Почему именно физика? Почему наука? Точного ответа Карлайл Каллен никогда не знал. Его способностям, его целеустремленности, его готовности бороться с любыми жизненными обстоятельствами, перекрывавшими дорогу к вершине, завидовали многие. Для кого-то он и вовсе стал кумиром, великолепным образцом, человеком, на которого действительно стоит равняться во всем и всегда. Хотел ли этого он?

Сейчас ему сорок шесть, он несколько лет занимается не наукой, а домыслами чистой воды, ищет философию там, где ее в принципе быть не может, разрабатывает абстрактную теорию всего. Сейчас он сидит на вершине огромного холма и пренебрежительно смотрит вниз. Его внимательный с прищуром взгляд обращен туда, где был он сам двадцать лет назад. Изучая этих наивных мальчишек с кучей амбиций в голове и надеждой в сердце, Карлайл оборачивается через левое плечо и усмехается глупости, только он не знает точно, чьей. Может, своей, а, может, и их.

Эти беззащитные птенцы, выбравшиеся из-под надежного материнского крыла, мечтательно смотрят в небо. Они бывают похожи на трудолюбивых муравьев, ломают ногти, пальцы, руки, безуспешно хватаясь за камни, разбросанные вдоль заветной, ведущей в высь, тропы, царапаются до крови, пытаясь зацепиться за высохшие ветви колючих розовых кустов, падают каждую минуту, срываясь вниз, а потом встают. Превозмогая боль и унижение, они отряхивают с себя пыль и мусор, перевязывают раны, потирают ушибы и встают лишь для того, чтобы вновь устремиться вверх.

Сколько же дорог открывает перед ними жизнь, сколько возможностей обещает! Почему они все с тем же глупым упорством, что и их отцы десять, двадцать, тридцать, сорок лет назад стремятся взобраться на самый крутой в окрестностях холм, самый крутой и уединенный среди всех прочих холмов? К чему приводит это маниакальное стремление? Куда? В уютный кабинет, оформленный в теплых тонах и украшенный портретами великих. К молодой и красивой девушке с бледной кожей и темными волосами, которая сидит в кресле напротив и бесстыдным образом предлагает себя. И так хочется отказаться, перебороть проснувшееся желание, забыть. Но не хватает сил. Она не говорит ни слова. Внимательная и как всегда сосредоточенная, она ловко избавляется от сколотого яркой брошью тонкого шарфа, бросает этот кусок шелка, еще хранящий тепло ее тела, на стол. Медленно упав, он накрывает исписанные формулами белые листы бумаги, обещающие в скором будущем превратиться в ее диссертацию. Любит ли она? Действительно ли хочет?

Сотни вопросов, тысячи слов крутятся в голове. Руки сжимают руль. Серый асфальт дороги проносится безжизненной лентой перед глазами. Почему Белла убежала? Почему не желает больше отвечать на звонки? Он оказался таким ужасным любовником? Всего несколько прикосновений, всего пару слов, и она уже спасается бегством! Как он в понедельник посмотрит ей в глаза? Как будет чувствовать себя в ее присутствии? Как она себя поведет? Будет держаться подчеркнуто вежливо и холодно или же изменит своим привычкам? Наденет всю ту же узкую юбку? Понимает ли она хотя бы отчасти, как соблазнительно смотрится ее туго обтянутая тонкой тканью задница, как волнующе покачиваются при каждом шаге бедра, как пленительно падают волосы, стоит ей только наклониться? Физика… Какого черта ей далась эта несчастная физика? Какого черта ей вздумалось заниматься наукой? Она не могла выбрать себе что-нибудь более интересное из целого веера невероятно интересных вещей, который судьба рано или поздно раскидывает перед каждым?

– Эдвард не хочет со мной разговаривать. Я беспокоюсь, – буднично начала разговор Эсми, стоило Карлайлу переступить через порог. Он привычным жестом слегка обнял жену, втянул носом аромат ее волос, прошелся кончиками пальцев по таким знакомым изгибам стройного, сохранившего, несмотря на возраст, свою форму, тела. Это все показалось таким приевшимся, таким обыденным сегодня.

– Дай ему время. Он становится взрослым. И не обязан бежать к тебе с каждой проблемой, с любым вопросом, – отстраняясь, ответил Карлайл.

– Он так на тебя похож! Господи, так похож! Я и подойти-то к нему каждый раз боюсь из-за этого. Знаю наперед любой его ответ, – Эсми подобно рыбе, выброшенной на сушу, нервно глотала воздух. Ее запущенные в волосы руки безнадежно начали портить минуту назад бывшую идеальной прическу. К беспокойству за сына прибавилось еще и другое, пока еще не высказанное, невнятное. Ноздри инстинктивно расширились, почуяв легкий цветочный аромат чужих духов, зеленоватые глаза вопросительно наткнулись на ели заметный след помады, оставленный на белом воротничке рубахи мужа. Она судорожно начала вспоминать, целовала ли его утром, могла ли случайно… Нет, конечно, могла, но запах! Именно он беспощадно сбивал с толку.

– Все в порядке? – обеспокоено спросил Карлайл, поймав накатившую на жену волну беспокойства. – Эсми? – она дернулась, услышав свое имя. Ей всегда нравилось, как он его произносил. Так тепло, чувственно, выразительно, так близко, так сокровенно.

– Прости, – неловко пробормотала она, сцепляя в замок руки. – Все хорошо.

– Он и на тебя похож. Ты даже не представляешь, до какой степени, – Карлайл улыбнулся и нежно провел рукой по ее слегка волнистым волосам, приглаживая выбившиеся из прически пряди. Она довольно прикрыла глаза. Она готова была даже замурлыкать, переполняемая ощущениями от этой близости. Как никогда ей захотелось быть просто кошкой, дремать у него на коленях и наслаждаться скупыми ласками больших умелых рук. Она чуть не закричала от досады, когда он вновь отстранился.

– Ужин будет готов через пять минут. Я не знала, во сколько точно ты придешь и…

– Я не голоден, милая. Надо еще сделать кое-что по работе, ответить на несколько писем. Я буду наверху, – Карлайл поднимался по лестнице, говоря все это. Он тупо смотрел под ноги и даже не обернулся в сторону жены, печально ушедшей на кухню.

Эсми выключила духовку, так и оставив там не до конца прожаренное мясо, высыпала в мусорное ведро только что нарезанный салат, сделала несколько кругов вдоль накрытого на троих обеденного стола, проглатывая большими порциями плотный воздух, пропитанный запахами специй и ванили. Умелые руки стянули вниз белоснежную скатерть с вышитой по краям сиренью и, сложив ее вчетверо, убрали в шкаф. Уставшие ноги отправились в гостиную на поиски дивана.

Потом была темная спальня с холодной постелью. Эсми лежала, укрытая одеялом, и просто его ждала. Она боялась уснуть, поэтому держала глаза открытыми. Каждый шорох в доме откликался электрическим импульсом в ее напряженном, вытянутом в струну теле. Каждый шаг, обещавший быть его шагом, заставлял расплываться в предвкушении.

– Не сегодня, милая. Я устал. На работе, – прошептал он, убегая из плотного кольца ее разгоряченных рук, отворачивая щеку от столь долгожданного поцелуя.

Элис сидела с ногами в широком кресле. Ее левая рука машинально поглаживала огромный живот, пальчики правой брали из стоявшей на журнальном столике вазочки маленькие крекеры и закидывали их по одному в рот. Белла почти полчаса наблюдала за сестрой, прежде чем, не сдержавшись, заговорила.

– Элли, ты так много ешь! Прости, конечно, но это наверняка вредно.

– Что вредно? – улыбнувшись, поинтересовалась Элис, слегка тряхнув волосами, игриво перевязанными ленточкой бледно-голубого цвета.

– Ты постоянно что-то жуешь, – скривившись, проговорила Белла. – Постоянно.

– Подумаешь, – Элис пренебрежительно отмахнулась от сестры рукой, словно от навязчивой мухи. – А ты уже второй, нет, третий день безвылазно сидишь дома в обнимку с ноутбуком, который даже открыть боишься. Так, сегодня у нас воскресенье. Значит, прошел вечер четверга, пятница потом была, суббота. Тебе не надоело?

– Что надоело? – злобно сверкнув глазами, спросила Белла. Элис ничего не ответила. Только улыбнулась еще шире и отправила в рот целую горсть хрустящего лакомства из вазочки, быстро становившейся пустой.

Входная дверь со щелчком открылась, чтобы шумно захлопнуться через секунду. Тяжелые шаги, прервавшие тишину, возвестили о возвращении Джеймса. Разувшись, он подошел к Элис для того, чтобы наклониться и нежно чмокнуть в лоб.

– Ты принес ванильное мороженое, любимый? – сладко пропела Элли, шире прежнего распахивая светлые глаза. Джеймс довольно кивнул. Его горячие губы приложились к разрумянившейся щечке, аккуратно спустились к уголку рта, медленно последовали ниже…

– Ты принес бананы, дорогой? – трагично заныла из противоположного конца комнаты Белла, разрывая семейную идиллию двух нежных голубков.

– Конечно, обезьянка, – недовольно прошипел Джеймс. – Они уже дожидаются тебя на кухне. Так что, проваливай отсюда, Изабелла. И побыстрее, – последнее слово он растянул словно жвачку, явно получая удовольствие от того, что, наконец, сказал.

Белла лениво поднялась на ноги и медленно прошла мимо кресла, в котором, наслаждаясь жизнью, нежилась Элис. На кухонном столе стояли брошенные бумажные пакеты из ближайшего супермаркета. Привычно разобрав их содержимое, девушка уселась на стул. Ее взгляд предательски нашел забытый ноутбук. Руки сами потянулись к белой крышке.

– Зачем я делаю все это? Какая же я дура, – бормотала под нос Изабелла, открывая одно за другим еще не прочитанные письма, которые пришли от мистера Совершенство. – Я не буду отвечать и не стану делать какие-то выводы. Я просто их прочитаю, – успокаивала она себя, пока не дошла до последнего послания, которое было гораздо длиннее предыдущих и гораздо содержательнее. Да что говорить, она и представить себе не могла, что Карлайл ей когда-нибудь такое напишет.

Здравствуй, Изабелла!
У меня твоя брошь. Та самая стрекоза с малиновыми крыльями. Я бережно сжимаю ее в руке в страхе разрушить хрупкое стекло, способное превратиться в пыль от одного неловкого прикосновения. Я пропускаю через тонкие прожилки нежные лучи весеннего солнца и наблюдаю за тем, как они, отражаясь, становятся шаловливыми зайчиками, бесстыдно пляшущими вдоль выкрашенной в белый цвет стены…

Читая, она улыбалась и плакала одновременно. Ей захотелось оказаться с ним рядом. Никаких преград, никаких глупых причин отказаться от этой любви, которую она тайком взращивала глубоко внутри все эти годы, ничего больше не существовало. Были только она, он и солнечные зайчики. И клавиатура ноутбука, из которой Белла так и не смогла извлечь ни единого внятного предложения, способного сыграть роль ответа на полученное письмо. Хотя, к чему слова, к чему фразы? Завтра ей будет достаточно даже взгляда таких любимых, таких теплых глаз, даже прикосновения холодных пальцев, даже неразборчивого шепота соблазнительных губ.

– Я люблю тебя. Хочу, чтобы ты был только моим, – твердо сказала Изабелла, уверенно встречаясь с Карлайлом взглядом. Они остались в комнате одни. Все эти скучные мужчины в мятых брюках и рубахах далеко не первой свежести молча выслушали подготовленный ею доклад и тихо разошлись по кабинетам. Только Бен Чейни, также являвшийся аспирантом профессора Каллена, все никак не хотел уходить. Он приставал к Карлайлу с глупыми вопросами и нагло пялился на Беллу, стоявшую позади и аккуратно застегивавшую слегка разъехавшуюся молнию высокого замшевого сапога. Эти мучительные пятнадцать минут ожидания начинали казаться ей вечностью. И только мысли о солнечных зайчиках успокаивали нервы.

– Белла, ты… – стоило профессору открыть рот, как Белла буквально набросилась на него, будучи не в силах больше контролировать что-либо. Задрав узкую длинную юбку, она присела на край массивного стола для заседаний, раздвинула ноги и протянула руки к серебристой пряжке черного кожаного ремня. Ее жадные губы легко скользили по его губам, щекам, шее, дрожащие пальцы расстегивали трудно поддающуюся пуговицу темно-синих брюк. Он больше ничего не говорил, не желал говорить, только постанывал при каждом движении, срываясь местами на рык. Он и не помнил, когда в последний раз испытывал такое. Испытывал ли вообще? Вот так беспринципно трахаться с молоденькой аспиранткой, упираясь изо всех сил локтями в край кафедрального стола. Делать это в комнате, в которую в любую минуту кто угодно может зайти, и получать удовольствие, не сравнимое по накалу эмоций, пожалуй, ни с чем.

Счастливый и опустошенный, он застегивал пуговицы своего пиджака и наблюдал молча за Беллой, следил за тем, как ловко она спрыгнула со стола и одним движением руки привела в порядок юбку, как вновь заправила выбившуюся блузку, как подтянула черные чулки, как подняла с пола скомканные кружевные трусики и по-хозяйски сунула их в карман его брюк.

– Что ты делаешь со мной, Белла? – задыхаясь, спросил он, прислоняясь носом к ее ароматным, пахнущим весной волосам.

– Люблю тебя, – расплываясь в улыбке, прошептала она, прежде чем выйти в коридор, пленительно покачивая бедрами и стуча каблуками.

– Изабелла? – позвал кто-то тихо. Резко обернувшись, она неловко прижалась щекой к мягкому сине-зеленому свитеру, плотно обтягивающему в меру широкую грудь. Характерный цвет родил в голове начинавшее стираться воспоминание. Что-то важное и скорее неприятное, чем полезное. Что-то, что надо помнить, но лучше бы забыть. Посмотрев вверх, Белла столкнулась с зеленоватыми глазами, все так же, как и при первой встрече, внимательно следящими за ней.

– Это ты меня звал? – нервно оглядываясь по сторонам, спросила она после того, как сделала неловкий шаг назад.

– Возможно. Если ты все еще меня помнишь, конечно, – пробормотал парень, приглаживая темные с бронзовым отливом волосы правой рукой.

– Не помню, – быстро нашлась Белла.

– Я Эдвард. Мы познакомились в прошлый четверг. В приемной, – не сдавался молодой Каллен.

– Я все равно тебя не помню. И знать не знаю не про какую приемную. В любом случае, я тороплюсь, так что…

– Ну, как хочешь. Просто, у меня твоя брошь. Я бы мог ее даже вернуть, – появившаяся почти злобная ухмылка резко изменила его лицо. Белла почувствовала, как ее ноги подкосились, как кровь прилила к щекам, как длинные ногти больно впились в ладони.

У меня твоя брошь… Я пропускаю через тонкие прожилки нежные лучи весеннего солнца… Я бы мог ее даже вернуть…

Как же все закрутилось, как завертелось в сумасшедшем танце. Как тихо остановилось сердце где-то там, в груди.