24.07.2008.

Я сейчас в самолете. Лечу во Флориду к маме и Филу. На соседнем кресле храпит Джейкоб. Его храп настолько громкий, что не дает другим пассажирам заснуть.
Мужчина в очках со злостью разворачивает газету и пытается прочитать первую полосу. Другие пассажиры тоже не в восторге от сопения Джейка. Полная дама зло смотрит на меня, в то время как я с умилением гляжу на спящего Джейкоба. Огромный, но такой беззащитный, и спит как ангел, подперев голову рукой и причмокивая губами.
Дорогой дневник, тебе, конечно, интересно, почему я решила навестить маму. Честно, я и сама не знаю. Но после того случая на дне рождения Джейкоба я поняла, что мне необходимо как-то выбираться из болота, в котором я застряла. Мне захотелось сменить обстановку, стряхнуть с себя пыль и нафталин ушедших дней. А ближайшим местом, где я могла это осуществить, была Флорида. Мама никогда не позволит мне скучать. Уж такой она человек. С ней всегда весело, и я чувствую себя в ответе за неё. Знаю, должно быть наоборот, ведь я – дочь, а она – мать, но в моей жизни все перевернуто с ног на голову. Вообще, мне хотелось побыть в одиночестве, но Джейк никуда меня не отпускал одну. Как он сказал, со мной всегда должен быть кто-нибудь из стаи на случай, если объявятся Волтури.
Боялась ли я Волтури, сказать трудно. Я знала, что делают Волтури с нарушителями их священных законов, но меня страшило не это. Смерть для меня станет избавлением от страданий и боли, я боялась совершенно другого. Каллены. Ведь Волтури покарают и их. А я не хотела, чтобы они пострадали из-за моего выбора.
Но Джейк был непоколебим. Волтури по-прежнему были врагом номер один для стаи, поэтому он и поехал со мной на случай нападения. Я ему говорила, что он все равно ничего не сможет сделать один против могущественного клана царских вампиров, но Джейк настаивал, и мне пришлось согласиться.
Оставался ещё и Чарли, но он был только рад, что я решила навестить Рене, и просил передавать ей привет.
Поэтому сейчас я сижу в кресле самолета и пытаюсь успокоиться. Мне слишком памятна прошлая поездка во Флориду, но тогда я лежала в холодных объятиях Эдварда, и он напевал мне мою колыбельную на ушко. Теперь все не так, все изменилось.
Я лечу эконом классом, но не это главное. С Эдвардом я не чувствовала пустоты внутри, я была цельной. Теперь же моя жизнь стала пустой. Под мирное посапывание Джейка я пытаюсь понять, что же забрал с собой Эдвард из моей жизни, чего же мне так не хватает, почему я не могу дышать полной грудью. Но, очевидно, ответ на этот вопрос мне не найти.
Ладно, извини, дорогой дневник, скоро посадка. А мне ещё надо успеть растолкать Джейка, если я не хочу оставить его на борту авиалайнера.
…………………….
Сейчас уже вечер. Я сижу в доме матери. Мама любезно предложила мне комнату с видом на пляж на втором этаже, Джейк поселился в комнате для гостей на первом этаже, что было весьма кстати. Надеюсь, он воздержится от визитов ко мне, хотя бы в первые дни.

В аэропорту меня встречали мама и Фил. Маму я видела совсем недавно, а вот Фил изменился с момента моего отъезда, я бы сказала - возмужал. Теперь он совсем не похож на того мальчишку, который женился на моей не по годам безрассудной матери. Он был загорелым, его кожа была почти такого же цвета как у Джейка. Мама была красивой. Она все ещё светилась, когда Фил украдкой смотрел на нее, словно они были шаловливыми подростками.
Мама удивилась, увидев возле меня Джейка. Было нетрудно прочитать вопрос в её глазах. Я-то точно знала, кого она ожидала увидеть рядом со мной. Но по пути домой Рене молчала и не задала ни одного вопроса о моей личной жизни. А вот Фил и Джейк говорили без умолку. Кажется, они нашли общий язык: Джейк неплохо разбирался в устройстве машин, а у Фила были какие-то проблемы с автомобилем, поэтому заставить их замолчать было невозможно. К тому же, родители собирались покупать новую машину, а Джейк смог бы им помочь в этом деле.
Но я точно знала, что рано или поздно мне придется поговорить с мамой и не только потому, что ей было жутко интересно узнать, что же случилось - я видела, как пару раз по пути домой она прикусывала губу, дабы не сказать лишнего, но главная причина была в другом: мне нужен был дружеский совет, я хотела поделиться своей болью, поплакаться в жилетку. Мама всегда была моей лучшей подругой, я знала, что могу говорить с ней о чем угодно.
Поэтому я нисколько не удивилась, когда дверь моей комнаты отворилась, и зашла мама.
Я рассказала ей все, все, о чем могла говорить открыто. О таких вещах, как вампиры, оборотни, армия новорожденных вампиров, жаждущих моей смерти, Виктория, желающая отомстить мне, я благополучно умолчала. Это был не мой секрет, и я не могла поведать об этом даже собственной матери. С каждым моим словом Рене становилась все мрачнее, а когда я заговорила о нашем расставании с Эдвардом, она совсем скисла. Как мать, она меня жалела и сочувствовала, но как подруга, сказала мне следующее:
- Белла, моя милая девочка, это так печально. Но я бы хотела тебе сказать: Джейк, как я поняла, прекрасный молодой человек, но он не сможет сделать тебя счастливой. Он не тот, кого ты ищешь, милая. Вы с ним прекрасная пара, но ты несчастна. Ты будешь возражать. Да, ты улыбаешься, когда он смотрит на тебя, вы обнимаетесь и кажетесь счастливыми, но это не так. Ты несчастна. Твои губы растянуты в улыбке, но глаза… Глаза ведь зеркало души, они не обманут. А глаза у тебя печальные. В них мука, понимаешь. Ты пытаешься казаться счастливой, а твои глаза говорят об обратном. Они мертвые, неживые. Я не вижу в них тебя. Где же та Белла, которая уехала в Форкс полтора года назад, где та Белла, которая приезжала ко мне пару месяцев назад? Совсем недавно ты была такой счастливой. Я смотрела на тебя и радовалась. А теперь кого я вижу?! Бездушную куклу, которая пытается доказать всем, даже себе самой, что влюблена. Белла, я прошу тебя только об одном. Я много совершила ошибок в своей жизни, пытаясь всем что-то там доказать. Убежала из дому, когда мне было восемнадцать. А зачем? Просто чтобы доказать родителям, что я не ребенок, что я взрослая и могу сама принимать решения. Я шла и спотыкалась по жизни, спотыкалась о каждый камешек, лежащий на моем пути. Но все же судьба сжалилась надо мной, видимо, ей просто надоело смотреть на мои скитания. Я нашла Фила и обрела долгожданное счастье в его лице. Так вот, милая, я прошу тебя: никогда не лги самой себе. Ты можешь врать всем: мне, Чарли, друзьям, но только не себе. Эта ошибка очень дорого стоит, и ты можешь расплачиваться за неё всю жизнь, если не найдешь в себе сил признать это.
И ты меня не убедишь, Белла, мы не первый день знакомы. Ты страдаешь, тебе больно, но ты натянула маску веселья и пытаешься участвовать во всеобщем маскараде, стараешься влюбиться в Джейкоба, хотя твое сердце отдано другому. Ты споришь с судьбой, а она не любит таких упрямцев, как ты.
Я ничего не буду больше тебе говорить. Просто подумай об этом! Сможешь ли ты с этой болью прожить всю жизнь?! Всю жизнь, потому что боль никуда не денется, она всегда будет твоей спутницей. Сможешь ли ты вытерпеть все это?! Если да, то ты на верном пути. Дальше тебя ждут лишь горечь разочарования и бесцельно прожитые годы.
Это была самая длинная тирада, которую я когда-либо слышала от Рене. И хотя она многого обо мне не знала, это не помешало ей увидеть суть. Всего пара слов оброненных в аэропорту, и она увидела картину моей жизни. Это было очень похоже на мою маму, она всегда отличалась исключительной проницательностью.
Но больше всего меня поразила не проницательность матери, а её уверенность в том, что Эдвард – моя вторая половинка. Почему я в этом не уверена?! Почему я считаю, что моя судьба – это Джейкоб?! И её слова «бездушная кукла» задели за живое. Бездушный – так говорил о себе Эдвард, а теперь и я, по-видимому, осталась без души. «Кукла» - это она верно подметила. Именно кукла, живущая по заученному сценарию, даже не пытаясь изменить свою жизнь.
И было ещё одно: «Сможешь ли ты с этой болью прожить всю жизнь?». Это казалось невероятным. Прожить месяц без Эдварда стоило мне неимоверных усилий, а смогу ли я прожить год, пять лет, десять… Я надеялась только на то, что Джейкоб поможет мне его забыть, станет моей опорой и защитой, заставит моё сердце биться. Но этого не произошло за месяц. Нет! Я люблю Джейка! Люблю! Но эта не та любовь, про которую снимают фильмы и пишут в книгах, это не та любовь, за которую соглашаются отдать жизнь. Это братская любовь, любовь-дружба, любовь-привязанность, но я не чувствую страсть или желание принадлежать ему одному, нет огня в груди. Как будто заклеиваешь пустоты души бумагой, проходит время, бумага медленно отваливается, а дырки в душе всё равно остаются. И так раз за разом.
Смогу ли я посвятить всю свою жизнь Джейкобу?! Раньше я не задумывалась об этом. Теперь же эта идея казалась мне мучительной. Смогу ли я прожить без Эдварда, не слышать его мелодичного голоса, не видеть его грустные глаза и любимую кривоватую улыбку?! Хватит ли у меня сил на такую жертву?! Мне хотелось верить, что хватит, что я смогу, выдержу, я должна в это верить. Мы смогли прожить друг без друга восемь месяцев. Восемь безликих месяцев, которые практически убили нас обоих. Теперь же этот срок увеличился во много раз. Как и моя боль, которая не только не уходит, а становится всё больше и больше.

20.08.2008.
Вот почти целый месяц я у мамы. Все будто бы замечательно. Мама ни минуты не дает мне скучать, каждый день что-то новое. Вчера, например, мама вновь вспомнила свое увлечение фэн-шуем, в результате, мы пять часов переставляли мебель в доме. Закончилось все печально – исходя из древнекитайского учения, получалось, что зона знаний у нас находится в ванной комнате, а зона сердца - на кухне, поэтому Рене теперь твердо уверена, что нужно заняться перепланировкой всего дома. Надеюсь, Фил ее вразумит.
День мой расписан не то чтобы по минутам, но времени предаваться печали и унынию уже нет. Утром - бальные танцы для гиппопотама, то есть для меня. Как я танцую - лучше никому не видеть, но мама не оставила мне выбора, поэтому ни свет ни заря я тащусь в балетный класс. Плавание. Еще куда ни шло. Теннис. Одно это слово вызывает у Джейка бурю эмоций. Боже, никогда не думала, что буду так переживать из-за отсутствия Ньютона. Тот хотя бы спокойно относился к тому факту, что ракетке не место в моих руках, Джейк же считает, что нет ничего проще, чем отбить летящий к тебе шарик. С его прирожденной реакцией это плевое дело. Японский язык. Это что-то с чем-то. Не понимаю, зачем мама его учит и надеюсь, что скоро эта лабуда закончится. И последнее и самое ужасное – это акробатика. Мне даже тренера жалко, он же не виноват, что я уродилась такой неуклюжей.
Моя мама чем-то напоминает мне Элис – те же энергия, бьющая фонтаном, и желание изменить мой мир. Радует лишь то, что шопинг Рене не особо любит, вот Элис не упустила бы возможности протащить меня по всем магазинам штата, а у мамы отношение к шопингу пассивное.
Джейкоб по-прежнему не отпускает меня ни на шаг, все так же держится около меня, хорошо хоть спим в разных комнатах, а то бы я не выдержала эти тотальную слежку и контроль.
Жить мне стало чуточку легче. Нет, боль никуда не ушла, просто за всеми этими тренировками и заботами начинаешь забываться. Забываешь, что ты самый ужасный человек на Земле, который причинил столько боли окружающим, забываешь о своем разбитом сердце, о невыплаканных слезах и потерянной любви. Начинает казаться, что вот она - жизнь. Жизнь в кругу семьи, где тебя окружают только родные и любимые люди, где нет зла и предательства, где ты не одинок. Но эта иллюзия быстро покидает мое сознание, когда я вижу Джейкоба, когда я вижу его горящие глаза и чувствую жар его тела, или когда я вижу надпись «Элис» на экране моего мобильного. В такие моменты воспоминания всплывают на поверхность, и становится тяжело удержаться на плаву, а иногда и невозможно. Боль с новой силой накрывает тебя с головой, и ты уже не можешь сопротивляться, ты падаешь в бесконечную пропасть своих ошибок. В такие моменты мир разбивается на две огромные части: ты и все остальные. Я ухожу в себя и закрываюсь от окружающих, живу в своем маленьком мирке, построенном на берегу реки под названием: «Моя боль».

30.08.2008.
Сегодня я переехала в университетское общежитие. Моя комната на пятом этаже, в самом конце коридора. Обстановка тут, конечно, не гостиничная, но я и не отдыхать сюда приехала, а учиться. Кровать, тумба, стол, диван – все очень скромное, больше похожее на придорожные отели, чем на комнату современного студента.
На этаже много девушек с самых разных концов страны, большинство, конечно, местные, но есть и приезжие.
Например, моя соседка по комнате напротив из Небраски. Энни – это шикарная блондинка, с волосами цвета калифорнийского песка, голубыми глазами и лучезарной улыбкой. Она мне напомнила Розали, но характеры их слишком отличаются. Энн очень легкая, я бы даже сказала - поверхностная. Она мне сказала по секрету, что все ее романы заканчивались на второй неделе, что, впрочем, и неудивительно, уж слишком Энн непостоянная. Любит шопинг, дорогие магазины и богатых мальчиков, готовых оплачивать энные суммы ее счетов. Верит в любовь с первого взгляда, но, опять же, сроком на две недели. Когда ей было лет десять, ее родители развелись, поэтому воспитанием Энни занималась мать, которая днями и ночами пропадала на работе, чтобы обеспечить дочь всем необходимым. Но Энни совсем не испытывает уважения к матери, к ее стремлению дать дочери хорошее образование и обеспечить достойное будущее. Деньги у нее заканчиваются быстро, учитывая ее образ жизни: дискотеки, гулянки и другие развлечения. Ее рассказы больше походили на приключения в стране мужчин. Инструктора по фитнесу и плаванию, учителя и лаборанты, просто знакомые из клуба – обо всех них она могла рассказывать часами. Но если это затрагивало тему интимных отношений, то тут от нее слышались охи и ахи.
- Он был такой… такой… такой… самый лучший! – так она говорила почти про каждого, побывавшего в ее постели. Впрочем, были и исключения, и тогда она посыпала ругательствами голову такого «слабенького» кавалера.
Соседка справа, Линдси, была совсем другой. До своего совершеннолетия она воспитывалась в детском доме. Она была покладистой и спокойной, мне было ее очень жаль. Такой замечательный человек и столько перенес. Линдси рассказывала о том ужасе, который пережила, как ее дразнили в школе, как показывали пальцем на улице. Как беспочвенно обвиняли и унижали. Именно с ней я начинала понимать, что значит быть одной. Быть одиночкой. Я видела, как некоторые особо важные персоны, вроде Энни, шарахаются от нее как от чумы или прокаженной только потому, что у нее были всего пара футболок и одни джинсы, не было навороченного мобильника и машины. Она немного заикалась, когда волновалась, поэтому от нее отшатывались в коридоре, ее дверь обходили стороной. Видимо, боялись заразиться.
Но меня непонятным образом тянуло к этой девушке. С ней я чувствовала душевное родство, ей можно было доверить секрет и быть уверенной, что он будет сохранен, и об этом не будет болтать вся общага, чего нельзя было сказать об Энни. Линдси была невероятно скромной и скованной, но я всей душой прикипела к этой девушке, хотя познакомилась с ней пару часов назад.
Еще одна моя соседка, Дженни, приехала из Мичигана. Это была слегка полноватая девушка невысокого роста с короткими волосами. Ее родители - профессиональные спортсмены: отец – баскетболист, а мать – пловчиха. Но поняв, что их дочери не светит спортивная карьера, они ее не трогали, можно сказать, забыли про нее, и она, фактически, жила своей жизнью. А вот брат Дженни тренировался под руководством отца, за что и был любим и обласкан родителями. Ну а она, как нелюбимая дочь, была всегда на периферии, поэтому, после окончания средней школы, и уехала куда подальше. Так Дженни и оказалась в Сиэтле.
Все это я узнала из их разговоров на девичнике, который мы устроили ночью после приезда. Девчонки много выпили, поэтому их и потянуло на разговоры о жизни и не только. Но на их собрании мне было одиноко. Они обсуждали парней, прически, магазины, фильмы – но меня это совсем не интересовало. По отдельности каждая из них была особенной, но все вместе они не представляли для меня никакого интереса. Только шумная толпа пьяных девушек, жаждущих отомстить парням за нанесенные обиды, и больше ничего.
Я снова оказалась на шумном празднике жизни, где была лишней, сломанной куклой, которую отнесут на чердак и оставят покрываться пылью, а не положат в чулок на Рождество.
Девушки пытались выведать у меня подробности моей личной жизни. Я молчала, сказала лишь, что очень любила одного молодого человека (и немолодого вампира по совместительству), а потом сама разрушила наши отношения, предав его и выбрав другого, за что и страдаю. После моей пламенной речи, навеянной бокалом шампанского, все как одна стали уверять меня, что все мужики сволочи, но мне оставалось лишь улыбнуться, зная, что такого идеального во всех смыслах мужчину они вряд ли встретят в своей жизни, а вот мне выпало такое счастье, но я сама, своими собственными руками его уничтожила. Конечно, у меня остался Джейк, но он был чем-то вроде утешительного приза. Такого, который выигрываешь в лотерею, вроде чайника или утюга, не сумев сорвать Джек-пот. Мой поступок был сродни тому, что я отказалась от такого джек-пота и решила довольствоваться одним лишь небольшим призом.
И что ты думаешь об этом, дорогой дневник?! Думаешь, я - дура?! Тогда ты прав, потому что я - идиотка, каких свет не видывал. Вот только от осознания собственной глупости легче не становится.
Все эти девушки мечтали об идеальных парнях: мускулистых блондинах, жгучих брюнетах, в общем, о настоящих красавцах. Но эти красавцы еще и должны были быть галантными, нежными, красивыми, обходительными, страстными, сексуальными и, что самое главное, щедрыми. Так вот, я знала того, кто идеально подходит под это определение, знала и любила. Хотя, почему любила? Я и сейчас его люблю. Но слишком уж он был идеальным для такого несовершенства, как я. И когда-нибудь, он встретит вот такую девушку, как мои новые знакомые, и она будет его ценить и любить, раз я не смогла.