Изабелла прикусила нижнюю губу и задумчиво просунула руки в карманы широких темных брюк. Два шага к окну, еще один в сторону, нервный прыжок на месте.

– Элис! – громко и четко крикнула Белла, наклоняясь над злосчастным диваном.

– Белла, почему ты не даешь мне спокойно поспать? Чего ты хочешь? Пожалуйста, скажи и оставь меня в покое. Пожалуйста, Белла, – жалобно заныла Элли. – Я так хочу спать.

– Ты спишь по двенадцать часов в сутки. Джеймс тебе сонного порошка не подсыпает? Знаешь, я бы задумалась на твоем месте. Я тут недавно читала…

– Белла! – злобно оборвала дальнейшие рассуждения уже окончательно проснувшаяся Элис.

– Ладно, молчу, – сделав шаг назад, сказала Изабелла. – Мне нужно платье, – продолжила она уже через секунду, решив сразу перейти к той из проблем, которая казалась самой актуальной.

– Угу, платье. В шкафу посмотри. Мне не жалко, – с полнейшим безразличием произнесла Элис, вновь укутываясь и поправляя съехавшую подушку.

– Элли! – громко возмутилась неугомонная Белла.

– Ну, что еще? Рассказать, как добраться до моего шкафа?

– Мне нужно платье, в котором ты была на выпускном. И не смотри на меня такими удивленными глазами. Я знаю, что ты его где-то хранишь.

– Белла, у тебя все в порядке? – заботливо поинтересовалась Элис. Весь ее сон как рукой сняло. Вместо ответа Изабелла спокойно кивнула. – Если у тебя все хорошо, то у кого, тогда, плохо?

– Где оно? – холодно спросила Белла, нервно поглядывая в сторону смешных часов с кукушкой.

– На чердаке. Только там пыль и пауки. Я с тобой не полезу, – растерянно ответила Элли, погружая свои маленькие ножки в мягкие домашние туфли.

– Сама найду! – крикнула Белла уже из коридора.

Чердак оказался не просто пыльным, а очень пыльным. Вряд ли за те четыре года, что Элис и Джеймс живут в этом доме, они хотя бы однажды делали здесь уборку. Вряд ли они вообще заглядывали сюда после того, как захламили каждый свободный метр душного помещения старой мебелью и большими картонными коробками с ненужными вещами. Изабелле пришлось затратить приличное количество времени на поиск заветного полиэтиленового пакета с ярким тряпьем. К ожидающей внизу Элис девушка вернулась с паутиной волосах и с черными как у трубочиста руками.

– Я думала, ты его не отыщешь.

– Отыскала! Теперь бы не опоздать. Я в душ, Элли, – брезгливо отряхивая с одежды пыль, бросила Белла. – Отгладишь его?

– Стой. Ты его сейчас хочешь одеть? Ты в нем пойти куда-то хочешь? – заволновалась Элис, совершенно потерявшаяся в происходящем.

– Элли, пожалуйста, – напористо попросила Белла. – Это тематическая вечеринка. Там все будут в чем-то забавном.

– Как на Хэллоуин? – догадавшись, спросила Элис.

– Точно! Такой небольшой мартовский Хэллоуин.

– Тогда, понятно. Сказала бы сразу, – успокоилась, наконец, Элли.

Намылившись любимым гелем для душа с клубничным ароматом, Белла прислонилась спиной к стене и напряженно прикрыла глаза, пытаясь понять, когда именно вся ее жизнь пошла под откос. Неужели в тот чертов понедельник? Эдвард. Конечно же, Эдвард. Маленький поганец, сующий нос не в свои дела. Откуда он вообще взялся? За год Карлайл упоминал его лишь дважды. Мельком. Без имени. Без подробностей. А теперь… Этот мальчишка все знает. Он видел те фотографии, те, которые были сделаны совсем не для него. Он читал ее письма. Он читал письма Карлайла.

– У меня твоя брошь. Та самая стрекоза с… стрекоза с розовыми крыльями, – начал тогда с напускным трагизмом декламировать Эдвард.

– С малиновыми, – не сдержавшись, поправила Белла.

– Какая разница? Всего лишь цвет, – загадочно улыбаясь, шепнул он. Стрекоза покоилась в его руке, аккуратно лежала в раскрытой ладони. Белла потянулась, было, за украшением, но Эдвард уловил ее движение. Его сильные пальцы резко сжались, хрупкое стекло треснуло, превращаясь в пыль. Девушка шагнула в сторону. Ее щеки побледнели, ставшие огромными глаза следили за тем, как тонкая струйка крови стекает по запястью парня, как падает алой каплей на светлый мраморный пол.

– Боишься крови? – неожиданно спросил Эдвард. Изабелла энергично замотала головой. Ее потная ладонь инстинктивно закрывала нос и рот. Хотелось бежать прочь, только вот ноги не слушались, упорно оставляя ее все в той же глупой позе.

– Зачем тебе все это? Почему тебя так волнует личная жизнь отца? – собравшись с силами, спросила Белла.

Эдвард ничего не ответил. Только молча достал из кармана белоснежный платок и прижал своими тонкими пальцами мягкую ткань к ладони. Его глаза были опущены, потертая кожаная сумка небрежно болталась на плече. Неизвестно, сколько бы они так простояли. Спасла открывшаяся дверь ближайшей аудитории. Спасли многочисленные студенты-первокурсники, в минуту заполнившие собой широкий коридор.

– Добрый день, мисс Свон! – учтиво поздоровался с ней кто-то.

– Мисс Свон, не подскажете, в какой день можно будет сдать отчет? – окликнул уже другой голос. – Мисс Свон?

– Ах, да. Отчет, – опомнилась, наконец, Белла. – Уточняйте у доктора Баннера. Я всего лишь ассистент.

– Удачного дня, мисс Свон!

– Всего хорошего, мисс Свон!

Вежливые приветствия и пожелания сыпались на нее со всех сторон. Хотелось забиться куда-нибудь в дальний угол, сесть на корточки и закрыть голову руками. Только бы не слышать эти веселые жизнерадостные голоса, каждый из которых эхом отзывался в голове. Только бы не ловить больше на себе любопытные взгляды!

Эдвард сбежал, воспользовавшись ее замешательством. На улице он жадно вдыхал прохладный воздух в попытке побороть головокружение и яростно сжимал зубы, предотвращая готовый вырваться из груди крик. Раненая рука ужасно болела, а от противного запаха не прекращающей течь крови парня мутило. Впрочем, как и всегда. Он практически на ощупь добрался до припаркованного в десяти метрах блестящего бьюика, открыл дверцу, залез внутрь. Вспомнились слова Эммета, небрежно брошенные утром:

– Да, друг. Твой отец сама щедрость и предусмотрительность. Такую тачку пожаловал!

– Машина машиной. Чтобы ездить в школу, – равнодушно пожал плечами Эдвард.

– И развлекаться с девочками на задних сиденьях. В таком-то просторном салоне, – ухмыльнулся МакКарти.

Эдвард как можно дальше отодвинул сиденье и опустил голову на колени в жалкой попытке прийти в себя. Он вспоминал письмо для Изабеллы, которое зачем-то в субботу не только написал, но и отправил, а также множество мелких осколков злосчастной брошки, попавших под кожу. Он начал про себя представлять, как придется тонким пинцетом аккуратно извлекать каждый, а потом промывать рану, обрабатывать перекисью края. И та брошь… Ее было жалко. Изабелла! Это она во всем виновата. Он-то совсем не так изначально представлял их разговор. Да он вообще мог бы к ней и не подойти. Просто наблюдал бы. Следил?

Но ее лицо! Она выглядела такой довольной, когда выходила из той комнаты. Довольной? Да она просто сияла, светилась изнутри, переливаясь всеми цветами радуги, словно гирлянда, которую вешают на елку в Рождество. И эта ее походка! Осторожные, выверенные до десятой доли дюйма шаги, тонкая ткань юбки, струящаяся вдоль стройных ног. И улыбка, невольно притягивающая взгляд к припухшим губам, смазанной в уголке рта помаде, выбившейся из прически пряди волос.

Эдвард спустился вслед за ней по лестнице. Изабелла его не замечала. Только на первом этаже он осмелел достаточно для того, чтобы окликнуть ее. И это чувство, когда она, резко обернувшись, случайно коснулась его щекой. Он был готов сквозь землю провалиться. А теперь вот сидит в машине. Сбежал.

– Эдвард, что у тебя с рукой? Ты поранился? – спросила дома мать, стоило только открыть входную дверь. Эсми показалась ему обеспокоенной, взволнованной. Будто бы она весь день стояла под дверью и чего-то ждала. Чего? Вот этого вопроса?

«Господи. А ведь она знает про Изабеллу Свон», – почему-то пронеслось в голове у Эдварда.

– Так. Глупость, – как можно более спокойно ответил он, прижимая больную руку к груди.

– Можно посмотреть? – Эдвард шарахнулся в сторону. – Милый, как маленький, – с упреком прошептала Эсми, обхватывая его кулак своими мягкими ладонями. Эдвард невольно вскрикнул. – Что это? Стекло? – насторожилась мать, подцепляя ногтем осколок. Эдвард отвернулся. Будучи готовым терпеть боль, он не собирался наблюдать за тем, как Эсми прочищает и промывает рану.

– Как дела в школе? – пыталась отвлечь вопросами мать.

– Нормально. Физика, математика, литература. Еще зачем-то биология, – скривившись, ответил Эдвард.

– Биология? Отец тебя не жалеет! А ведь прекрасно знает, что разрезать лягушку тебе не по зубам, – улыбнулась Эсми, вытаскивая последний из тех осколков, что смогла разглядеть.

– Ну, мне сегодня резать никого не пришлось. А тебе?

– Не будем о моей работе. Переверни руку. Вот так. Ближе к свету.

– Мам? – тихо спросил Эдвард.

– Что-то хотел спросить? – Эсми вся напряглась в предвкушении вопроса. Или рассказа? Кто же знает, чего следует ждать сегодня от сына?

– Ты никогда не думала, что если бы не семья, ребенок… Твоя карьера могла бы…

– К чему ты клонишь, милый? – Эсми облизнула губы и запустила в волосы левую руку. С каждой минутой ее волнение все больше возрастало.

– Ты никогда не жалела? – резко спросил Эдвард.

– О чем? О том, что у меня есть ты? О том, что у меня есть кто-то, кто время от времени задает неловкие вопросы? – ее губы улыбались, но рука, все еще остававшаяся в волосах, была напряжена.

– Прости. Но ты же могла сделать аборт. Могла завести ребенка позже. Лет, эдак, в тридцать пять, возможно. Это был бы уже кто-то другой. И у тебя бы все сложилось по-другому, – выдал Эдвард, почти срываясь на крик. Он просто хотел знать, могла ли она и его в свое время убить. Как того, другого. Спланировать все иначе. Чем же он оказался лучше? Почему ему было позволено жить, а тому, другому, нет?

– Твоя девушка залетела? Из-за этого ты вернулся в Бостон? – спросила вдруг Эсми.

– Нет. Не так. Не то, – хмуря брови, пробормотал Эдвард. – Я хотел знать. Просто спросить, но как? Я не… Прости.

– Я решила забеременеть потому, что твой отец был слишком занят собой. Я просто хотела внимания, хотела, чтобы он меня заметил. Но Карлайлу сам черт не угодит. Знаешь, Эдвард, это ужасно – чувствовать себя брошенной и одинокой. Это ужасно. Это выжигает тебя изнутри. Закончишь с рукой сам. Осталось только наложить повязку. Извини, – Эсми поднялась со стула и вышла в коридор. Ее ноги уверенно ступали по паркетному полу.

– Игрушка. Живая кукла, с которой можно сколько угодно развлекаться. Ее можно даже любить, – прошептал Эдвард. Теплые слезы скатывались из-под его пушистых ресниц, прикрывавших зеленоватые, как у матери, глаза, пробежавшись по щекам, падали вниз и тонули в бесконечных петельках застиранного свитера. Его четыре года назад связала Эсми, когда от скуки решила сделать что-то своими руками. Милый подарок сыну на Рождество. Сначала рукава были длинноваты. Теперь в самый раз. Любимый свитер. Навсегда.

– Эдвард?

Он обернулся, уставился на вернувшуюся мать заплаканными глазами. Она сделала вид, что ничего не замечает.

– Я слушаю тебя, мама, – его голос предательски дрожал. Последнее слово Эдвард и вовсе проглотил, все еще захлебываясь слезами.

– Мне звонила миссис Коуп. Еще до твоего прихода. Знаешь ее? – парень кивнул. – Она работает в твоей новой школе. Она сказала, что ты прогуливал сегодня.

– И что?

– Не ври мне больше, пожалуйста. Это все, о чем я прошу.

Одиночество подкрадывалось все ближе и ближе. Осознание собственной ненужности сдавливало горло огромными темными лапами, холодило руки, заставляло беспокойное сердце то ускорять, то замедлять свой ритм. Компьютер. Ее фотографии, которые он скопировал и теперь мог уже разглядывать сколько угодно, ее почтовый адрес, четко запомнившийся с первого раза.

В понедельник вечером Белле не спалось. Она лежала на кровати и разглядывала веселых зайчиков на обоях, которые заботливо поклеил Джеймс. У Элли родится девочка. Сестра будет, как чокнутая, методично скупать все розовое в окрестных магазинах. Маленькие платьица с рюшами и кружевами, крошечные носочки, вязаные шапочки. Плюшевые медведи. Изабелла их очень любила, но Джейкоб никогда не дарил. А мог бы.

Белая крышка ноутбука скрывала два непрочитанных письма. Одно от Карлайла. Короткое, сухое. Но ей и не нужны были больше слова. После того, что между ними, наконец, случилось, она и так чувствовала себя почти счастливой. Была бы на седьмом небе, только вот Эдвард ввязался. Второе письмо прислал он. Холодно, злобно. Шантаж?

Если декан узнает об интрижке между заслуженным профессором и глупой аспиранткой, кого он предпочтет оставить, а кого уволит без объяснения причин? Белла читала и смеялась. Так мало слов, так много эмоций.

Здравствуй, Эдвард!
Я с удовольствием прочитала все то, что ты мне написал. Чего ты хочешь? Это мой к тебе первый и единственный вопрос.
Изабелла.

Ответ пришел через пять минут. Одно слово. Семь счастливых букв и точка.

Желание.