В моём сознании Чарли навсегда останется шерифом. Со временем я бы забыла его голос, смех и даже лицо. Но блестящая металлическая звезда, приколотая к его рубашке, символ порядка и закона, прочно въелась в память.

Слишком часто я её видела.

Сперва, вынужденная запрокидывать голову, чтобы посмотреть в его лицо, я различала лишь маячивший над моей макушкой значок. И после, тринадцатилетняя, выросшая на десяток сантиметров, я по собственной воле намертво впивалась в этот значок взглядом, стоило Чарли потребовать смотреть ему в глаза.

Это одно из немногочисленных детских воспоминаний, в которых я уверена. Остальные по большей части забракованы доктором Вольтури, и еще несколько — под сомнением – как правило, проявляются сами несвязными обрывками образов. Например?

Я совсем маленькая, требовательно извиваюсь в руках у Рене, а Чарли, внесенный в дом порывом ледяного ветра и россыпью брызг, торопливо стаскивает промокшую куртку, как можно плотнее запирая дверь. Пока он не заметил, что окно на кухне распахнуто настежь, Рене спускает меня на пол и легонько подталкивает:

— Давай же, детка, иди к папе.

Странно слышать её голос так отчетливо, что я оборачиваюсь. Естественно, Рене позади нет. Утром мы доехали до аэропорта Джексонвилля, она приняла мои заверения, что всё в порядке и расцеловала на прощание, напоминая, не обращаться к Чарли по имени, ведь он — мой папа.

В четырнадцать лет я коллекционировала слова. «Тонатоморфоз», «симбиоз», «импринтинг» — всё вносилось в специальную тетрадь и заучивалось, становясь определённым и только тогда переставая угрожать.

Я свято верила, что навредить может лишь неизведанное.

Постепенно потребность переписывать слова исчезла, но я до сих пор с трепетом относилась к тому, что произносила, избегая называть родителей иначе, чем Чарли и Рене. Мама и папа есть у каждого, и, если никак не отличать своих, то как понять, кто из окружающих ты сам?

Знакомое беспокойство натянулось в груди. Я покрепче сжала ручку чемодана, осмотрелась, выискивая в выражениях лиц других пассажиров, особенно своих ровесников, признаки схожих мыслей.

Но вместо этого нашла Чарли.

Он тоже заметил мои заторможенные покачивания и метнулся навстречу, озираясь с опаской. Вероятно, он решил, что я разучилась ходить за три года, которые мы не виделись, или того хуже впала в ступор здесь, в центре аэропорта Финикса.

Со вздохом я сделала пару шагов, и мы столкнулись лицом к лицу. Он — на голову выше, серьезнее и в то же время растеряннее, чем я.
— Привет, Беллз, — Чарли переступил с ноги на ногу, раздумывая, поцеловать или ограничиться рукопожатием, и в итоге просто забрал чемодан, избегая задевать мои пальцы. — Я думал, что мама проводит тебя.

Случись оно так, и сейчас вся скорая помощь аэропорта отпаивала бы её успокоительными; без меня Рене станет несладко — придётся ломать голову над собственными проблемами.

— Она проводила и вернулась домой. К Филу.

Чарли пренебрежительно фыркнул, словно не услышал имя нынешнего мужа Рене, а отказал кому-то в подаянии:

— Немудрено. А разве тебе можно летать без сопровождения?

— Официально не запрещено.

За неловкими попытками завести разговор мы вышли на парковку, и я забралась в старенькую патрульную машину. Впереди ждало часовое путешествие к дому, когда-то бывшему моим, а теперь считавшемуся таковым.
Спрятав правую часть лица за волосами, я сперва неохотно, а потом со все возрастающим интересом вглядывалась за окно. Рене за рулем лихачила, нарушала правила и запросто пускалась в перебранки с другими участниками движения, так что каждый раз, становясь ее пассажиром, я искренне жалела, что не могу получить права. Чарли, напротив, водил аккуратно, но теперь я жалела, что Рене нет рядом, никто не переключает радио, не щебечет о распродажах, новых веяниях моды и психологии. Никто не считает необходимым разговаривать.

Когда Чарли потянул меня за один из локонов, я подскочила от испуга и едва не вывалилась из машины. Чарли же, дёрнувшись будто ошпаренный, крепче прежнего вцепился в руль. Расстроенная, что так надежно закреплена ремнем безопасности, я пропыхтела, превозмогая стыд:

— Извини, я немного не ожидала.

— Ничего, – поспешно отозвался Чарли, почти фальцетом, и, кашлянув, добавил: — Следовало учесть твои особенности.

Я полагала, что любого нормального человека подобный жест напугал бы не меньше, но своих доводов не высказала.

— Твои волосы, — наученный горьким опытом Чарли, на сей раз привлекал внимание только словесно. — Такие длинные.

Я сморщила лоб, силясь припомнить, с каким периодом моей жизни он сравнивает, и осторожно подметила:

— Ну да, отросли за пару лет.

— Уже два года?

— Доктор Вольтури считает, это не предел, — я попыталась повторить это так же жизнерадостно. Чарли отреагировал сдержанно, но тему всё же развивать не стал.

Спроси же он, стоит ли так безоговорочно верить всем предположениям моего лечащего врача, я бы не нашла ответа.

Подмечать ошибки того, кто гарантирует исполнение желания, всегда тяжело.

Но я не могла не заметить, что, вопреки обещанию доктора Вольтури, за деревянным щитом «Добро пожаловать в Форкс» начинался всего лишь другой город.

Я — осталась прежней.