал совсем рядом со мной и обнял. Обнял так, что его ладони оказались на моих лопатках. Я судорожно вздохнула, уловив немного непривычный аромат.
- Ягодка, почему ты не закрыла дверь?
- Тебя ждала.
Обнявшись, мы стояли посреди прихожей, а его ладони всё так и лежали на моих лопатках. На мгновение мне показалось, что кожа вокруг них готова была воспламениться. Я никогда не расскажу ему этого, но больше всего на свете я люблю его объятия. Порой мне даже кажется, что когда он меня так обнимает, моё сердце становится больше и переполняется любовью к нему. Мне так же кажется, что только он умеет, не раздевая даже, а просто прижимая к себе, приносить больше счастья и удовольствия, чем любой другой мужчина, занимаясь сексом.
Он разворачивает голову так, чтобы вдохнуть мой запах и припасть губами к шее, к тому месту, где бешено бьётся пульс и несётся горячая кровь. Мне становится ужасно страшно. Я всегда боюсь, когда он меня так целует. Резко вырываю руки из тисков его объятий и подставляю под поцелуи свои губы. Я хочу целовать его. Целовать жадно, грубо, грязно, мучительно. Кусать губы, впускать его язык в свой рот, а потом выталкивать. Целовать до умопомрачения, до боли. Руками прикасаться к его плечам, всё ещё скрытым тканью смокинга. Я хочу снять с него одежду. Резко, рассыпав по мраморному полу пуговицы и запонки его сорочки. Он выдыхает.
- Так ты меня давно не ждала.
Проворная рука ложится на мои ягодицы, я что-то шепчу в ответ, борясь с ремнём его брюк. Он чуть слышно смеётся. Ладонью залезает под разрез платья, кончиками пальцев касается моего лобка и снова терзает мой рот своими губами. Он целует не так, как это было всегда. Теперь он целует меня так, будто это наша первая страсть, наш первый грешный поцелуй. И мне даже кажется, что раньше я не знала, что он умеет так целовать.
Я стягиваю с него брюки вместе с трусами и прикасаюсь к его члену. Дышать становится всё тяжелее, а с губ всё чаще срываются рычащие стоны. Шон пытается ещё шире разорвать разрез платья, но я бью его по руке.
- Это Версаче!
Он глухо смеется, и мы почти падаем на пол. Я чувствую спиной холодный мрамор, но от этого ощущения лишь острей переживаются нами. Он наваливается на меня всем телом, подкладывает одну руку под ягодицы, а пальцами другой руки заполняет моё лоно.
- Да… - выдыхаю я и ещё тесней прижимаю его к себе.
Мне мешает платье, но самой с его молнией мне не справиться.
- Помоги, - шепчу я Шону.
Какое-то мгновение он соображает, чего я от него хочу. В итоге мне приходится взять его руку и приложить к молнии.
- Расстегни, пожалуйста.
Он медленно тянет змейку вниз, с трепетом лаская пальцами освободившуюся кожу. Я схожу с ума от желания. Все действия Шона сейчас вызывают во мне лишь одну реакцию: с каждым касанием мои бёдра ломит ещё сильнее. Освободив мою грудь от платья, он припадает к ней лицом, касается языком вишенок сосков, попеременно перекатывая их губами, и слегка-слегка прикусывает. Это похоже на наваждение, помутнение рассудка, животную похоть. Разве могут двое взрослых людей, знакомых друг с другом очень давно так безрассудно отдаваться во власть своих инстинктов и желаний?
Разведя широко бёдра, уже не в силах терпеть, я сама направляю его в себя. Мы не сразу попадаем в такт друг друга. На секунду мне показалось, что это что-то большее, чем то, что всегда было между нами. Как будто бы во мне не могло уместиться столько чувств. Как будто бы с нами был кто-то ещё. Кто-то, кто вытаскивал все эти эмоции и желания наружу.
Он двигался, я двигалась, мы двигались. Хриплое дыхание, испарина на лбу, шелест шёлка платья… Я чувствовала, как шпильки вонзались прямо мне в кожу головы, и в этой искажённой боли было что-то на грани, что сдерживало меня от сокрушающего буйства переживаний. Ещё чуть-чуть…
Шон что-то шептал мне, какие-то странные нежности вперемежку с английским и испанским. Будто бы он придумывал их сам, не находя уже существующих слов.
Ещё раз двинувшись ему навстречу, я замираю, чувствуя приближение такого долгожданного оргазма. Шон замедляется, по инерции совершает ещё несколько фрикций и я чувствую, как его семя горячими толчками выплёскивается в меня. Сердце выбивает немыслимое число ударов в минуту. Темнота коридора становится мягкой и такой знакомой. Это она одна была свидетельницей того безумства, что творилось с нами только что. Я всё ещё не хочу выпускать Шона из себя и прижимаю его к себе, скрестив лодыжки за его спиной. Он целует мои плечи. Эти поцелуи уже совсем не такие. Но они по-своему трепетные, нужные нам обоим.
- Мы давно не были вместе, - шепчет Шон мне прямо в ушко и игриво касается его мочки кончиком языка.
- Странно это слышать, если учесть, что ты до сих пор во мне.
Он улыбнулся и снова поцеловал мои губы. Уже распухшие губы.

Простите великодушно заблудшего автора, дорогие читатели!)
В этой и последующих главах будут встречаться цитаты из книги Януша Л. Вишневского "Любовница", так что плагиата нет В тексте они будут выделены курсивом.
Как и прежде, с удовольствием пообщаюсь с вами и приглашаю обсудить эту главу на ФОРУМЕ!)
Всегда ваша, Helga Frantsuzova ;)