Я всё испортил.

Сломал.

Мне больше не снятся каштановые сны. Это настолько расстраивает меня каждый раз, что я подумываю отказаться от сна вовсе.

А какой в нем смысл?

Всё вернулось на место. В моих старых новых снах все тот же город, всё те же улицы со зданиями, от скуки касающимися неба, и каменными стенами цвета мокрого песка.

Я всё так же брожу по этому безлюдному городу, не имея абсолютно никакого понятия, куда иду и что ищу. Иногда натыкаюсь на тупики. Меня дергает от них, словно от пощечин.

В общем целом мои сны остались бы прежними, если бы одна деталь кардинально не поменяла их.

Бьющее наотмашь чувство одиночества.

Нет больше ярких вспышек тепла, посреди этой непрекращающейся городской пасмурности.

Я не чувствую её присутствия.

Зато я отчетливо, до раздражения ясно и однозначно, каждым нервом ощущаю её отсутствие.

Это как если бы человек родился без рук и дожил, например, до двадцати лет. Естественно, приспособился и уже не чувствует особого дискомфорта в жизни и быту. И вдруг, в один из дней какой-нибудь гений от медицины решил протестировать на нем чудо-протезы.

Думаете, человек с первого же дня стал счастлив? Отнюдь. Ему было неудобно. Катастрофически. Он привык обходиться и так. У него есть голова, рот, плечи, ноги. Зачем еще что-то?

Но врачи настаивали. Проводили тренировки. И через какое-то время человек начал видеть плюсы. Можно взять стакан воды в одну руку, а тост - в другую, и при этом еще разговаривать с кем-то. Удобно.

Проходят месяцы. Наш подопытный становится абсолютно полноценным, в физическом плане, человеком.

Ну, все уже догадались, что последует дальше.

Конечно, у него забирают эти чудо-протезы, так как истек срок испытаний. А денег на покупку, естественно, нет.

И что же будет чувствовать наш человек?

Он будет страдать не из-за того, что у него больше нет возможности держать стакан воды. И не из-за того, что он не может самостоятельно одеться за три минуты.

Самое едкое, разъедающее и разрывающее чувство, которое навсегда поселится в его сердце – это ощущение разницы.

Ему есть теперь с чем сравнивать.

И это худшее, что могло с ним произойти.

Я всё испортил.

Сломал.

Мне больше не снятся каштановые сны.

Теперь мне снится только моё одиночество. У него странный цвет. Оно не темное, не серое. Наоборот, это одиночество представляется мне ярким пятном. Красной тряпкой.

Моё подсознание машет ей во сне, будто говорит: на вот, почувствуй разницу.

И я чувствую.

В моей квартире чисто. На границе стерильности. Воздух свежий.

Я впустил сюда зиму ненадолго.

Ковер, кажется, еще никогда был настолько чистым и белым. Он до сих пор не высох из-за низкой температуры.

Уже несколько дней у него аритмия. Он заразился ей от меня, но я надеюсь, это пройдет.

У обоих.

Я лег на кровать. Еще только день. Но если закрыть глаза можно представить любое время суток. Любое время года. Какую хочешь ситуацию. И человека.

***

- Из-за этого, - моя кисть указывает на неё, а потом на меня. – Из-за этого я начал бояться смерти.

- Эдвард, - Белла вышла из своего ступора и качнулась в мою сторону. Я отступил. – Это нормально, бояться. Каждый человек боится смерти. Это заложено в нас природой!

Мои руки снова в волосах. Отчаянно тянут, пытаясь клоками вытащить из головы мысленный хаос, бросить его к ногам, словно окурок, и растоптать.

- Да как же ты не поймешь! – мой голос срывается. – Они боятся не смерти, они боятся неопределенности! Незнания, что будет завтра, через месяц, через минуту! А я знаю! Мне нельзя бояться!

Она снова плачет.

Слезы, словно линзы, увеличивают её глаза до неприличия. Мне кажется, что она пришла из мультика, который Эсме показывала мне в детстве.

Такая же яркая.

И нереальная.

Она внесла в мою жизнь резонанс. Сумбур. Эмоции.

Она внесла в мою жизнь саму жизнь. Желание.

Я смотрю в её заплаканные глаза и вижу своё отражение. Я потерян, разбит и смертельно болен.

А она.

Влюблена.

В того, кто потерян, разбит и смертельно болен.

- Я хочу остаться с тобой, - Белла говорит очень быстро и громко. Её пугает изменившееся выражение моего лица. Меня тоже.

Шаг ко мне. Шаг от неё.

Мне хочется перестать отражаться в этих огромных глазах на пол лица.

Мне хочется исчезнуть из её воспоминаний и мыслей.

Я делаю еще один шаг назад и хочу только одного: счастья.

Не для себя.

- Слышишь? – Белла дрожит. Я вижу, как её трясет, и чувствую вибрации, проходящий сквозь меня.

Мне хочется сохранить её тепло.

Подальше от моего тела, высасывающего из неё это.

- Белла, - я произношу это тихо и, как могу, спокойно, но она дергается, будто бы я щелкнул её хлыстом. – Белла. – Повторяю её имя, как единственную истину, в которой уверен. Как последнее правило, которое не нарушил. Как некую точку опоры, которая останется незыблемой.

Как молитва, когда ничего другого не остается.

Как крик о помощи, когда никто не слышит.

Как желание, которое никогда не осуществится.

- Белла. – Сохраняю расстояние между нами. Необходимое мне пространство.

Его можно измерить слезами - по новой влажной дорожке на каждый шаг.

Всхлипами – чем дальше, тем громче.

Непониманием – по капельке с каждой прошедшей секундой.

Или же попросту шагами – два широких и один нерешительно-маленький.

- Почему? – она перестала дрожать и закусывать посиневшую губу. Всё, что в ней движется сейчас – это грудная клетка, сотрясаемая вдохами и выдохами.

- Тебе стоит уйти.

Выйти из квартиры. Выкорчеваться из моего мира.

Вернуться в Снаружесть. Остаться подальше. Подольше. Потише. Получше.

- Ты не имеешь это в виду. – Белла сомневается в своих словах, это видно по панике, яркими пятнами проступающей на её лице.

Мне резко становится дурно.

Второй раз за день я сгораю от желания перевести все в шутку. Сослаться на мой больной юмор.

Лишь бы не это выражение лица. Лишь бы не разочарованно опущенные уголки губ. Лишь бы не её оскорбленно шумящее сердце, пронизывающее грохотом всю квартиру.

Но моё отражение всё еще отвратительно существует на зеркальной поверхности её огромных глаз.

Я всё еще потерян, разбит и смертельно болен.

Она все еще влюблена в того, кто потерян, разбит и смертельно болен.

В моем понимании это как болезнь. Своеобразная. Белла тоже больна. Подхватила ужасный вирус.

Надо было надевать марлевую повязку перед общением со мной.

Любовь – болезнь.

Не такая, как моя. Не смертельная и, слава Очевидности, с ярко выраженной симптоматикой.

От неё можно вылечиться. Особенно, если начать лечение на ранней стадии.

- Я всегда говорю именно то, что имею в виду.

Я пытаюсь стоять ровно. Это сложно, когда внутри тебя происходят миллиарды точечных атомных взрывов.

Она обхватывает себя руками. Я делаю еще шаг назад, чтобы не быть той черной дырой, которая притягивает к себе всё, что меньше её. Лучше. Светлее. Ценнее.

- Ты говоришь так потому, что не хочешь, чтобы я страдала, если с тобой что-то случится. – Упрямо шепчет она.

В одно её предложение уместились все мои мысли за прошедшие полгода. Вся правда, что была во мне.

Она была права во всем, кроме одного.

Я не хотел, чтобы она страдала. Без каких либо «если». Без «случится».

И уж тем более без «с тобой».

- Я говорю так, потому что хочу, чтобы ты ушла.

Отчасти, правда.

Я хочу перестать отражаться в этих глазах.

Но я бы принес ей чек на проданную душу, лишь бы я мог остаться с ней.

Я – не могу. Да и чека у меня нет. Как и души.

- Знаешь, в чем наше различие? – сглатывая огонь, сжирающий меня изнутри, продолжаю я. – У тебя есть время. На то, чтобы прийти в себя после этого. – Обвожу руками гостиную, являющуюся лицом моего мира.

Белла молчит. Так громко, что мои уши закладывает.

- У меня же его нет. – Почти все силы уходят на то, чтобы не упасть перед ней на колени.

Соблазнительная слабость.

- Поэтому я не хочу тратить время, которого у меня и так нет, на… - Заканчиваю жестом. Я не договариваю, потому что это невозможно произнести.

Хуже богохульства.

Хуже осквернения святынь.

Худшее из всего, что может произнести человек.

Лучшее лекарство от её болезни.

***

Я всё испортил.

Сломал.

Мне больше не снятся каштановые сны.

Я вдруг забыл, чем занимал себя до неё. Что я делал целыми днями?

Рояль не подпускает меня к себе. Я его за это не виню.

Он был свидетелем моего падения.

Ковер несколько раз вычищен. И болеет, как я уже говорил.

Книги стали пахнуть одинаково. Я не могу отличить Этвуд от Брэдбери. Текст сливается в сплошные черные полосы.

Вчера был четверг.

Боб не разговаривает со мной сверх положенной по этикету нормы. Но жилеточный режим соблюдает. Возможно, это знак.

Возможно, мне нужен хоть какой-то знак.

Я ездил в больницу. Впервые не за белым конвертом, хотя снаружи все выглядело именно так.

Но на самом деле я приехал туда за подтверждением. За уверенностью, что поступил правильно. За чувством небесполезности.

Я получил свой белый конверт.

Я получил все тот же неизменный набор букв.

Уверенности я так и не получил.

Прошла уже чертова куча дней. Возможно, конечно, всего три или четыре, но три – это уже куча.

Про четыре вообще молчу.

Белла мне не звонит. И не пишет. И не приходит. И не снится.

И правильно делает.

Вот только она до сих пор чувствуется. Ощущается. Вспоминается.

Когда мне икается, я страстно хочу, чтобы это была она.

А надеюсь, что нет.

Я не могу вспомнить ни одного дня после. того. как. она. ушла.

Только отрывками, урывками, несколькими строчками.

Звонок от Эсме.

Её слезы, извинения и любовь делают мое состояние еще плачевнее. Если кто-то захочет над этим поплакать.

В моей квартире нет ничего, что напоминало бы мне о Белле.

В моей квартире о ней просто невозможно забыть.

Отвлечься хоть на секунду.

Мой сотовый телефон неожиданно приобрел силу притяжения, сравнимую разве что с Солнцем.

Мне хочется узнать, как у неё дела. Рассказать про эпидемию аритмии в моем доме. Попросить поговорить со мной или хотя бы прочитать по памяти алфавит.

Мне не хватает тепла её голоса.

Я всё испортил.

Сломал.

Мне больше не снятся каштановые сны.

Белла забрала их собой, аккуратно уложив на дно сумки, рядом с одеждой для сна.

Я хочу быть уверенным в том, что сделал все правильно. Что это пойдет на пользу ей. И, возможно, даже мне.

Но я потерян. Разбит. Смертельно болен. И не уверен.

_____________

*Дима Птицами

P.S. Послушайте. Это в полной мере описывает состояние Эдварда.