Белле 29 лет, Эдварду 31 год

– Не понимаю, что такого счастливого в фасоли, – пожаловался Эмметт, наклонившись над плитой и подозрительно глядя на сковородку. – Ну, если у тебя нет никаких недомоганий, конечно… – Он махнул на живот, и я закатила глаза. – Но тогда бы я назвал ее не счастливой, а… волшебной что ли, ведь…

– Эмм, – рыкнула Роуз, прерывая его. Ее светлые волосы разлетелись во все стороны, когда она покачала головой. – Не надо.

– Спасибо, – с благодарной улыбкой кивнула я.

– Да и кроме того, почему фасоль кто-то зовет горохом, если это фасоль? И почему мы едим ее каждый Новый год? – ясно, Эмметт не собирался отстать от нас сегодня.

– Почему бы не пройти и не прогуглить это? – предложил Эдвард, скидывая в дверях ботинки. Как и всегда, он спас меня, и я кинула ему широкую улыбку. В ответ он подмигнул и стянул с плеч куртку, вешая ее на крючок.

– Ты совсем не понимаешь традиций, да? – спросила Роуз, пролистывая журнал, который лежал на кухонном столе.

Эмметт отступил назад и сложил руки на груди, словно был сильно оскорблен.

– Я ел ее последние сто лет, так ведь? И я просто хочу знать, почему.

– Почему ты не спросишь свою сестру? – предложила Роуз. – Она знает все.

– Иу… Она где-то с Джаспером, и они явно не в шахматы играют. Ты же знаешь их двоих. Что, вообще никто здесь не знает, почему мы едим фасоль?

– Что за странная тяга к знаниям? – усмехнулся Эдвард. – Решил развить свои интеллектуальные способности или типа того?

– Не, такие решения – херня. Просто обещания, которые в конечном итоге обязательно нарушаются.

Эдвард улыбнулся мне, и мы оба прекрасно знали, что на каждое нарушенное обещание обязательно найдется то, которое изменит абсолютно все (П. переводчика: отсылка к 7 главе, в которой Эдвард пообещал, что в следующем году все будет по-другому).

– Кто ты и что сделал с моим мужем? – воскликнула Роуз, ее брови сошлись вместе. Как правило, Эмметт не был таким циником, но сегодня на него что-то нашло, он был в ударе.

– Не знаю, – ответил парень, пожимая плечами. – Полагаю, мне нужно немного сахара. Я не ел сладкого с самого обеда.

– Можешь взять его в холодильнике в гараже. – Предложил Эдвард. – Джеймс, кстати, тоже там, с куском того металла на колесах, который хочет починить.

– О, я и забыл, что обещал помочь, – произнес Эмм, подходя к лестнице, которая вела вниз. – Пойдешь, Рози? Ты знаешь о «Фордах» больше меня.

– Ладно, окей, – ответила она, разглаживая складки рубашки. Затем собрала волосы с высокий хвостик и использовала резинку, которую, как правило, носила на запястье.

– Сделай мне одолжение, – попросил Эдвард, подходя к брату. – Виктория реально до смерти напугана, что он убьет себя этой штукой. Успокой ее и скажи, что он в безопасности. Она внизу.

– Будет сделано, – и Эмм хлопнул брата по плечу.

Когда шаги стихли внизу, Эдвард подошел ко мне и скользнул рукой на живот, начав поглаживать кожу, а головой лег на плечо, и пока я готовила, он удерживал меня.

– А, правда, почему мы едим фасоль? – спросил он.

– Полагается, что она приносит успех в новом году, – объяснила я. – Здоровье и счастье.

– Хм, мы, определенно, можем использовать это, – прошептал он, лаская губами плечо, и мое сердце пропустило удар. Я отложила лопатку, чтобы пробежаться по его руке, и полностью откинулась на тело позади себя. Он оставил поцелуй на шее, за ухом, но…

– Если ты продолжишь, то я все сожгу, и следующий год будет отвратительным.

Ответом был лишь выход Эдварда и его тихий смех против моей кожи.

– Ты же не суеверная, Би.

– Знаю, – его волосы щекотали щеку, и я улыбнулась. – Просто не хочу искушать судьбу. К тому же, я буду очень расстроена, если завтра не найду с ней пару мисок.

– Да я тоже. Твой…

Звук маленьких ножек, бегущих по полу, прервал Эдварда, и даже сквозь стены я смогла услышать приглушенное хихиканье, вырывающееся из милого маленького ротика. Приятный звон, звучащий как мелодия под более опытными руками, наполнил пространство, и Эдвард рассмеялся, выпуская меня, чтобы быть немного ближе к коридору.

– Рене Эсми Каллен! – строго произнес он, но на лице сияла широкая улыбка. Ох, он создал монстра из этого ребенка. С того самого дня, как он посадил ее к себе на колени, чтобы сыграть «Мерцай, мерцай, звездочка», она не могла уснуть, не касаясь клавиш пианино (П. переводчика: популярная колыбельная).

– Я сам, я сам, – быстро пролетая мимо нас, заявил папа.

Секунду спустя из комнаты донесся громкий визг и переливы хохота – мелодия для моих ушей. Когда отец вернулся к нам, выглядя приятно уставшим, Эдвард поспешил забрать нашу активно извивающуюся трехлетнюю дочь.

– Что мы с мамочкой говорили тебе насчет пианино? – спросил он откидывая рыжеватый локон с ее лица.

Рене надула губки и, зарывшись личиком в плечо Эдварда, выглядела абсолютно раскаявшейся:

– Простите.

– Вы ей дали сладкого что ли? – возник папа, почесывая голову. – Она никогда не сидит на месте. – И он пощекотал ее подбородок, когда она обернулась.

– Деда! – взвизгнула Рене.

– Она просто взволнована, – защитила я дочь, оставляя поцелуй на ее лбу. – Этот шум вокруг, люди… Она долго ждала этого вечера.

– Как и ее бабушка, – тихо признал отец.

– О, у меня бабушкино имя! – воскликнула Рене, играя с воротником рубашки Эдварда. В ее голосе звучала гордость, и я ощутила ее вместе с ней: поразительно, как кто-то настолько маленький, видевший только фотографии и слышавший истории о моей матери, мог помнить о ней так много.

– Знаю, малышка, – ответила папа, и на его лице была та мягкая грустная улыбка, появляющаяся лишь в такие ночи, когда я пыталась понять: ощущал ли он себя все еще немного одиноким. – И это очень особенное имя. – Он потянулся, чтобы забрать девочку из рук Эдварда: – Дай мне ее. У меня не так много времени, которое я могу провести с ней, ведь кто-то живет очень далеко.

Эдвард посмотрел на меня, и на его лице было мягкое выражение лица, он уже привык к периодическим фырканьям папы. Так сложилось, что если Эдвард и наведывался в Форкс по поводу музыки, то человеку моей специальности делать в таком маленьком городе было нечего, и отец прекрасно знал это.

– Ты так говоришь, словно Сиэтл находится на другом конце света, – закатывая глаза, язвительно ответила я. – Вот Карлайл и Эсми не делают проблему из того, что Эмм и Роуз не живут здесь. А Элис с Джаспером вообще путешествуют…

– Да я лишь говорю, что вы могли бы жить поближе, – и эффектным поцелуем покрасневшей щечки Рене, папа закончил беседу. – Еще одна история, – сказал он ей, – и затем ты пойдешь спать?

– Я хочу посмотреть, как падает большой шар! – сквозь огромный зевок пролепетала она.

Па улыбнулся и попытался воззвать к ее любящей книги стороне; той самой, из-за которой она могла сидеть за чтением часами, даже не моргая:

– Давай-ка прочтем сказку, а там посмотрим, как пойдет?

– Четыре! – отрезала Рене, выпячивая нижнюю губу. Она уже обвела Чарли вокруг пальца и прекрасно знала это. Однако он не сдавался:

– Две. Уже поздно.

В ответ она лишь обхватила маленькими ладошками лицо папы и беспечно проговорила:

– Нет, дедуля. Четыре – хорошее число.

Не думаю, что когда-либо видела столь счастливое лицо отца, как тогда, когда он целовал ее:

– Ладно, тыковка. Посмотрим, как пойдет.

Они поспешили наверх, говоря про монстров, леса, королей и прочие дикие вещи, и уже сейчас папа не сомневался в том, что прочтет ей четыре сказки.

Эдвард развернулся ко мне, и на его губах играла хитрая улыбка, которая появлялась, когда мы оставались в нашем спокойном и чудесном пузыре. Я приподнялась и поцеловала его, а руки Эдварда двинулись вниз по бедрам; из таких моментов нам надо было выжимать максимум.

Забавно, как со временем некоторые вещи становились хуже, а другие – лучше. Губы Эдварда я знала как ничто другое, и в такие моменты, когда все внимание было лишь на поцелуях, это было лучшим видом близости.

Он поцеловал меня в лоб, и я вернулась на землю; так мы и остались стоять в объятиях друг друга посередине кухни, омываемые голосами членов семьи.

– Если они читают то, о чем я думаю, то ты им там понадобишься меньше, чем через пять минут, – хихикнула я.

– Я не виноват, что умею так бесподобно воспроизводить голос чудищ, – рассмеялся Эдвард.

Я вздохнула и, закрыв глаза, обмякла, пока его пальцы массировали начавшую болеть область в спине:

– Ммм… это чертовски приятно.

– Ну, да, мои руки волшебны, – ухмыльнувшись, ответил Эдвард.

– У тебя огромное эго, – легко пнув в живот, улыбнулась я. Однако его слова было трудно отрицать; даже спустя столько лет, будь это клавиши пианино на освещенной сцене или же кожа на нашей постели, его руки творили с этим самые настоящие чудеса.

– Ты любишь меня, – обхватывая меня за лицо, просто сказал он.

– Полагаю, – согласилась я. – Ты показываешь такие качества, которым трудно противостоять. Прекрасный голос, крепкое телосложение. С легкостью чинишь кран и знаешь, как пользоваться газонокосилкой.

– И не забудь волшебные руки, – дразня, добавил Эдвард и провел ими вниз по плечам; на его губах появилась широкая ухмылка.

– Не посмела бы. Да и что уж греха таить, их я тоже очень люблю, – приподнимаясь в поцелуе, призналась я.

Когда я отстранилась и посмотрела в его глаза, увидела, насколько яркими и полными жизни они были. Сейчас он выглядел, как тот мальчик, который заставлял мое сердце биться быстрее, тот, которому оно всегда принадлежало, пусть я того и не осознавала. Он всегда был тем, кто помогал встать на ноги, когда я падала, и был тем, кто толкал, когда это было необходимо. Тот, кто делал мои воспоминания яркими и живыми.

Я скользнула пальцами вниз, останавливаясь по центру его груди.

– Но это, – чувствуя ритмичные удары сердца под рукой, прошептала я, – это я люблю больше всего.

Эдвард обхватил мою ладонь своей и прижался своим лбом к моему. Забывшись друг в друге, мы находились за тысячи миль отсюда, но лишь до тех пор, пока…

– Папочка, ты нам нужен!

Мы рассмеялись; так было всегда в эти дни. В мгновение ока мы могли обрести покой, но уже через секунду вернуться обратно в реальность. И, не думаю, что когда-либо что-то изменится.

– Время моего выхода, – усмехнулся Эдвард и медленно отстранился от меня, не расцепляя наши руки так долго, как только это было возможно.

– Удачи, – улыбаясь любимому мужу, прошептала я, и он исчез из кухни.

Я же вернулась к приготовлению фасоли, и, ох, наконец-то ни одна живая душа не прошла через кухню, пока та не была готова.

– Она маленький энерджайзер, – пробубнил отец и подхвати кусок хлеба с рядом лежащей тарелки. – Я уже и забыл, на что это похоже. Не думаю, что мои старые кости могут тягаться с ее.

– Ой, да брось, – рассмеялась я.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он; как и всегда, я получила беглый осмотр.

– Немного болят ноги, но в остальном хорошо. Чудесно даже, – пожав плечами, ответила я.

Отец сжал плечи ладонями и оставил поцелуй на лбу.

– Спасибо за это, – в глазах виднелись слезы.

– Я обещала, не так ли? – с улыбкой напомнила я.

– Это точно, – согласился он и похлопал меня по руке.

Я знала, что отцу трудно понять, что наш всеобщий сбор на новогодние праздники был не обязанностью, а тем, чего я всегда ждала с большим нетерпением. Никогда не полагала, что за одну ночь можно пережить всю жизнь, но наша с Эдвардом история как раз укладывалась в несколько часов, достаточных для того, чтобы старый год сменился новым. И если эта новогодняя традиция напоминала папе о любви его жизни, то мне она помогла найти мою собственную.

– Через двадцать лет ты будешь стоять здесь и жаловаться на маленькие версии Джеймса, – пошутила я. Даже если у моего братика не будет потомства, то шутить на эту тему было забавно.

Папа усмехнулся.

– Ну только в том случае, если он не убьет себя в своем мустанге.

– Эмметт никогда бы не позволил сесть ему в эту машину, не будь это безопасно, – заверила я. Сколько бы папа не шутил на эту тему, я знала, что он боялся не меньше Виктории.

– Это безопасно, – появляясь вдруг в комнате, закатил глаза Джеймс. Плечи были немного ссутулены, словно пытались скрыть размер, который обрели за последнее лето. Парень облокотился о кухонный островок и схватил яблоко, затем откинул волосы с лица. – Эмм говорит, что нужны лишь новые тормоза и регулировка.

– Чудно, – с сарказмом отозвалась я, а Джеймс лишь закатил глаза; привычка оставалась привычкой, пусть ему уже было семнадцать. Отчасти это было успокаивающим, что эта задница всегда оставалась такой задницей.

– Иди наверх и пожелай Рене спокойной ночи, Беллз. А я уберу это, – забирая пластиковый контейнер с того шкафчика, который он проверял много-много лет назад, пообещал отец.

– Хорошо, – тепло отозвалась я. – Убедись, что Джеймс ничего не сворует, тут всего лишь на маленькую армию.

– Мило, Белла, – протянул он, сейчас его голос был странно глубоким. – Мило.

Я подмигнула ему и пробежала вверх по лестнице, а затем по длинному коридору, пока не достигла самой крайней двери с левой стороны. Комната едва освещалась, горели лишь два маленьких ночника в форме бабочек. Эдвард стоял прямо посередине, держа на руках спящего ангела, чьи ручки вяло держались за его шею, а ноги находились на уровне бедер. Он стоял спиной ко мне, и я притормозила, облокачиваясь на дверной косяк, наблюдая, как он медленно покачивал нашу дочь.

– Для меня светит солнце пасмурным днем, когда на улице холод, для меня месяц май…

Она всегда любила, как Эдвард пел для нее, и в этом она очень походила на меня. В такие моменты, когда это был Форкс, а не загруженный город, я понимала, насколько сильно хотела, чтобы у моей девочки было такое же воспитание, как и у меня: та же работа в закусочной после школы, тот же путь на велосипеде вниз до кафе-мороженого теплым летним днем; те же самые Розали, Эмметт, Элис и Джаспер – те самые друзья, которые останутся с тобой, несмотря ни на что, и которые знают тебя лучше, чем ты сама.

Именно в такие моменты, когда я ощущала себя невероятно полной и находящейся на том самом месте, где мне надо было быть, я хотела, чтобы она нашла такого же человека, который бы заставлял ее сердце работать по другому, от которого у нее бы слабели колени, а губы расплывались в улыбке. Человек, который бы помог ей поверить, что она сможет сделать что угодно, помог бы сделать их ей, любя и позволяя быть самой собой – так, как Эдвард делал для меня все эти года.

– Привет, мамочка, – вдруг сонным голосом пролепетала Рене.

– Привет, малышка, – так же ответила я.

Эдвард обернулся и подошел ко мне, а, оказавшись достаточно близко, обнял свободной рукой. Я положила голову на его грудь и улыбнулась дочери, поглаживая ее по спине сквозь ткань ярко-розовой пижамы.

– Видишь, как оно, – пошутила я, – когда дело доходит до пения, тут нужна я.

– О, – хитро протянул он, играя с кончиками моих волос, – а я приготовил для тебя кое-что особенное.

Я зарделась и повернулась, ощущая хлопок его футболки. Судя по его тону, он явно говорил не о песне.

– Пришло время для шара? – потирая глаза, спросила Рене. Так, мне следовало раньше понять, что бессмысленно будет пытаться уложить ее спать.

Кинув взгляд на часы, я кивнула:

– Да, уже пора.

– Можно мне посмотреть? – и она подняла голову на Эдварда, а в глазах читался бесконечный восторг.

– Да, – кивнул он, оставляя поцелуй на ее лбу, – можно.

Несколько минут спустя мы стояли в гостиной, в воздухе которой плавали смех, любовь и разговоры ни о чем.

– Иди сюда, гном, – усмехнулся Джеймс, выставляя руки, чтобы Рене смогла запрыгнуть на него. И, конечно же, она побежала, ведь он был единственным, кто ловил вместе с ней лягушек под деревом или толкал ее на трехколесном велосипеде. Он рассмеялся, поймав ее, и поцеловал; вдвоем они остались стоять около моего отца, в объятиях которого стояла Виктория.

Как только ребенок осчастливил наши жизни, шумные праздники в закусочной сменились на тихие и приятные посиделки дома. Я знала, что когда-то в будущем мы вернемся к тому месту, где случилось столько прекрасного, но сейчас, смотря на лица людей, которых я безгранично я любила, я знала, что это было неважно, где мы праздновали; главное – мы были вместе.

А это было самой лучшей традицией из всех.

Мы с Эдвардом чуть отступили назад, как и всегда пытаясь украсть кусочек этой ночи лишь для нас двоих. Глядя на него, я улыбнулась и запустила пальцы в волосы, все еще непослушные, несмотря на пройденные года. В ответ Эдвард ласкал одной рукой мою щеку, а другой – живот; он выдохнул в кожу «я люблю тебя», и я прошептала тоже самое.

А потом медленно, очень медленно, я приподнялась и поцеловала его, слушая радостный отсчет людей вокруг нас:

– Пять… четыре… три… два… один…