Иногда мы даже не замечаем, когда дорога судьбы делает крутой поворот, мы не видим этих мелких, совсем казалось бы незначительных изменений, но наш мир меняется, переворачивая все с ног на голову, уже раскалывая жизнь на две неравные половины: «до» и «после», ввергая нас в пучину ужаса, заставляя колени подгибаться, а сердце стучать быстрее. Словно вода, годами точившая камень, изменения едва заметны, но возврата к старому уже не будет.

Когда рушится твой мир – это страшно… Это больно и очень глупо, потому что мы сами являемся творцами своей судьбы, но каждый раз мы, словно мотыльки, летим на свет, чтобы сгореть на костре любви. Но если бы кто-нибудь, кто когда-то создал эту землю, спросил о том, что бы я хотела изменить, я не стала ничего менять в своей жизни, потому, что любовь - это великое чувство, которое дано испытать далеко не каждому, и пусть мы расплачиваемся за каждую секунду счастья многими часами боли и страданий, это все равно стоит того.
До самого дома я бежала, боясь даже вспоминать о пронзительных, необычных зеленых глазах молодого немецкого офицера. Он - враг, он – чужой, и пусть даже у него смазливое лицо, это еще не повод сдаваться и лететь в пропасть, куда затягивает нас вся эта чудовищная война и ненавистная оккупация.

Французы не встанут на колени перед германской военной машиной, пусть они заняли наши города и деревни, пусть они украли у нас все, пусть мы будем умирать от голода, но им никогда не захватить в плен наши мысли и сердца, так никогда не будет, мы - свободны. И эта свобода - раскаленной горячей лавой течет по нашим венам, заставляя наши сердца, сердца закованных в цепи, стучать в унисон с теми, кто сейчас сражается и проливает свою кровь на бранных полях.
Держаться и не сдаваться под натиском темных сил, олицетворением которых является немецкая армия оккупантов и живодеров, это единственная наша задача и цель, оправдывающая перед теми, кто сейчас там, на фронте. Не упасть, не сломаться, выжить. А потом, поднявшись с колен, вытерев кровь и грязь с лица, идти дальше к светлому завтра, которое, несомненно, подарят нам наши братья. Они камня на камне не оставят на развалинах Германской империи, сотрут в порошок их алые, как кровь невинных, стяги, разобьют и разомкнут цепи, сковывающие нас, перебьют эту серую немецкую свору волков.

Озябшими руками я потянулась к горящему огню в камине – когда меня не было дома, Софи поддерживала тепло в комнате. Сестра, обычно разговорчивая, совсем притихла, изредка, украдкой, бросая на меня обеспокоенные взгляды. Она, казалось, знала меня лучше меня самой и все чувствовала. Все мое смятение. Вся боль и непонимание светились в моих глазах, готовые выплеснуться горячим потоком безудержных горьких слез. Несколько минут, или часов, показавшимися мне всего лишь быстротечными мгновениями, мы провели в молчании. Софи знала, когда меня не нужно трогать, когда нужно просто помолчать, но и ее терпению пришел конец. Ее худенькая рука легла мне на плечо:
- Бель, с тобой все в порядке?
Я подняла на нее сухие, воспаленные глаза, глаза сумасшедшей, глаза предательницы, потому, что как я ни старалась, моими мыслями полностью завладел зеленоглазый враг. Она отшатнулась, заметив мое выражение лица, приложила ладонь ко рту, боясь случайно вскрикнуть от ужаса. Она рывком притянула меня к себе:
- Кто-то умер, да? Кто-то из знакомых?
Я нахмурилась, не понимая, о чем она говорит, потом поспешно замотала головой:
- Нет, Софи, нет, никто не умер, точнее…Я…. Я…. – короткий всхлип, и вот, уже соленые слезы заструились по моим щекам, - я, наверное, поступаю неправильно… Скажи, - я подняла на нее взгляд, - тебе когда-нибудь нравились немцы?
На ее хорошеньком личике отразилось непонимание. Маленькие губки сложились буквой «о», брови выразительно взлетели вверх, ловкие тонкие пальчики запутались в волосах, привычно забранных в косы на затылке.
- Что? – она искренне не понимала моего вопроса, - немцы? Ты о чем?
Мои плечи поникли. Нет, она не поймет, никогда, да и я сама не могу понять себя, я всей душой ненавижу этих оккупантов, но эти глаза… И он ведь еще молод совсем… И говорит по-французски… И доктор Каллен был к нему добр. Сварливый, надоедливый голосок внутри меня повторил: «Ха, ха, доктор Каллен добр со всеми, а то, что немец образован еще не означает того, что он не изнасилует тебя в первой же подворотне, когда выйдет из госпиталя».
- Просто ты помнишь того офицера, что дал нам деньги несколько месяцев назад?
Софи нахмурилась, пытаясь вспомнить. На миг ее лицо осветила улыбка, но тут же померкла, сменившись серьезным, совсем не детским выражением лица.
- Да, конечно, если бы не он, нам бы пришлось туго, - согласилась она, - но причем он здесь?
- Я видела его в госпитале, - попыталась объяснить я, - его ранили и с ним говорил доктор Каллен, он был вежлив, а потом я смотрела на него, когда он спал, а потом он открыл глаза и назвал меня ангелом… - мне казалось, что слова, слетающие с моих губ были какими-то неправильными, при чем здесь все это? Как я могла даже подумать о том, будто мне может понравиться немец?
- И он тебе понравился? – спросила Софи.
Эта непосредственность в ее голосе, эта ее детская наивность, просто поражали, она, будто жила в другом измерении, где еще все люди, независимо от религии или цвета кожи, или принадлежности к той или иной нации, были хорошими и добрыми. Она еще верила в то, что никто не причинит ей зла, что ее охраняют ее глиняные ангелы, которых она мастерит по ночам, а потом продает у стен храма. Она просто спрашивала, нравится ли мне молодой человек, как будто между нами не было той вражды и той стены, что воздвигла война? Как будто у нас могло быть будущее? Ведь он – чужой, он просто не может оказаться кем-то хорошим априори.
- Нет, нет, Софи, - строго оборвала я ее.
Нет, зря я затеяла этот разговор с сестрой, она слишком мала, чтобы понять это, и к чему вообще эти мысли, он – враг, дьявол, и так, он просто соблазняет меня. Все. Точка. Забыли.
- Милая, что-то случилось? – из своего темного угла подала голос Рене, моя мама, некогда веселая хохотушка, теперь ставшая такой незаметной, такой тихой.
Она, по обыкновению, сидела в старом кресле-качалке, укрытая почти до подбородка клетчатым пледом, ее внезапно поседевшие волосы казались взлохмаченными и не прибранными. Она походила на сумасшедшую. Я вмиг подлетела к ней и опустилась на колени:
- Мамочка, все хорошо, ты только не волнуйся, - я нащупала под пледом ее тонкую, словно веточка, руку.
- Если у тебя проблемы с молодыми людьми, Исабель, - строго протянула она, - тебе нужно известить об этом папу, он, конечно, во всем разберется.
На меня накатила волна ужаса. Господи, милостивый, она тронулась рассудком! Что же будет с нами? Как нам жить теперь, когда маму оставил свет разума?
- Но папа… - Софи, растерянная, уже готовая расплакаться, стояла позади меня, не в силах понять и осознать сказанное.
Я подняла вверх руку, заставляя ее замолчать. Что мы еще можем сделать для нашей бедной матери, только помогать ей жить в том маленьком мирке, который она создала для себя, где не было войны и оккупации, где не было холода и лишений, где была вместе вся наша семья и самое главное, был жив отец. Сейчас мы могла сделать для нее только это и я не могла позволить Софи снова разбить маме сердце. Поэтому мы будем ей лгать так долго, как только потребуется. Это наш долг, наш крест, который мы должны пронести вместе с сестрой.
- Мам, ты хочешь есть? - заботливо спросила я Рене, закутывая ее поплотнее в шерстяной плед.
Мама покачала головой, я тяжело вздохнула и крепче сжала ее тонкие руки. Если дело так пойдет дальше, придется вести ее в госпиталь к доктору Каллену. Сколько дней она не ела? Конечно, то, чем мы сейчас питаемся, сложно назвать нормальной едой, но паек, который дают в больнице больше, чем обычная норма хлеба и консервов, так что, можно сказать, живем мы просто по-королевски.
Но маме не нужно было даже этого, она была словно свечка, тихо и незаметно угасающая. Мое сердце сжалось, сколько ей осталось так еще? Она - следующая, кто покинет нас? Конечно, я давно уже номинально стала главой семьи, заботясь о Рене и Софи, но я не готова еще была потерять ту опору, что поддерживала меня с рождения и до сегодняшнего дня. Ведь в глубине души, я все еще надеялась, что мама сможет еще стать прежней, что смерть отца, так подкосившая ее, не станет первым гвоздем в ее собственном гробу…
- Следи, чтобы она хотя бы выпила воды, - тихо сказала я Софи, сестра сосредоточенно кивнула.
Я же привычно, не раздеваясь, юркнула в сырую, холодную, никогда не прогревающуюся до конца кровать. Отвернулась к стене, чтобы забыться тревожным сном без сновидений.

На следующий день, встав, едва расцвело, я отправилась в госпиталь. Ночью привезли еще раненых немцев, что ж, значит, сопротивление растет, возможно, скоро город освободят.
Уставший медицинский персонал еле передвигал ноги. Молоденькие сестры милосердия дремали, прислонившись к стене. Дежурившие в ночь врачи, отдавали перед пересменком последние распоряжения.

У стойки я наткнулась на доктора Каллена. Выглядел он еще более уставшим, чем обычно, темные круги под глазами говорили о нескольких бессонных ночах.
- О, несравненная, Исабель, - поприветствовал он меня теплой улыбкой. - Как дела у Софи? А как поживает ваша мама?
Я вздохнула:
- Все в порядке, спасибо.
Почему я ничего ему не сказала о том, что у нас все так плохо, что я не знаю, что буду делать, когда мама совсем заблудится в своем воображаемом мире? Почему просто стою и улыбаюсь, пытаясь скрыть слезы, которые комком встали в горле? И почему мне так хочется вместо этого спросить у него о том молодом человеке, с которым доктор Каллен был так добр вчера? Почему мне так интересно, что с ним и как он? Ведь это так неправильно.
- Исабель, что-то случилось? – серые глаза доктора смотрели серьезно, изучающе, как будто пытаясь проникнуть в самые потаенные глубины моей души.
Только б не заплакать, только бы не показаться слабой….
Негромкое покашливание вдруг раздалось у меня за спиной, я инстинктивно вздрогнула и обернулась.
Надо мной возвышался эсесовец, тот самый, что опрокинул у храма наших с Софи ангелов, насмешливый и слишком гордящийся своей принадлежностью к немецкой нации. Он, несомненно, узнал меня, его брови удивленно приподнялись вверх, тонкогубый рот растянулся в улыбке:
- Ну, здравствуй, малышка, вот и свиделись… - его французский был ужасен, он страшно коверкал слова, но смысл его фразы я поняла отлично, взгляд молодого мужчины не был добрым, я чувствовала себя словно вещь на базаре.
Неприятное и унизительное ощущение. Все еще не сводя глаз с его перекошенных ухмылкой губ, я попятилась назад и врезалась во что-то твердое и чуть не упала. Две горячие руки подхватили меня, и уже знакомый мне низкий голос сказал по-французски, с едва выраженным немецким акцентом:
- Аккуратней, иначе можешь сама оказаться на больничной койке, - тихий хриплый смешок и горячее дыхание возле моего уха.
Я отпрянула и резко развернулась. За моей спиной стоял он. Молодой зеленоглазый немецкий офицер. Немного долговязый, по-мальчишески худой, с растрепанными бронзовыми волосами, странными, совсем зелеными глазами, словно сочная июльская листва, в небрежно накинутой на плечи серой шинели, тот, кто не выходил у меня из головы последние часы. Я нервно сглотнула, переводя взгляд с одного молодого человека на другого. Какие разные, но в одинаково ненавистной мне форме. Чужаки. Вандалы. Завоеватели. Коротко всхлипнув, я бросилась бежать как можно дальше от этих двоих, смахивая на бегу соленые слезы, струившиеся у меня по щекам.