Продолжение:

В монолите каменной глыбы, коей и оказалась колонна, сверху был выбит круг. В этом круге располагался еще один круг, поделенный на двенадцать равных частей. Каждая часть обладала обозначением – римским числовым обозначением от одного до двенадцати. Цифры идеальны – ровные и четкие грани, одинаковой ширины и глубины борозд. Борозды чисел, к которым от середины алтаря по лучам делений струится багрянец крови. Чистой детской крови, ибо в центре алтаря – на вершине мироздания под туманами небосвода – лежит младенец. Маленький человечек, замотанный в пеленки с багровыми пятнами, лежит и захлебывается собственным криком.
Меня замутило. Тело бросилось вперед, но, натолкнувшись на невидимую преграду, полетело обратно и сразу вниз. Я падала, а вслед мне несся душераздирающий детский плач и осмысленный взгляд. Человек – животное. Он может пережить многое и приспособиться ко многому. Знаете, что нельзя пережить?! Невозможно. Нереально. Невыполнимо.
Нельзя пережить детский плач, разрывающий сердце, и совершенно не детский ненавидящий взгляд, устремившийся вслед за тобой на грубо обтесанные камни жертвенника. Ненависть немигающих глаз ребенка. Серебристо-жемчужных глаз, в которых пульсирует две устремившиеся навстречу друг к другу полосы тьмы. Серебристый жемчуг, полосы тьмы и крошечная точка белоснежного зрачка, закипающая ненавистью – самое страшное, что я видела в своей жизни.
Мир перевернулся еще до того, как я упала на камни. Мир просто наклонился под углом в девяносто градусов и вот я уже не падаю, а стою. Я стою на камнях гигантского жертвенника, а передо мной убегает в необозримую высь колонна алтаря. Я стою, а позади меня искрится радостью чужой смех.
- Впечатляет, правда, - давясь хохотом, спрашивают у меня.

***

Пытка бегом продолжалась довольно долго. Сложно сказать, сколько именно, но мое прыгающее в уши сердце считало, что длилась игра в догонялки чересчур долго и утомительно. Опираясь на колонну, я прикидывала, сколько у моего оппонента осталось сил в резерве. Худощавый благообразного вида старичок сверлил меня затравленным взглядом. Выглядел он свежим огурчиком только что сорванным с грядки.
- Я тебя… задушу, - с трудом переводя дыхание, пообещала я.
- Вот оно, лицо современной молодежи, - изобразив на лице печаль, возмутился старик. – Приходят. Лезут, куда не просят. Мало, что портят имущество, так еще и жизни лишают. Сатрапы, а не молодежь!
- Ты у меня… поговори… еще, - вытирая пот со лба, пригрозила я. – Иуда!
- Попрошу в мою сторону оскорблениями не выражаться, - завопил старик. – Никого не продавал. А уж кабы и продал, так не за тридцать серебряников. Это клевета, порочащая мою репутацию!
- Ах ты! - Оттолкнувшись от колонны, я попробовала прыгнуть на противника, но промахнулась.
Падать было не больно и совсем не страшно. В этом чертовом жертвеннике все на поверку оказывалось не больно, не сильно и не страшно. Пока я гонялась за старикашкой, падала раз сто и еще ни разу не упала до конца. По заведенному порядку, как только мои ноги оторвались от земли и потеряли связь с координацией – мир перевернулся. Я опять стояла на горизонтальной поверхности без синяков и царапин. Идиотский мир: ни упасть нормально, не догнать зловредного старика.
Старикашка был проворным, юрким и вертким. Каждый раз, когда я его нагоняла, он умудрялся выскользнуть из рук.
- Все, больше не могу, - опускаясь на выросшую под моим движением скамейку, заявила я. – Открывай ворота, мне пора.
Очень странный мир. Мир, живущий по своим сумасшедшим законам гравитации. Мир, где мебель сама решает, когда и как тебя обслужить. Мир, где старики бегают и уворачиваются резвее и грациознее, чем девушки. Идиотский мир, из которого я хочу выбраться на волю.
- Здрасте, приехали, - изумился старик. – Это с какой такой великой радости я тебе должен ворота открывать. Ты мне проекцию сломала, а…
- Не напоминай, - отмахнулась я от словоблудящего старика.
Малыш оказался проекцией. Качественной трехмерной – старик разорялся, что шестимерной, но кто ж ему поверит! – проекцией. Орала эта проекция натурально, выглядела правдоподобно и я чуть сума не сошла, когда поняла, что это все же проекция. Жуткий мир, злобная проекция, отодвигающася от меня земля и псих-старикашка – все, я хочу домой!
- Домой это хорошо, - воодушевленно захихикал старик, потирая ладошки. – Вот познакомимся, пообщаемся, подружимся и разойдемся по дом…
- Ах ты, образина старая, - взвившись в воздух, заорала я. – Да я тебя в рулет…
- Стоять, - рявкнул побагровевший от негодования старикашка, отпрыгивая от меня на безопасное расстояние. – Ты это чегой-то себе нафантазировала, а? Ты свои фантазии-то извращенные оставь при себе. Мама моя родная, по что ты меня покинула. Сиротинушкой оставила на растерзание глумливым девкам…. Короче, ты давай эротическую ерунду из головы выбрасывай. Успокаивайся. Знакомится будем.
- Час уже знакомимся, - присаживаясь на вновь выскочившую из-под земли скамью, съязвила я.
- А кто виноват, - хихикнул старичок. – А кто у нас совсем больной на голову? Вообщем, так поступаем: ты меня узнаешь, мы быстренько обговариваем детали и идем каждый в свою сторону.
- А автограф, - сделав разочарованную мину, уточнила я.
- Какой автограф, - подозрительно оглядев меня с ног до головы, переспросил старик.
- Ну, ты сам сказал: я тебя узнаю, вступаю в твой Фан-клуб, обговариваем детали по вступительным взносам и расходимся. А я так не согласна. Фан я или не фан?
- Ох ти, ешкин ты кот! Вот слушаю тебя и сам уже не рад, что заварил такую кашу, - устало падая на выросшую под ним скамейку, признался старичок. – Ты ж хуже, чем мой Ёрмундик. Тот хоть и дурак, так ить змей. Что с него, змея-то подлючего, взять?!
- А Ёрумуд…
- Ёрмундик, - строго поправил меня старик. – Старшенький он у меня.
- Змей, - на всякий случай уточнила я.
- Да, - застенчиво подтвердил старичок. – Как есть форменный змей.
- И много у вас детишек, дедушка, - испытав прилив жалости к душевнобольному, вежливо поинтересовалась я, кидая озабоченные взгляды в поисках путей отступления.
- Ёрмундик,- загибая пальцы, начал перечислять старик, - Хелюшка, Фенечка, а тебе про убиенных рассказывать?
- Ну, так, - ласково улыбнулась я.
- Тогда еще Нари и Вали, - печально закончил старичок.
- И все змеи, - улыбаясь, как можно шире, продолжила я исповедовать психопата.
- Зачем же все-то, - насупившись, пробормотал старик. – Змеи, волки, боги.
- Не густо, - посочувствовала я.
- Сам знаю, - чистосердечно раскаялся старик. – Мне еще ведьмочек приписывают.
- А они тоже… от вас…в смысле…
- Так кто ж их знает, - пожимая плечами, разглагольствовал старичок. – Нет, может я где и виноват. Я ж не отрицаю, но и не настаивают. У нас с отцовством не забалуешь.
- Так я пойду, - наблюдая явно спокойную и умиротворенную фазу душевного расстройства, предложила я.
- Иди, разве ж я держу, - добродушно кивнул старик.
- Дедушка, - изображая благовоспитанность, обратилась я к улыбающемуся своим воспоминаниям старику, - а вы ворота открыть не могли бы?
- Они ж запечатаны, - вновь захихикал противный старикашка. – Ты им имя мое скажи, они и пропустят.
- Какое, блин, имя, - закипая, завопила я.
- Да ты им любое мое имя скажи, - блаженно жмурясь, подсказал старик. – Они у меня ученые.
- Дедушка, а вы не подскажите, как вас величать, - осторожно начала я.
- А и подскажу, - радостно хлопнув в ладошки, согласился старичок. – Чего ж не подсказаться-то. Тебе домой надо и меня дома, поди, уже заждались. Минуточку.
Для пожилого человека старик двигался потрясающе легко. Он вскочил на ноги. Отмерил от меня два десятка широких шагов. Затем, смешно семеня, вернулся назад на десяток метров. Покрутился на месте. Замер, разглядывая туман над нашими головами. Просунул руку за борт пиджака – отдаю должное, пиджак явно от Ковали – пошарил и извлек от туда красно-зеленый колпак с бубенчиками. Напялив колпак на макушку, старичок вновь просунул руку за борт пиджака и застыл. Ни дать, ни взять – Наполеон, который торт!
Не знаю, на что я надеялась. На что можно рассчитывать, прося помощи у психа?! На дурдом. Его я, по-видимому, в полном объеме и получаю. ЛжеБонапарту в лице старикашки не хватало разве, что приступочки, дабы с высоты своего невеликого роста отдать приказ захватить ни в чем не повинный мир. Секунды складывались в минуты. Минуты бежали мимо нас. Я, понимая вообщем-то трагикомичность моей ситуации, все еще надеялась на чудо.
- Ну?
- Клоун, - нерешительно предположила я.
- Да ты… Ух, я тебе, - стягивая с головы колпак и гневно потрясая им в воздухе, заорал старичок. – Опа! Колпачок для сна. А я его двадцать лет искал. Соберись. Не расслабляйся. Попытка номер два!
Действие с поисками в недрах пиджака украшения, которое могло бы помочь мне узнать имя старика, повторилось. На этот раз из-под полы был извлечен местами помятый шлем с двумя огромными изогнутыми рогами. Шлем, водруженный на седовласую голову, вкупе с прикинувшимся статуей самодовольным старикашкой в шикарном пиджаке, выглядел забавно.
- Баран, - едва сдерживая смех, озвучила я догадку.
- Да ну тебя, - расстроился старичок, снимая и пряча под пиджак рогатый шлем. – Стыдно мне за тебя и за твой безграмотный 21 век.
- Дедушка, а может, вы мне просто имя назовете, - медовым голосом, попросила я.
- Не сработает, - сухо отрезал старик. – Попытка номер три.
Теперь старичок не рылся в одежде. Он задумался, глядя на блеск своих начищенных туфель. Пальцами левой руки старик беспрестанно пытался щелкать. Беспрестанно и безуспешно.
- Вот ведь, - бормотал он себе под нос, – старость совсем не в радость. Ревматизм, подагра…
- Ищите зажигалку в кармане, - дружелюбно подсказала я.
- Не мешай, - огрызнулся старикашка, - я пламя извергаю.
- А причем тут пальцы, - не унималась я.
- Лучше бы я их сразу убил, - оценивающе осматривая меня, сознался старичок.
- Кого, - не поняла я.
- Тех, кого ты потом до ручки доведешь. Это было бы гуманнее, - смахивая набежавшую слезу, подытожил старик и снова щелкнул пальцами.
Нежно-голубое пламя затрепетало на кончиках старческих пальцев. Оно дрожало, завораживая меня своим призрачным сиянием.
- Я знаю! Знаю. Вы - Прометей, - заголосила я, подпрыгивая от возбуждающе близкой надежды на спасение.
- Лучше бы я всех убил и себя тоже, - хватаясь в отчаянии за голову, запричитал старик. – Дикий век! Дикие дети! А я говорил! Говорил, а они мне: люди не тупые, они обучаемые. Конечно, обучаемые. Прометей! А почему не Карлсон?! Почему не этот… как вы его именуете… Спайдермен?!
- Дедушка, вам плохо?
- А как мне может быть хорошо, если вы стали тупые, - завопил старикашка, обвиняющее тыкая в мою сторону пальцем. – Я предупреждал, но кто меня будет слушать. Люди пошли духовным путем развития цивилизации и не надо вмешиваться. Аха, как же! Шли-шли и чуть не повымерли. Хорошо, пережили. Приспособились. Решили, пусть они развиваются в технократию. Уступим место новым богам. Вот она вам технократия – нате, любуйтесь! Я – Прометей! Докатились.
- Дедушка…
- А ты вообще молчи, жестокосердная, - гневно рявкнул старик. – Мир, значит, шатается. Альвы страдают. Вампы с голоду мрут пачками. Кругом хаос, разруха, печаль, а ей – хоть бы хны! Короче, последнее тебе китайское предупреждение!
Не по годам проворными пальцами старичок расстегнул нижние пуговицы пиджака и бежевой рубашки, задрал вверх одежду, мученически закатив при этом глаза. Ничего, кроме выпятившегося наружу пузика, я не увидела. Прежде, чем мне удалось ляпнуть первое пришедшее на ум – пивной животик – старик зашипел. Шипел он с минуту. Затем, разуверившись в моих интеллектуальных способностях, старичок плюхнулся в, возникшее из ниоткуда, кресло. Закинув ноги на подлокотник, он извлек из глубин пиджака портсигар, достал сигарету, щелкнул пальцами, извергая огонь, и закурил. После третьей глубокой затяжки, старик выпустил в воздух красивую струю дыма в виде рогатого шлема.
- Лодур, - скучающим тоном объявил старик.
- В смысле,- переспросила я.
- Мда, все сложнее, чем кажется изначально, - скривился старик. – Лодур мое имя. Бери и иди отсюда.
- Что брать?
- Имя, естественно. Скажешь воротам имя мое, и они тебя выпустят. Хорошо попросишь – проводят. Аудиенция окончена.
- А у нас была аудиенция, - нервно хихикнула я.
Почему-то мне совсем не хотелось уходить. Ни капельки. Как только я узнала имя старичка, мне резко расхотелось покидать жертвенник. Напротив, внутри меня нарастала и крепла убежденность, что мне категорически нельзя уходить. Это было сродни ощущению, как если бы я потеряла что-то крайне значимое или забыла нечто безумно важное.
- Не знаю, как у вас, милейшая, а у меня была, - спокойно пояснил мне Лодур. – Все, что я желал увидеть – увидел. Большее, меня не занимает.
Мне требовалось срочно сказать что-то умное. Сказать, спросить – не знаю. Нечто жизненно важное, куда более ценное, чем свобода, ускользало от меня вместе с дымом сигареты старика. Словно от тлеющего огонька между пальцами Лодура зависело много большее, чем просто жизнь или смерть.
- А можно сигарету, - влез мой язык.
На лице Лодура – с чего собственно я вообще решила, что передо мной все это время находился старик – мелькнула тень улыбки.
- Курить вредно. По поводу вашего восприятия чужого возраста не имею ни малейшего понятия.
- Седина сбила с толку, - присматриваясь к неподвижному лицу Лодура, извинилась я.
- Две тысячи лет до рождества Христова. Неудачный эксперимент с огнем.
Огонь. Лодур. Огонь. Лодур. Огонь. Лодур это ведь…
- Да, и Локи, и Лофт, и Локт, и множество менее распространенных среди людей имен, непременно начинающихся на «Л». У меня много имен и крайне мало времени, - выпуская очередную изящную струйку дыма, сообщил Лодур. – Задавайте вопросы, милейшая, пока я не потерял к вам интерес.
- Это ваш дом?
- Тюрьма. Все то, что вы видите здесь и по ту сторону есть не более чем тюрьма, - вежливо улыбаясь, ответил Лодур. – Моих, разумеется, сил дело.
- Как Алькатрас?
- Алькатрас? Абердиншир, Альдебаран, Алькатрас, - перебирал вслух названия Лодур. – Нет, хуже.
- Гуантанамо?
- Гарпии, Геркулес, Голубь, Гуантанамо. Нет, намного хуже.
- Что может быть хуже, чем самые страшные в мире тюрьмы, - искренне поразилась я.
- Исключая назойливую девочку, считающую, что у нее избирательная амнезия? Хуже тюрьмы, созданной человеком, может быть лишь…
-… тюрьма, созданная Богом, - закончила я за него.
- Вы начинаете улавливать суть, - сдержанно похвалил меня Лодур.
- А в чем разница?
- Дольше, тягостнее, больше ответственности. Ах да, совсем забыл, - рассеяно добавил мой собеседник, - заключение будет повторяться от возрождения к возрождению, и даже в теории нет шансов освободиться.
- Не понимаю.
- Милейшая, грядет Рогнарок и вместе с ним придет обновление мира. За обновлением мира, соответсвенно, последует возрождение пантеона древних богов, давно отошедших от мирских дел. Спиралевидная теория развития жизни Бута, может быть, слышали или читали?
- А почему…
- Отсутствие шансов на освобождение объясняется просто: вы же не хотите расстаться со своей коротенькой жизнью ради счастливого бессмертия других?
В голове моей роилась толпа вопросов и ответов, догадок и предположений. Они наскакивали друг на друга, сливались воедино, перекручивались, и я никак не могла собрать закипающий в мыслях хаос в один четкий вопрос.
- Милейшая, подите сюда, - позвал меня Лодур. – Да идите вы, кому говорят. Съем я вас что ли?!
Ноги дернулись вперед. Отмерили десяток метров до кресла, в котором вольготно развалилось древнее Божество, и застыли. Позади моментально образовалась каменная скамья, на которую я тут же упала.
- Никакой культуры поведения у современных людей, - извлекая из кармана брюк увесистый фолиант, сетовал Лодур. – Сейчас посмотрим, что у нас и как. А, ну вот. Милейшая, примите мои наиглубочайшие поздравления в связи с тем, что вы отныне – ключ.
- В смысле?
- В прямом, - безмятежно улыбаясь, заверил меня Лодур. – Вы есть ключ.
- А…
- Разумеется, существует замок. Неужели вы могли подумать, что я сделаю ключ и забуду сделать замок?! Нет, я бы мог, но к чему? Вы же и без моих подлостей отлично мир доводите.
Происходящее резко мне разонравилось. Надо было уходить, когда шанс давали! Не хочу я быть ключом. Вообще не хочу быть здесь. Лодур не Лодур, а лечиться мне пора – ясно, как светлый день.
- Самокритика, выше всяких похвал, - листая пожелтевшие страницы фолианта, вновь рассеянно похвалило меня Божество. – Вот, смотрите доказательную базу.
Фолиант метнулся мне под нос, обдавая густой смесью замшелости и сырости. Отодвинувшись от книги, я непонимающе уставилась на предложенную мне в качестве доказательства гравюру. На ней была изображена кучка людей – все в шлемах с рогами и подленько потирают руки.
- Это что?
- Как что, - изумился Лодур. – Это момент истины! Наглядная иллюстрация вероломного заговора с целью опорочить мое доброе и практически честное имя. Фактически сальное пятно на почти что девственно чистую репутацию!
- А я тут причем?
- Милейшая, вы меня пугаете, право слово. Присмотритесь: вон тот бородач. Да, да. Третий слева во втором ряду – ваш прямой прародитель. Пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра в сто тридцать седьмой степени пращур.
Вероятно, лицо мое свидетельствовало об удивление куда явственнее, чем мог бы выразиться онемевший язык. В пра-пра-пра и так далее в сто тридцать седьмой степени бородаче только борода определяла наличие мужского пола. Вид ничего не определял. Бородача, скорее всего, следовало считать гномом – крупным гномом! – но никак не представителем рода человеческого.
- Да вы, что, - всерьез разозлился Лодур. – С первого взгляда видно, что вам достались его глаза. Посмотрите на линию носа – один в один!
На мелкой гравюре не то, что линии носа и сходство в глазах не было видно, лица не имелось. Имелся одутловатый овал – видать, Пращур злоупотреблял и прилично! – на котором схематично обозначался рот, нос и глаза.
- А так, - засунув пальцы в гравюру и притянув поближе лицо багровеющего от злости бородача, уточнил Лодур. – Очевидное сходство.
- Это кто, - сдавленно пискнула я.
- Я же говорю, это ваш пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра в сто тридцать седьмой степени пращур - утомленно начал повторять Лодур. – Считайте его дальним прадедушкой по отцовской линии.
- По папе?
- Ну, не по маме же, - хихикнул Лодур. – Принимайте жестокую правду быстрее, у меня масса неотложных дел.
- Рейд по тюрьмам? - Буркнула я.
- Включительно.
- Ладно, допустим это мой прадедушка, - решив не перечить Божеству, согласилась я. – В чем фишка?
- Фишка, - презрительно скривившись, переспросил Лодур. – Ах, вы в этом смысле. Нет никакой фишки. Это ваш пращур и вы за него отдуваетесь.
- Я его даже не знаю!
- Милейшая, поверьте мне на слово, вам исключительно повезло, что вы не имеете честь быть близко знакомой с Свартом. Вспыльчивый, агрессивный, с узким кругозором и манией свершения подвигов.
- Подвигов?
- Ну да. Это, знаете ли, модно было в его время. Свершил подвиг – попал на страницы истории и мифологии. Каждый второй пытался стать или же втайне мечтал стать Героем.
- Героем?
- Да, как Беовульф, Сигурд, Хенги, - откровенничал Лодур. – Каждый дурак стремился найти чудовище и свершить подвиг, убив бедолагу. Скольких безвинно убиенных монстров в те времена поплатились жизнью за человеческую жажду славы. У нас даже экологическая катастрофа случилась. Пришлось составлять реестр, вносить туда всех выживших монстров и накладывать запрет на их истребление.
- Сочувствую.
- Не стоит, мы выкрутились, - отмахнулся Лодур. – Что ж, с частностями мы определились. Ступайте, дитя мое, домой и ни о чем не волнуйтесь: все случится в лучшем виде. Гарантирую.
- А о чем я должна волноваться, - напрягаясь, полюбопытствовала я.
- Проекцию помните? Вот она ваша судьбы. Мда, печальствено, но с судьбой не поспоришь. Ступайте, милейшая, и наиприятнейших вам благ.
- Стоп, - завопила я. – Меня что убьют?!
- Зачем так грубо, - надулся Лодур. – Лишат жизни путем приношения вас в жертву.
- Кому?
- Собственно говоря, если конкретизировать, то мне. Ничего личного, таковы правила игры…
Пальцы потянулись к горлу Лодура. Нет, я не думала о том, что делала. Мне просто дико хотелось стереть лицемерно скорбное выражение с наглой морды, сообщившей, что меня принесут ему в жертву. Кресло Божества мягко тронулось вперед и остановилось вне зоны достижения моих пальцев.
- Понимаю. Сочувствую. Местами соболезную, - попытался оправдаться Лодур. – Однако, претензии не ко мне, а к вашему пращуру. Он замутил глупый заговор…
- Какой нафиг заговор, - вклинилась я. - Я не хочу умирать.
- Что, значит, какой заговор?! Натуральный заговор с целью свержения меня на короткое время и упрочнения своего положения, - поспешно пустилось в объяснения Божество. – Сидел я, никого не трогал, мило улыбался, замышлял планы по приближению Рогнарока. А ваш пращур с альвами мне разрыв-траву подсыпали. Вы вообще понимаете, что для аллергика означает скурить разрыв-траву?! Меня неделю колбасило. Неделю, понимаете?! Ой, да что вы можете понять! Неделя полного отрыва, авторитеты по боку, вседозволенность и безнаказанность абсолютная. Вот вам и тюрьма. Да, некрасиво. А что я могу?! У меня аллергия на разрыв-траву, с меня взятки гладки.
Лицо Лодура дернулось и разделилось надвое. Затем на трое. Куча моложавых лиц Божества с белоснежными сединами запорхали вокруг меня. Если я что-то в себе понимаю – стремительно падаю в обморок. А кто бы на моем месте не потерял сознание? Божество всамделишное, алтарь жертвенника, где меня принесут в жертву, реалистичная проекция и двигающаяся земля. Слишком много для одной маленькой девочке, вроде меня.
Лица Лодура порхали перед глазами, его голос мягко струился в мои уши.
- Рад, очень рад, - гудел в трубку сотового Лодур.
- Всенепременно, - обеспокоенно посматривая в мою сторону, шептало Божество. - И ей передавай пламенный привет.
- Чего звоню? А тут у меня ключ сидит. Какие шутки?! Сам посмотри.
- Да. Конечно, поговорил. Старик, ты там вставь своим детишкам: нельзя же столько раз щелкать память человеческую. Ну, так опухоль мозга, как минимум.
- Ты мне старшего пришли, пусть забирает свой ключик. А что так? Ух ты, какой впечатлительный парень. Серьезно утопнуть собирается? Это как? А, в океане собственных слез. Романтик он у тебя! А я говорил тебе, ставь на ключик, она их всех так замаринует, что они сами стройными рядами впереди несогласных…
- Да жду, я жду.
- Естественно, потру ей память. Я ж не монстр какой. Не учи ученного! Будет лучше, чем до аудиенции…