Ночь давно уже вступила в свои права, дождь мерно стучал по карнизу, создавая усыпляющую музыку, только эта мелодия не действовала на Штольмана. Он сидел в кресле и смотрел на девушку, лежащую в его постели и думал… думал о ней… о себе…

Перед ним на тумбочке лежал его смартфон с тридцатью восьмью пропущенными вызовами от Анны. Как он мог не услышать звонка? Да просто будучи на совещании отключил звук, а включить обратно забыл, кинул в карман пиджака, а сам пиджак - на сидение машины… Яков вздрогнул от воспоминаний, как рыдала Анна, как ее пальчики, словно клещи, впивались в его руки, плечи.
Яков тяжело вздохнул, думал ли он о том, что эта молодая, хрупкая девочка будет так нуждаться в нем, любить, переживать за него? Нет, об этом он мог только мечтать…

В ночной тиши был слышен каждый шорох, стук капель и шелест листвы от дуновения ветра, и, конечно же, от Якова не ускользнуло то, как изменилось дыхание Анны. Из тихого и мерного оно превратилось в рваное, как будто девушке не хватало воздуха, а потом и вовсе она заметалась по постели, начиная стонать, затем стоны перешли в крики. Штольман сразу бросился к постели, пытаясь разбудить Анну, но она, пребывая в своём кошмаре, выкрикивала лишь одно: "Не надо, не трогайте, оставьте, отпустите".

- Аня! Анечка, родная, проснись, - шептал мужчина, пытаясь удержать выбивающееся тело.

То ли Анна услышала призывы, то ли кошмар пришёл к своему логическому завершению, но тело девушки притихло, потом резко выгнулось дугой, из лёгких вырвался надрывный крик "Яков", и девушка открыла глаза, полные слез.

- Господи, Анечка, что с тобой, - Штольман пребывал в крайней степени растерянности и тревоги. - Любимая, это кошмар, всего лишь кошмар.

Яков, как маленькую девочку, убаюкивал ее в своих объятиях, пока она приходила в себя.

- Сон… сон… я видела, как тебя бьют… ты весь в крови… а потом… они… они убили тебя…
Анна сильнее прижалась к телу мужчины, обвив его шею руками, чтобы чувствовать каждой клеточкой своего тела, что он живой.

- Ну, что ты, милая, это просто сон, дурной сон, навеянный событиями прошедшего вечера, все хорошо. Я здесь рядом. Я люблю тебя.
Слова звучали тихо, уверенно, успокаивающе, всхлипы стали прекращаться, дыхание выравнивалось.

Дождь за окном по-прежнему стучал по листьям, крыше и карнизу, продолжая свою умиротворенную мелодию, унося в царство Морфея двух людей, лежащих в кровати, не отпускающих друг друга из объятий.

<c>***</c>

Наступившее утро озарилось ярким солнцем на безоблачном небе, о ночной грозе не было и намека, разве что небольшие лужи, в отражении которых улыбалось солнце, напоминало о ненастье.

- Нет, я не останусь дома, я нормально себя чувствую.

- Аня, я прошу тебя, всего один день.

- Нет…

Раздавались спорящие голоса среди деревьев сада. Яков, напуганный ночным кошмаром, уговаривал Анну остаться дома, так как вид с утра у неё был уставший. Девушка же, напротив, рвалась в бой, чем начинала злить своего любимого, да и сама испытывала чувство раздражения.

- Сейчас я быстро приму душ, переоденусь, и мы поедем в участок, - с тоном, не терпящим возражения, говорила она Штольману, который следовал за ней при полном параде.
Он проснулся рано и намеревался тайком покинуть дом, чтоб дать Анне выспаться, оставив ей записку, но девушка проснулась невовремя, застукав его врасплох. Но Яков не сдавался, приводя аргументы в пользу своих слов, Анна была не преклонна. На ступеньках крыльца дома Мироновых он уже было отчаялся, но судьба сегодня была к нему благосклонна. Как только они вошли в дом, из гостиной раздалось нетрезвое пение: "Остановите, Вите надо выйти…"
Зайдя в гостиную, Анна и Яков могли лицезреть развалившегося на диване пропавшего дядю, который был послан на задание и теперь пребывал в глубоком опьянении. "А нам все равно…" - прозвучали еле внятные слова, из рук выпала пустая бутылка и прокатилась по полу, а Миронов улегся поудобнее, сменив свой репертуар на заливистый храп.

- Вот, оставайся дома, приводи его в чувство, вечером нам надо его допросить, - схватился за предоставленный шанс Штольман.

Анне ничего не оставалось, как капитулировать: оставлять дядю одного в таком состоянии было рискованно - он мог уйти в долгий запой и информации от него они могли долго не получить.

- Солнышко, я люблю тебя, до вечера, звони, - смотря в любимые глаза, в которых читалось раздражение, обида и смирение, говорил Яков.
Покидая дом, Штольман победно улыбался, день сегодня должен сложиться удачно.

День действительно сложился удачно для следователя, подкинув ему новые сведения по убийствам.

- Антон Андреевич! - подходя к своему кабинету, Штольман заметил паренька.

- Яков Платонович, вот я привёл Серафима, как вы просили, - Антон указал на человека, который сидел на банкетке возле окна.
Серафим хоть и был человеком без определённого места жительства, но выглядел весьма опрятно - потертые, но чистые штаны, клетчатый пиджак в заплатках, надетый поверх синей рубахи, на голове красовалась соломенная шляпа, за плечом виднелся рюкзак.

- Проходите, - пригласил следователь мужчин в свой кабинет.

- Присаживайтесь и расказывайте, Серафим, что видели, - Яков присел за свой стол, дастал бланк для допроса.

Серафим помялся под строгим взглядом сыщика, но потом начал свой рассказ: " Так, я ночлег искал, присмотрел себе это здание, на вид заброшенное, окна выбиты, штукатурка сыпится. Залез… никого, нашёл диван сломанный, барахло какое, соорудил себе лежанку". Яков слушал не перебивая. "Переночевал я, значит… утром в город подался, вечером припозднился, возвращаюсь - вижу в окнах огонёк мелькает. Ну я напролом не полез, подкрался к окну, значит, то, которое заколоченое, заглянул в щелку… а там…, - на последних словах мужик перекрестился и продолжил свой рассказ, - люди в чёрных балахонах, лиц не видно, в руках зажженные свечи. По середине круга на коленях человек стоит с чашей в руках, над ним ещё один стоит, что-то произносит, не разобрал чего. Потом, значит, этот, что говорил, вытаскивает нож и заносит над первым. Я так испугался, деру дал".

- Что за нож не рассмотрели? - спросил Штольман, делая запись.

- Нет, куда там… страшно было, татуировку только разглядел, - сминая в руках шляпу, ответил Серафим.

- Странно, нож не рассмотрели, а татуировку разглядели? - с подозрением взглянул следователь на допрашиваемого.

- Так он, это… когда говорил, рукой водил, - мужик поднял руку над головой, показывая, как это было, - рукав задрался, я и разглядел.

- И что было изображено?

- А… я… это, сейчас, - и мужик полез в маленький этюдник, который прятал до этого за спиной.

- Вот, - Серафим протянул Якову листок, на котором была изображена рука с татуировкой в виде змеи. Рисунок был выполнен рукой профессионала, теперь Яков понимал, как этот человек держался на плаву, не опускаясь на самое дно.

- Хорошая работа, - похвалил Штольман, - позволите, я оставлю себе, хотя нет, давайте я куплю его у вас.

- Что вы, что вы, - замахал руками художник, - мне ничего не надо.

Когда показания были оформлены должным образом, художника отпустили. Штольман задумался, держа в руках рисунок: "Татуировка весьма приметная, надо будет показать Миронову".

- Яков Платонович, - Штольман повернулся к Антону, совсем забыв, что тот еще находится в кабинете.

- Антон, у тебя ещё что-то есть?

- Да, я сравнил почерки всех записок, так вот… их все написали два человека, менялись попеременно, чтоб почерк не примелькался, да и изменить пытались, но мою программу не обмануть, она дала стопроцентное совпадение, - парень протянул лист с заключением экспертизы.

- И ещё доктор Милц передал, - в руки Якова лег ещё один лист.

В крови жертв не обнаружено никаких препаратов, подавляющих личность, на теле тоже никаких следов насилия или инъекций. "Гипноз", - выдвинул свою теорию сыщик, прочитав заключение доктора.

День прошёл быстро, в свете новых фактов были разосланы новые вводные патрульно-почтовым и дорожным службам.
В течении дня на телефон Якова приходили смски от Анны, что несказанно его радовали, последняя особенно грела его душу: "Ужин в шесть. Не опаздывай".

В назначенное время Яков сидел в столовой особняка Мироновых, поедая вкуснейший ужин - запеченное мясо с грибами и овощами, салат "Цезарь" с морепродуктами и вишнёвый пирог к чаю. За столом сидел Пётр Миронов, нахохлившийся и взъерошенный, как воробей, он кутался в плед и ложечкой хлебал куриный бульон, с жадностью поглядывая на тарелку Якова и племянницы.

- Дядя, кушай бульон, тебе это сейчас лучшее лекарство, - строгим тоном произнесла Анна на его хмурый взгляд.

"Похоже, Миронова взяли в жёсткие тиски", - подумал Яков, даря сочувствующий взгляд мужчине.

- Есть какие-то подвижки в раследовании, - поинтересовалась Анна между приемом пищи.

Штольман вкратце рассказал о показаниях художника и заключении Коробейникова.

- Так что теперь мы ищем обладателя вот такой татуировки, - закончил свой расказ Штольман, доставая из кармана пиджака рисунок и передавая его Анне.

- А ведь я знаю, у кого такая татуировка есть, - произносит дядя после того, как забирает из рук племянницы лист.