Спасти своих людей, - эта мысль будто каленым железом выжигала мой мозг. Мы, словно застрявшие в мышеловке крысы, попались на приманку. Надо отдать должное участникам сопротивления, подготовлено все было славно. Из хорошо проверенных источников нам стало известно, что за городом, всего в нескольких километрах от железнодорожной ветки, на которой все чаще и чаще случались мелкие происшествия – то рельсы разберут, то самодельную бомбу подкинут - скрываются несколько еврейских семей. Обычно это было легкой задачей – разговариваешь с хозяином дома, сулишь ему деньги или продукты, иногда грозишь оружием, и простодушные боязливые французы сдают сидящих в их погребах и на чердаках евреев, дрожа всем телом, страшась за свою никчемную жизнь. Это было проще простого. Да, и собственно чего мы можем ожидать от французов и от всех европейцев в целом? Им никогда не понять той достойной цели, к которой двигается Великая Германия. «Преданность, верность, готовность к самопожертвованию, уменье молчать – вот добродетели, которые очень нужны великому народу» - и все это уже есть у нас, и теперь мы всего лишь должны донести эту прописную истину до всех остальных народов. Просто, чтоб они поняли. Конечно, война – не самый хороший способ сделать это, точнее, это самый отвратительный способ доказать что-то. Когда гибнут люди, это страшно, и неважно немец ты или француз, ты - просто человек. Человек, который проливает свою кровь за чьи-то идеи.

Все просто и очень тривиально. Veni, vidi, vici. – (пришел, увидел, победил - Гай Юлий Цезарь – прим. авт.) Опытные солдаты справлялись с этим за минуты. Но не сегодня. Гауптштурмфюрер Франц Штольке, капитан, сын начальника расположенного в этом городе штурмбанна, (нем. der SS-Sturmbann, который примерно соответствовал армейскому батальону и состоял из 250—600 человек под командованием штурмбаннфюрера СС-прим. авт.) и по совместительству мой ближайший товарищ, поручил это, казалось бы, простое дело мне.

Я, будучи натурой увлекающейся и деятельной, не любил сидеть в штабе в городе и был рад, что в кой-то веки мне представится возможность размять косточки и сделать хоть что-то в этой уютной трясине маленького оккупационного города на севере Франции. Франц с легкостью мог выполнить задание сам, но ему, не знакомому с языком Дюма, было невыносимо скучно общаться с населением близлежащих деревень через переводчика. «Ей, Богу, я скорее вышибу им мозги, чем дослушаю их никчемный треп», - шутил он. А может, и не шутил. Черт его знает, что творится в голове у истинного арийца, его род очень древний, насчитывал едва ли не двенадцать поколений. Я, к сожалению, такой родословной похвастаться не смел. Хотя, к чему лукавить, то, что я оказался в рядах СС, это большая удача. Моя мать - Эсме, немка по происхождению, удачно вышла во второй раз замуж, отчим – Генрих Меллер – один из видных деятелей партии, знаком с самим Гимлером. Именно по его протекции мне посчастливилось оказаться в рядах этого привилегированного отряда. Благодаря отчиму и его связям, органы закрыли глаза на мой возраст (мне двадцать три, тогда как обычно в «эскадрилью» принимали с двадцати пяти) и происхождение. Кстати сказать, язвительный Франц и не думал закрывать на это глаза и при каждом удобном случае кичился своей истинной принадлежностью к избранному народу, пуская в ход едкие замечания о том, что мне еще «расти и расти» до него. Ну и пусть, я любил свою страну всем сердцем и без боязни бы отдал за нее свою жизнь.

Итак, мы в западне. Я и еще пятеро моих товарищей. Путь назад отрезан. Они решили просто так расстрелять нас в этой богом забытой деревушке? Шестерых вооруженных профессиональных наемников? Хм, желаю им удачи! Конечно, количественное превосходство остается за ними, я не успел сосчитать, но что-то около тридцати. Сарай, где мы затаились, находился на возвышении, место отлично просматривалось. Черт возьми! Положение – почти безвыходное! Конечно, можно попробовать прорваться к машинам, но где гарантия, что они не изрешетят нас на месте? За себя я не боялся: мать слишком занята политикой и деятельностью партии, чтобы думать обо мне. Отец… Хм, я не видел его уже семь лет… Точнее… Нет, это не важно… Так что, пожалуй, никто даже не вспомнит обо мне, если мое сердце навсегда успокоится здесь. А вот эти парни, за которых я в ответе, о них, действительно, стоит подумать. Один по пути сюда рассказывал, что его жена наконец-то родила ему первенца, о котором они так мечтали, у другого в Германии остались престарелые родители, третий – грезил о любимой девушке. Так что я просто обязан вывести их из этого пекла.

Я осторожно, пытаясь не высовываться, приблизился к окну, послышался грохот автоматных очередей.
- Эдвард, я тебя прикрою, - сказал мне кто-то слева, я кивнул, не отвлекаясь от происходящего за окном. Четверо за забором, еще два в лощине, несколько человек за домом, остальные, по-видимому, с обратной стороны сарая. Я выстрелил несколько раз. Ярким цветком пятна крови алели на одежде слишком надеющихся на численный перевес французов. За своей спиной я тоже слышал короткие очереди выстрелов. И предсмертные крики наших врагов. Так держать, ребята!

Неожиданно что-то мягкое брякнулось об пол, совсем рядом со мной в луже, казавшейся почти черной в темноте, крови лежал парнишка, у которого несколько недель назад родился сын.
- Черт! – вырвалось у меня. - Уходим, иначе они перебьют нас так, по одному!
Четыре пары глаз неотрывно смотрели на меня, я должен, во что бы мне это не стало, спасти их жизни.

Так. Действовать предельно быстро. Открыть настежь дверь, подождать выстрелов, выстрелить самому, выбежать. Быстро, пригибаясь ближе к земле, не забывая отстреливаться и прикрывать товарищей. Зимняя одежда мешает свободно двигаться. Но ничего… Машины. Они уже близко. Еще один сдавленный хрип возле меня. Стоит только на секунду отвлечься, на секунду задуматься - и все, пропал. Нога, черт. Парень, и как тебя угораздило? Молодого паренька, кажется, звали Эрих. Я не могу оставить его умирать здесь, не могу. Двое из наших уже добрались до машин, осталось совсем немного, несколько десятков метров, гм, под прицельным огнем. Я стрелял, уже почти не целясь, сколько у меня осталось патронов? Один револьвер я уже успел выбросить. Успею ли я добежать до машины, таща на себе этого громилу?
Вот уже почти все, парни отлично прикрывали нас все это время, мы уже у машины. Тут внезапно плечо обожгло волной сильнейшей боли, эх, не получилось сегодня без приключений! Наугад я сделал последний, как оказалось, меткий выстрел. Меня затолкали в машину. Взволнованный голос спросил:
- Как ты?
- Нормально, - прохрипел я.

Боль была почти невыносимая, но я же не какая-то там сопливая девчонка, у которой отобрали игрушку, я потерплю.
- Свяжитесь со штабом, там по рации… - Франц должен знать о том, что случилось. Мне же странным образом очень хотелось спать. Силы будто бы утекали вместе с противно хлюпающей в моем рукаве кровью. Дышать… Ровно и глубоко. В городе – помощь, медикаменты… И еще там, в окружной больнице есть человек, который поможет, который не сможет отказать…
Мысли путались, я с трудом удерживал себя в сознании. Здоровая рука нащупала в кармане шинели что-то хрупкое, глиняное. Это был тот ангел без крыльев, которого дала мне французская девчонка. Отлично помню, как несколько месяцев назад она доверчиво сунула теплыми ладошками эту игрушку в руку первого улыбнувшегося ей немца. А вторая, по-видимому, старшая сестра, уже почти девушка, не была такой радушной. Этот дерзкий колючий взгляд серьезных карих глаз, темные волосы, волнами лежащие на плечах. Несломленная, свободная, дикая. А сама-то худая, как палка! Короткое пальтишко едва прикрывало колени, а все туда же! Гордость! Девчонка словно олицетворение самой Франции: заморенная, загнанная в угол, но не сдающаяся на милость победителей. Черт! Что я несу? Полная чушь! Наверное, рана дает о себе знать. Я поморщился, слегка дернув плечом.
Я закрыл глаза, чтобы черные пляшущие круги перестали маячить перед глазами, тем самым, вызывая тошноту. Жжение и ноющая боль в плече становились невыносимыми. Парень, которого я последние несколько метров тащил на себе, впал в беспамятство, наверное, ему сейчас было лучше, чем мне, он хотя бы не осознавал того, что может погибнуть от потери крови. Хотя, если быть честным, я понятия не имел, сколько надо потерять крови, чтобы просто сдохнуть здесь, на чужой земле, словно собака.

- Эй, парни, вы как? – спросил наш водитель, кроме него, мы все имели огнестрельные ранения. Хуже всего было этому Эриху, я и еще один солдат, были почти в порядке.
Я смог выйти из машины, прошелся по большой мраморной лестнице, ведущей в госпиталь. Едва волоча ноги, поднялся на второй этаж, где уже ждал нас Франц. Я отдал ему честь, вытянув вперед здоровую руку, он отсалютовал мне в ответ. На его обычно бледных щеках проступили ярко-алые пятна.
- И как это понимать? – заорал он.
- Что? – недоуменно переспросил я.
- Как вы могли вляпаться в такое дерьмо? Я спрашиваю? И почему не привели «языка»?
Я в изнеможении опустился на скамейку, стоящую у стены, голова гудела, простреленное плечо, словно разламывали на куски железными тисками, мир перед глазами двоился. Пальцы медленно стянули с головы фуражку, мне нужно что-то ему ответить, мысли были тягучими, словно вино на причастии.
- Я должен был спасти наших людей…
- Ты должен был уничтожить этот еврейский сброд! – снова он повысил голос.
Рывком я поднялся со скамейки и достаточно громко ответил:
- Как ты не понимаешь, наши могли погибнуть! Двое уже лежат там, и они никогда не вернуться к своим женам и матерям! – мне было обидно за того паренька, сын которого никогда не увидит своего отца. Губы Франца дернулись в презрительной усмешке, он развернулся и зашагал прочь, кинув через плечо обидное:
- Тебе еще очень далеко до настоящего арийца, как до луны… - он хохотнул.
Я вновь тяжело опустился на скамью. Сил больше не было, казалось, стоило мне пошевелиться, и сознание оставит меня. Через несколько мучительно долгих минут адской боли я услышал хлопок двери и тихие шаги возле себя. Глубокий вдох. Знакомый голос, будто из другой вселенной, тихо позвал:
- Идти сможешь?
Я поднял голову и прищурился. Он почти не изменился, несколько новых морщинок у глаз и у переносицы. Те же светлые волосы и серые глаза, и, наверное, такие же теплые руки, как тогда, когда он обнимал меня на прощание. Отец. Я не видел его семь долгих лет. С тех самых пор, как он покинул Германию. «Позорно, сбежал» - говорила мама. Но не мне винить его в этом. Карлайл был этническим французом по происхождению. Его уже лишили практики и лицензии, ему ничего не оставалось, как уехать. И он это сделал. Когда наши войска вступили в этот городок, я уже знал, что он здесь, но так и не смог придти к нему. Просто казалось, мы совсем далеки друг от друга, если находимся по разные стороны баррикад. Я теперь, должно быть, враг в его глазах.

Если бы я тогда уехал вместе с ним, возможно, моя жизнь сейчас была совсем другой. Наверное, я носил бы форму другого цвета, и так же ненавидел все немецкое, как и все здесь живущие. Но, черт возьми, я ведь не могу разорваться напополам, во мне течет и французская, и немецкая кровь, я и там, и тут, чувствую себя чужим. Я действительно очень хочу, чтобы Германия встала с колен после позорного Версальского мира. Германия – великая страна великих людей. Но французы не должны страдать, хоть и не имеют этого стального стержня в груди, который есть у каждого немца.

Я ждал и надеялся, что отец не возненавидит меня. Однако его лицо не источало ненависть или презрение. Я видел в его взгляде лишь боль. Боль, которую он испытывал вместе со мной, я видел, как бы он хотел сказать мне что-то. Что-то очень важное, но как будто не смел. Я кивнул, отвечая на его вопрос. Он все же помог мне встать и проводил в смотровую.
- Садись, - строго приказал он. И я ощутил себя семилетним мальчишкой, который сломал ногу, воруя в чужом саду яблоки. Горькая усмешка на миг скривила мои губы. Он оглядел меня всего с ног до головы. Глаза прищуренные, взгляд прямой, профессиональный. Очень аккуратно снял шинель, стараясь не потревожить больное плечо. Весь рукав мундира был заляпан сейчас уже подсохшей, сделавшей ткань грубоватой, кровью.
- Давно? – спросил он.
- Пару часов, - я не знал точно, когда это произошло, казалось, что прошла уже целая вечность.
Отец отвернулся к столику с медикаментами.
- Прости, но у меня нет для тебя морфия, потерпишь, если я выну пулю без анестезии? – его голос звучал хрипло, если бы он мог, он бы облегчил мою боль, я знал это. Поэтому я просто прошелестел в ответ:
- Да… - я знал, он никогда не мог поступить плохо, особенно по отношению к собственному сыну. Я по старой детской привычке зажмурил глаза, когда он подошел ко мне с устрашающего вида пинцетом. Попытался вздохнуть глубоко и внезапно задохнулся от боли, хотелось закричать, отдернуть от себя эти, так крепко держащие, руки, причиняющие поистине адскую боль.
- Ну, вот и все, - улыбка послышалась в его голосе. Я открыл глаза, он держал в руке стакан, наполненный чем-то прозрачным.
- Выпей, будет легче, - тепло сказал он, подталкивая стакан к моему рту. Черт подери, ничего не меняется! В детстве – это был стакан теплого молока на ночь, сейчас – спирт, не сомневаюсь, что это был он. Это единственное обезболивающее, которое он может мне дать. Я взял стакан из его рук и опрокинул в рот одним движением, обжигающая жидкость покатилась по моему пищеводу, согревая внутренности.
- А теперь поспи немного, - он толкнул меня на кушетку, мне пришлось подчиниться, - здесь тебя никто не потревожит.
Мои веки стали тяжелыми, я ощущал себя уже в полусне, хотя столько еще хотелось сказать ему, возможно, мы еще не скоро увидимся, никому из нас не нужно, чтоб кто-то знал о нашем родстве. Карлайл уже было собирался выйти, как взял в свою ладонь мою руку и прошептал:
- Как бы это не показалось странным, но я рад, что ты здесь…
Уже почти ускользая из реальности в сон, я усмехнулся:
- Я тоже…

Я закрыл глаза. Водоворот тревожного сна засасывал меня все глубже, когда я ясно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Открыть глаза было неимоверно сложно. Сон это был или явь, я не знал, но передо мной стояла та самая девушка, чья сестра отдала мне глиняного ангела, ее настороженные карие глаза, удивленный рисунок бровей, губы, упрямо сжатые в тонкую линию. Красивая и испуганная, словно какой-то лесной зверек.
- Ангел… - просипел я чуть слышно.

Девушка ахнула и выбежала за дверь. Уже через мгновение я снова забылся тяжелым сном без сновидений.