- Прошу прощения, профессор Баннер, я прекрасно сознаю, что своим навязчивым визитом отнимаю у вас столь драгоценные минуты. Однако не могли бы вы, безусловно, ежели у вас сие не вызовет никаких весомых затруднений, не то, чтобы, в плане выбора слова, за коим дело не постоит. Без сомнений. То есть, вы понимаете, мой вопрос не из ряда фаустовских, вроде «зачем» и так далее... Простите, простите за несообразность моих слов. Сегодня я очень плохая. Прошу, простите. Несобранна... Все это так неожиданно. Но, я смею лишь продолжать извиняться за такую поистине непредумышленную наглость, как появление в дверях вашего кабинета без приглашения, а также за столь бездарную словесную диаспору.
Девушка на мгновение запнулась, выбирая очередную порцию насмешливых пантомим. Унизить в открытую - слишком просто. Ей следовало сделать это как можно тактичнее.
Сам профессор до сих пор не поднял взгляда от бумаг, которые были подвержены по его инициативе тщательному исследованию уже несколько часов кряду. Однако, по способу, беспорядочному, неразборчивому, методу изложения, он с легкостью догадался о происхождении студентки. Он, как сейчас, помнил мать этой девочки, в свое время окончившую Принстон настолько… безупречно хорошо, что большинству с трудом верилось в реальное существование такого безапелляционного молодого великолепного кандидата философских наук. Рене... Властолюбивая, сияющая, надменная, беспрекословно восхваляемая, непотопляемая, пражская женщина-легенда. Но что за побочный продукт теперь, осунувшись, явился к сему профессору с невиданной целью? Разве походила эта девочка, израненный лебедь, хоть немногим на ранее упомянутую особу? Не сказать, чтобы юная Изабелла олицетворяла собой привокзальную подделку, или даже не совсем удачную переплавленную копию, нет, точнее блеклую расплывчатую тень, невинную и молчаливую, растворяющуюся в утреннем тумане, неуловимом, как фейерверки ее идей.
Мистер Баннер давно со стороны наблюдал за проблесками, слабыми, невнятными как она сама, ее таланта. Неопределенность. Девочка - сомнение. Читая ее эссе, очерки на вольные темы, он всюду наблюдал одну сплошную абсурдную неуверенность.
Только памяти ради славы ее матери, не самый остроумный, и еще менее уважаемый профессор кафедры английской классической литературы посмотрел на юную мадемуазель Хейл. Девушка, так и не решившись преодолеть порога, скромно выглядывала из-за двери. Очень маленькая, одетая в несколько бесформенную одежду из легких парящих материалов бежевых оттенков, она казалась разбитой и сконфуженной. Опять же, если бы не ее фамилия, он бы мог допустить долю жалости по отношению к ней.
Если бы не ее фамилия - своеобразная инфанта графства Корнуолл.
Однако подобные низкосортные слова были неприменимы в отношении Принстонских подопечных. Месье Баннера вполне устраивало два часа классики проторенессанса, с упором на Алигьери по вторникам, и он не собирался утруждать себя мысленными заботами о червивых плодах со златых деревьев.
Девушка продолжала теребить свои растрепанные шоколадные локоны, да, то и дело нервно прятать руки в карманах, вынимая их лишь за тем, чтобы оттянуть края кофты чуть ниже. При этом она часто моргала и сбивчиво дышала. Тому была причина.
Во-первых, она вполне справедливо не считала сего профессора тем индивидуумом, ради которого должна была терпеть столь неслыханное неудобство, как задержка в стенах изрядно надоевшего колледжа. Во-вторых, особенности мысленных процессов, протекавших в его пустой голове, казались Изабелле до безобразия тривиальными, что, поневоле, походило на чистосердечное самоуничижение, ибо девушка, мягко говоря, не отдавала предпочтение навеянному окружающими образу себя, как крайне потерянной студентки, которая просто не может не произносить такое тривиальное слово, как «тривиально», применительно ко всей жизни в целом. Не то, чтобы, никто из сокурсников не решался посмотреть на нее косо, или пустить какой-нибудь пошлый слух. Однако лишний раз в беседы с ней никто особенно не набивался.
Тривиально. Тривиально. Все, как узор, так и позолота обоев с изображениями геральдических лилий, вычурность мраморных бюстов, раздражающий свет от огромной хрустальной люстры в стиле барокко, занимавшей добрую половину потолка, наполированное до блеска дерево паркета, даже пыль на латунных подсвечниках, словом - все. Тривиален этот убогий старый человек. Критик. Тривиальна она. Ибо вынуждена находится в этом складе людской напыщенной тривиальности. Тривиальности, от которой богатенькие наследники морщили свои отшлифованные носики, в свою очередь, гордясь своей изысканной фамильной мимикой, с неповторимыми нотками сонливости. Все, как один.
Тех, кто рисовал на полях, обычно держали в музыкальных комнатах. Изабелла там так и ни разу не появилась. По совету Джаспера Орельена Хейла.
Его просто забавляло играть с ней. С его маленьким доверчивым Бельчонком.
Что ж, таким вот образом, сомнительная причина тому была. Однако теперь нужна ли она? Из двух, последнее девушку интриговало боле. Что означает, их ограниченные заботы, по сути, постоянно крутились вокруг одного и того же – как, в этих самых мыслях, выгодно, под стать грандиозным предкам, выделить себя от остальной массы обыкновенной черни, имея ввиду психопатов, предпочитавших бейсбол гребле.
Изабелла чуть было не попалась в эту ловушку. Однако сим пасмурным осенним днем, она не позволила златым вратам закрыться за ее спиной, оградив от столь желанного и запретного мира страждущих страстей. Приземленной, дышащей сигаретным дымом галактики, полной неприкрытых чувств и бурлящих эмоций, спадов и взлетов. Вселенной, что в мгновение может разлететься на тысячу осколков от одного ранящего слова; то и дело выскальзывающей из рук, неуловимой и далекой, но в тоже время, твоей, целиком и полностью, родной и неотделимой.
Единственное, что сдерживало Беллу - слова брата. Однажды, в одном из редких кратких телефонных разговоров, он обмолвился, якобы на втором курсе профессор (как он его называл: ленивый знаток своего двуличия, не копнувший дальше Андерсена) порадовал его своими снисходительными, местам занимательными мыслями в отношении Эсхила. Надежда на лучшее - молчание. Белла держала себя в руках лишь для того, чтобы услышать, наконец, нечто дельное от сего жалкого академического прецедента.
Опять же, ее драгоценный братец врал. Великолепно. Разве можно было верить парню, который осмеливался носить не серебряную фляжку с собственной монограммой, а чертовски раритетную безделушку с лондонского блошиного рынка Портобелло, с инициалами единственного и неповторимого JD? Баннер безнадежен.
Сейчас же, девушка медленно увядала в пародии на реальный мир без масок, выспреннем карнавале том, который с успехом веками обходился как без грез, так и без искренних слез.
Она просто устала от этого эпицентра лицемерия и пустого крикливого хвастовства, где дружба являлась лишь условной подоплекой и была навеяна по настоятельной рекомендации вышестоящей инстанции - родителей, которым было выгодно для предстоящей крайне важной сделки приятельское общение их горячо обожаемых чад.
Однако если в каком-то там Болдуин-Уоллес предпочитали «Донателлу», то здесь - несомненно «Баленсиага».
И больше тут не о чем говорить. Белла (как всегда - такой уж особенной упрямой идиоткой она была) слишком драматизировала. Все могло быть много хуже.
Так или иначе, Изабелла терпела лишь для самоудовлетворения. Ребенок жаждал непредсказуемости. Главным образом, двумя этими критериями, она и оправдывала свое местонахождение на протоптанных самыми драгоценными ступнями человечества Принстонских газонах.
- Профессор, - тихонько продолжила Изабелла, напряженно выдохнув, так как, казалось, предыдущие несколько минут не дышала вовсе, - не могли бы вы объяснить, какими именно доводами руководствовались при оценивании моего последнего эссе по Симониду? То есть, я прекрасно сознаю, что вы бы отдали предпочтение до чрезвычайности трагичному, возведенному в культ, таинственному прошлому Беатриче…
Тем не менее, договорить девушке не позволили, ибо она, видимо, исчерпала лимит слов, которые профессор мог переварить за один раз:
- Что конкретно вас интересует? – без удовольствия, более того, с показным отсутствием внимания вымолвил он. – Мисс Хейл, и на сей раз, постарайтесь, я вас умоляю, уложиться в одно предложение. Ибо, я искренне не понимаю, какие, даже у вас, могут быть претензии в отношении высшего балла. Поверьте, исключительно ради вашей персоны не станут вводить новую систему оценивания.
- Собственно, в нем-то, балле, вся и проблема. Я не считаю, что мое эссе достойно столь высокой оценки, - гордо отчеканила Изабелла, прекрасно сознавая, что на данный момент боле не намеревалась смиренно преклоняться пред данной, несомненно, мерзкой иллюзией объективности.
Оценка завышена. Факт.
Нельзя с уверенностью восклицать, мол, Белла специально испортила свою работу, изначально поверхностным отношением к ней. Просто, это ее сочинение разительно отличалось от предыдущих не в лучшую сторону. И сейчас, получив за столь слабый материал, высшую отметку, наравне с остальными, она неизбежно почувствовала несправедливость. Словно ее труды вовсе оставались непрочитанными. Будто, ей на автомате проставляли этот проклятый пятизвездочный балл.
- Мисс. Я разительно не понимаю причины ваших претензий, - холодно с уязвленным видом отчеканил профессор, поражаясь наглости этой девочки. – Так или иначе, незачем было беспокоить меня по подобным пустякам. В том или ином случае, я прошу вас, кем бы вы ни являлись, воспользоваться бланкам для записи на консультацию. Как это делают все остальные студенты с не менее звучными фамилиями. На этом все. Я вас больше не задерживаю.
Наконец, все прояснилось. Хейл, пускай она даже в лепешку расшибется, не оценят ниже, нежели «превосходно». Потому что ее мамочку практически боготворили в академических кругах, потому что красоте и таланту Рене Коммелен Хейл, в девичестве Суон, восхищалось и преклонялось все чертово высшее европейское общество интеллектуалов, потому что ее муж был одним из самых богатейших титулованных очаровательных красавцев на всем белом свете, и, наконец, потому что их сын был до умопомрачения гениальным актером, художником, скульптором, поэтом и даже, что б его, проклятым музыкантом современности. Совершенная, безукоризненная семья, в которой все без исключения «почтительно интересовались», а не «спрашивали».
Не забывающая о благотворительности. Аминь.
И лишь маленький запутавшийся Гадкий утенок по имени Изабелла портила эту идеальную картину.
Тем не менее, девушка скучала по дому. Нет, не по практически коронованным близким, с пожизненным статусом «в отъезде», а по дорогим сердцу и родным вольной душе местам – призракам ее детства. Там, в роскошных далиевых садах на задворках именного поместья, она всегда чувствовала себя причастной к чему-то невыразимо-прекрасному, кристально-чистому, изысканному и неповторимому. Особенно разлука резала сердце сейчас, когда в живописных английских предместьях воспевали последнюю колыбель уходящей осени свободные птицы, и подлинное золото устилало сырую плодовитую землю, а нагие кроны, будто только что сотворенные кистью живописца, исчерчивали небесную длань мастерски хрупкими нитями. Белле необходимо было вновь обрести себя. И сделать это она могла именно там, где впервые открыла свой талант, где впервые ощутила свое призвание.
Итак, первым, что сделала сия растерянная от собственной смелости юная леди, после того, как громко и отчетливо послала профессора ко всем чертям, так это на скорую руку упаковала чемодан, после забронировала билет на поезд, и определенно точно распрощалась со всеми могильными плитами Принстонского университета.
Уже в поезде, стоя у открытого окна, роясь в сумочке в поисках спасительных сигарет, она решилась на последний звонок одному, в самом деле, безразличному ей человеку.
Его звали Юджин Фулфорд - один из тех богатеньких мальчиков, из-за собственного честолюбия, отхвативших Йельскую стипендию, быть может, чей-то счастливый билет в лучшую жизнь. Баловень судьбы, не игрок, но отличный помощник рядового профессора, чье имя в престижном списке участника одного из Тайных обществ было выведено чистым серебром на старом пергаменте еще до рождения. Полнейший придурок, без зазрения совести носивший черные начищенные до блеска классические туфли вместе со старательно вытертыми на коленях темно-синими джинсами «Дольче». Стандартный проходной вариант. Хорошая память, благородная наследственность, доступ к счету в банке к двадцати пяти годам, пара головокружительных таблеток на закрытых вечеринках - удел его успеха. Словом, слабак, трус, и просто скучный маменькин сынок. «Груша» для Золотых мальчиков...
Встречаться с ним некоторое время ее попросил отец. Она поленилась поинтересоваться, какого черта. Антракт.
Все же, он не врал ей, не делал больно, не предавал. Поэтому, выкурив вторую сигарету, подумав, после, еще с добрых полчаса, Белла решила, что парень, однажды написавший за нее работу по ненавистному ей Гоббсу, был достоин слов, хотя бы издали напоминавших правду.
- Ало? Что… ах, это автоответчик… Прости. То есть привет. Я не знаю, нужно ли здороваться с автоответчиком… не могу никак привыкнуть ко всему этому чудному современному интерактивному общению. Наверное, будешь смеяться надо мной. На всякий случай, еще раз здравствуй, Юджин. Не буду долго тянуть со вступлениями. Хотя ты их и любишь. Ведь, да-да, знаю, ты не из тех, чертовых модернистов, да? Ну, слабоумных поклонников изломанного текса. Я права? Ты довольно щепетилен в этом отношении… ну да ладно. Зачем, собственно, я позвонила? Хотела сказать, то, что всегда непросто произнести. Я возвращаюсь домой. Уже в поезде, поэтому, прости. Для меня самой это крайне неожиданно. Дело в том, что ты, ты слишком далеко… я не знаю, где ты, или, где я. Достаточно только представить. Допустим, то есть ты стоишь, тут, весь в такой напускной неудовлетворенности моим решением. Но понимаешь, я читала, что в подобных случаях необходимо расстраиваться. Так, чтобы почувствовать этот упадок чувств, чтобы сердце кольнуло, ну, или что-то вроде того… а ты пытаешься показать окружающим это. Не пойми меня не правильно: ты выглядишь хорошо, статно, все, как доктор прописал. Расстроенный романист, черт возьми. Извини за это. Говорю же, не понимаю, какую ерунду несу. Причем с самого утра. Чертов Баннер. Ты плохой актер. И прости меня за это. Моя вина. Во всем, лишь моя. Я не знаю, я больна. И ты сейчас спишешь все на переутомление. И я это знаю. Я буквально вижу, как твой рот открывается, чтобы пожалеть меня своей ложью. Я вижу, как глаза загораются, чтобы успокоить меня всякой чепухой, пока люди не стали оборачиваться в нашу сторону негодующе. Ради твоего же блага, нам не стоит больше общаться. Я не принесу тебе никакой выгоды. Но я знаю, ты хорошо ко мне относишься. Ведь, ты ради меня все это время благородно закрывал глаза на ошибки в моих письмах. Поэтому спасибо, это было сильно и смело. Но мне нужно что-то большее… Не спрашивай, я не знаю, что именно, и как это выглядит, и где находится, и бывает ли вообще. Но здесь… все это твое. Не мое. Ты хороший студент, которому пора бы уже готовится в чертов Аспен. Или еще в какое-нибудь более напыщенное лежбище. Я… я трусиха. Говорю с автоответчиком. Но пойми, если ты начнешь отвечать, иначе говоря, убеждать в обратном, я не смогу даже попытаться объяснить причину, которую ты будешь требовать, а в результате придумаешь сам, после чего сочтешь несущественной. Все, как в чертовых диалогах Платона. Но где там диалог, черт, не просто диалог, а самый настоящий Диалог? Где? Поддакивания, да не терпящая оспаривания псевдоистина первой инстанции. Мрак. Я… я не понимаю, чем все восхищаются. Я понимаю, что из всего этого проклятого болота необъяснимых высокомерных интеллектуальных высказываний достойно внимания, но Восхищение?.. Дружок, либо вы что-то путаете, либо я окончательно сошла с ума. А впрочем, довольно. Я же предупреждала, сегодня я не в себе. Совсем обезумела. Нужно быть спокойнее, где та сдержанность, манерность? Совсем распустилась. Теперь, сейчас-то ты понимаешь, я вовсе не та Изабелла, которую ты видишь подле себя. Мне нужно вернуться домой. Это все, что я знаю. И пожалуйста, удали это сообщение. Наверное, ты все же его прослушал, хотя не уверена, что до конца. Но если все-таки ты слышишь, то удали его. И… не говори, пожалуйста, ничего моему брату. Нет, нет, причины никакой особенно не имеется. Просто, не говори. Спасибо тебе… Я понимаю, что отчасти унижаю тебя всем этим Вздором чистой воды. Я… не знаю, что еще можно добавить. Забудь.

---

Имение Хейлов предусмотрительно находилось за пределами ландшафтов графства Корнуолл. Дабы даже земля, на которой был выстроен замок, принадлежала целиком и полностью управляющей династии. Уединенное и сокрытое среди густых лесов утонченное, словно хлопчатобумажное, поместье, искусное каменное изваяние, как будто спроектированное рукой одного из эллинских Творцов, с десятками тоненьких дорожек-ручейков, не более метра в ширину, выложенных черным мрамором, половина из которых вели непременно к самому восьмиэтажному строению, в то время как остальные в образцово-показательный сад, экстравагантность и исконно французский минимализм которого представляли собою главною, если не единственную, особенность для глаз определенно искушенных. Большинство территории занимали коротко постриженные лужайки, на которых, словно на шахматной доске, возвышались различных форм кустарники (не что иное, как грандиозное произведение искусства, достойно подчеркивающее общий античный антураж), обрамляющие изящные фонтаны, рядом с которыми стояли низенькие скамьи из белого дуба. Огромный бассейн был скрыт в стенах замка, не захламляя собой площадь, отведенную специально под цветение полей, усеянных многочисленными розами, где преобладали, по велению Рене, именно белые. Но поистине главным достоянием пышного сада считались цветы азалии, символизирующие неподкупную грацию, преисполненную трагизма эфемерность и преходящность всего сущего. Прекрасная азалия, по легендам, утонченный цветок, вырастающий из кровавых слез, пролитых мальчиком, превращенным жестокой мачехой в попугая.
Однако вторая часть огромной территории, отведенной под сад, была разительно иной – именно она и приводила прекрасную Изабеллу в неописуемый восторг своей неподкупной непредвзятой естественностью: непритворный лес, где буквально каждых лепесток благоухал свободой и волей, где солнечные лучики чуть слышно просачивались сквозь ветви и избрано касались свежей земли, где даже ветер был без прикрас предельно ласков.
Столь лелеемая расщедрившимися чувствами Изабеллы домашняя обстановка, дышала свежей, такой светлой, право весенней, однако осенней стариной, заполнявшей каждую свободную пору; упивалась ею до такой степени, что дерево уже не выносило настолько жестокого разрастающегося час от часу напора гордости, отчего полы, как и потолки замка, подозрительно поскрипывали, время от времени, будто таким образом жаловались друг другу на безразличие субтильных хозяев к их чахлому второстепенному состоянию.
По полям, возносившимся над поруганной отсутствием внимания мглой, носились вольные жеребцы (хотя в вопросах воли ценителей осталось не так уж и много, потому первичное суждение столь же спорно, сколь и желанно), задорно гоняя ласточек, словно бабочек, неизменно и неуклонно (как раз таки на данном примере актуальность дееспособности воли сводится к четко прорисованному нулю) порхающих под облаками. На пастбище расхаживали породистые рысаки: они бродили кругами по вольеру, наслаждаясь своим положением в рамках допустимого приличия, исподлобья взирая друг на друга, жеманные и отстраненные, как и их наездники. Словно устаревшие программы, заржавелые механизмы, бродили они по начертанным формулам, закованные в цепи безжалостного прогресса.
Сам же лес будто бы сторонился усовершенствованного южного крыла поместья, чаща негодовала, хищники свирепствовали, разумеется, еженедельные людские увеселения надламывали авторитет его невозмутимости, признанной эталоном сдержанности. В этот замок частенько водили туристов, но помимо этого, в нем не редко проходили разнообразные светские рауты. Все остальное время, по большей части, он пустовал. Не считая бесчисленного количества садовников, поваров, горничных, гувернанток и остального персонала.
На гребне волны покоилось в безмятежности и сокровенном честолюбии непритворное выдержанное благородство, будто сама его идея снизошла на поле первенства догматичной мысли о метафизичности бытия. Сам ландшафт ставил себя превыше графских магистралей.
Что, в самом деле, примечательно – так это шалое чудачество местных жителей, в особенности, чуткая безоговорочная привязанность каждого к местной растительности. Все без исключения были убеждены в том, что покуда природа все еще продолжала воспроизводить некогда само собой разумеющееся дыхание (пускай это и приносило теперь одно лишь страдание, вызванное надругательством над закономерным конечным увяданием), их распутный полуостров Лизард по прежнему по большей мере являлся частью воды. Помимо места обитания четы Хейлов, туристов так же привлекал знаменитый маяк, которого, к слову, Белла с детства побаивалась и старалась держаться от него как можно дальше, ибо была наслышана о множестве кораблекрушений в здешних местах, и почему-то ей казалось, что этот маяк был по большей части виновен в трагедиях.
Домой девушка прибыла с наступлением сумерек. Она так и не смогла дозвониться ни до кого из родных, поэтому, не ожидала теплого приема.
Горничная поприветствовала девушку, рассказав, что ее отец приехал пару дней назад. О местоположении Рене никто, естественно, не знал. Как обычно.
Большинство комнат были закрыты, мебель завешана белыми скатертями. Все-таки пару раз на пути Беллы встретились пара свечей, зажженных в многочисленных коридорах, походящих на единый живой лабиринт.
Около десяти часов вечера она попросила подать на стол. Столовая представляла собой огромное помещение с люстрами, устрашающих габаритов, нависавших над столом на шестьдесят мест подобно каким-то комкам хрустали так, точно казалось, еще немного, и потолок бы не выдержал такого веса. Неторопливо чуть поскрипывая, играла пластинка с Julie London, которая все же не могла заглушить болтовни прислуг из соседней кухни:
- Однажды, жили в нашем озерном замке три юных виконтессы, - заговорщическим тоном пролепетала какая-то девушка, а так как Изабелле в данный момент больше нечем было себя занять, пригубив вина, закурив самокрутку, забросив ноги на стол, она получше прислушалась к тихому, но неумолкающему голосу наверняка какой-нибудь очередной безымянной дочери горничной.
- Лица их были всегда скрыты за масками, а хрупкая изнеженная красота была доступна лишь осыпающимся по ветру зеркалам. В день восемнадцатого дня рождения одна из сестер пожелала покинуть замкнутые именные владения. Двух других непременно раздосадовали подобные вольности младшей. Прознали гарпии о дерзких промыслах принцессы довольно-таки быстро. Той же ночью, не мешкая, затянули на тонкой шейке спящей девушки петлю, завязали другой конец веревки за ножку кровати и столкнули ангела в окно. На разящем зимнем морозе шейка девушки переломилась, и даже вздох не успел слететь с ее губ. Позже говорили, мол, с зарей ангел распустил черные крылья, и развязался узел у нее на шее, да воспарила она к радуге, что скрывали облака. И если вам, миледи, интересно знать мое мнение, то выскажу предположение, что эта присказка вовсе не о неисполненном отмщении, как и не о милостивом прощении. Эта история пришлась бы по вкусу нашей хозяйке, ибо она о том, что в итоге каждый получает то, чего достоин. В данном случае, думаю, дело было за малым для гарпий, но решающем для ангела – в свободе.
- Все это полная ерунда, Анник, ты уж прости, - перебила горе-рассказчицу какая-то иная особа неприятным низким голосом. После чего на кухне разгорелся нешуточный спор, свидетелем которого Белла точно не собиралась выступать. Ко всему прочему, девушку недурно смутила рассказанная легенда...
Так и не сумев оправдать собственные действия, Белла схватила первую попавшуюся книгу с одного из запыленных стеллажей, не укрытых белоснежной матерей, которую вовсе не собиралась читать, далее накинула на плечи какой-то старый меховой платок, сиротливо брошенный в антикварном кресле, и выбежала на улицу.
Пребывая в состоянии крайней задумчивости, Белла направилась прямо к садам, туда, где влажный воздух грузно нависал над изуродованными мхом земляными покровами. Сейчас же это живое существо – сад, затаил дыхание в предвкушении первого снегопада. Пока же в глуши сияли лишь туманы. Белла давно перестала прислушиваться к нашептыванию деревьев. Девушка вглядывалась в зияющую обреченность, но тени в ответ сгущали все сильнее. Дорога ясности была успешно преграждена. Лишь одичавшие сосны помнили о печальном пламени в вечности потухших фонарей. Старый металл тлел, словно костры, кои сгорали на болотах, заманивая путников обманчивым светом – подтверждение того, что и тьме порой стоит отдавать предпочтение.
Белла аккуратно ступала в полутьме по направлению к теплице – небольшой стеклянной пристройке, посередине которой располагалась огромная покрытая золотой пыльцой винтовая лестница, рядом с которой тянулась к крыше одинокая мелия иранская. Вновь оказаться в теплом помещении было несказанно приятно. Девушка довольно быстро нашла старый латунный подсвечник, тем самым, позволяя тонкому пламени осветить витающую кругом пустоту. Пошел дождь. Ее окружала темнота. Стекла мгновенно запотели. В помещении было очень душно. Медленно спускаясь по шаткой лестнице, в один момент девушка чуть было не выронила подсвечник, когда столкнулась со своим отражением в стекле. Не успела она справиться с собственным страхом, как вдруг тишину прорезал дикий вопль.
Как, черт побери, кто-то мог кричать в этой проклятой теплице? Обычно, к ней вообще никто не подходил осенью. На зиму помещение и вовсе закрывали.
Пройдя глубже, сквозь грядки плюща и еще каких-то растений, опознать которых в темноте ей было довольно-таки не просто, да и цель на данный момент заключалась вовсе не в этом, Белла, наконец, увидела вдали слабый отблеск обманчиво-теплого света.
Возможно, там был ее отец? Поскольку до этого момента девушка с ним так и не встретилась, хотя, скорее всего он работал в одном из дальних северных кабинетов, а потратить на поиски половину ночи Белла не желала. По мере приближения, до нее начали доноситься весьма странные звуки. Будто скулило раненое животное...
Темнота по-прежнему окружала со всех сторон. Руки вспотели, глаза слезились. Все менее уверенней, одна двигалась далее. Теперь, подходя ближе, она уже четко различала всхлипы, причем определенно человеческие.
«Нет, пожалуйста, хватит!» - раздалось из отдаленного помещения, выстроенного из матового стекла, покрытия, не позволяющего четко рассмотреть деталей происходящего внутри. Однако очертания - вполне реально.
Белла поставила свой подсвечник на пол, а дальше пошла на свет, стараясь ступать как можно тише. Что-то неуклонно тянуло ее назад... Девушке приходилось идти со стиснутыми зубами, обхватив себя руками в защитном жесте. Но какая опасность могла грозить ей в собственном доме? Наверняка, чертов садовник смотрел какой-то прекрасно озвученный фильм ужасов. Благодаря Элис, Белла знала, как хорош был Голливуд в своем деле. Однако чувство тревоги не покидало ее. На подсознательном уровне, она хотела закрыть глаза и броситься напропалую от этого гнилого света.
Но вот она приблизилась достаточно, чтобы рассмотреть то, что происходило в этом крошечном укромном помещении теплицы. Увиденное, повергло ее в ужас, мгновенно сменившийся шоком, а после желанием закричать, поддавшись панике. Белла приложила ладонь ко рту, чтобы не сорваться. Сейчас она различила очертания трех женских фигур за толстым запотевшим стеклом, на которых определенно не было ни грамма одежды.
В ушах девушки шумело, она не могла пошевелиться. Ее колени чуть было не подкосились, когда она смогла различить очертания мужчины. Сквозь стекло, все они казались призраками, эфемерными существами.
Может, все это сон, проклятый извращенный кошмар?
Словно в беспамятстве, Белла прокралась дальше, пока практически не натолкнулась на злосчастное стекло, из-за помех которого девушка могла отличать лишь цвета: зеленый и коричневый - увядающие растения, нежно бежевый - тела. Не уверенная в том, что правильно понимала происходящее, Белла, нахмурившись, всматривалась в то, как мужчина вроде бы поднял руки одной из женщин наверх. В этот же момент Белла уловила мерцание нового цвета - стального.
А после вновь неразборчивый шепот...
Молниеносно утихший крик...
И голос ее отца.
Еле различимое в сумрачном вихре ниспадающей листвы, излучающее нездоровую кристальную бледность, неосязаемое и измученное, надломленное болезненными страданиями худое женское тело в тот момент, словно безжизненное, осталось подвешенным на упругой бечевке, но вот душа… Белла вообразила себе, как она вероятно в этот момент скиталась в неудовольствии своей прискорбной участью по туманным пустошам – просторам безвольным, ожидавшим скорого снегопада, который будто по взмаху волшебной палочки должен был вот-вот дивно слиться в неторопливом фламенко с перистыми облаками, до краев наполненными горьким дымом, от чего небу было так тяжко удерживать их в своих цепких объятиях.
Изабелла не могла расслышать слова, ибо находилась на грани обморока, пораженная тем, как сие, насквозь пропитанное горькой памятью, заблудшее место, несомненно, и ранее не имело привычки к проявлению милосердия. Коварством и хитростью оно завладевало все новыми источниками жизненных невзгод, посредством сладостной лжи заковывало в ржавые стальные цепи, не оставляя выбора несчастным глупцам, обрекая их души на бесконечные беспочвенные горести, удерживая насильно, истощая искусными унижениями, ради плотского наслаждения, призывая обессиленных будить криками остальных – пока еще живых и телом и разумом, но больных отравляющим рациональность сердцем… Не могла разобраться в тоннах слезных слов, потому что все происходящие не укладывалось у нее в голове. Как, черт возьми, это было возможно?
Красный цвет, по рукам закованной в наручниках женщины - последняя капля. Оцепенение спало, и Белла побежала прочь.
Вернувшись в дом, дрожа всеми фибрами души, она залпом допила оставшееся в бутылке вино, все еще дожидавшееся ее в столовой, теперь уже вызывавшей лишь отвращение. После, Белла поднялась в свою комнату, схватила свой все еще не распакованный чемодан, спустилась в гараж, взяла первую попавшуюся машину и покинула стены своего дома.
Когда оказалась на длинном ночном пустынном шоссе, решилась, впервые за поселение несколько месяцев, позвонить матери.
Слушая пронзительные гудки, она вспомнила, что, кажется, убегая, сбила свой подсвечник. И совершенно точно выронила книгу.

---

Существуют такие вещи, без которых вроде бы не можешь. И не можешь с ними. Она непременно превзойдет себя. Только бы не пришлось потом обклеивать съемную квартиру листочками с этой исключительно-простой, поднимающей дух, и, конечно же, самооценку, фразой «Соберись немедленно, тряпка!»
Есть много способов прийти в чувство, но этот пока на первом месте. Им как раз таки и воспользовалась Рене Хейл, присаживаясь к своей дочери в полупустой английской таверне.
Белла молчала, просто не зная, что в таком случае следовало говорить. Подметив лишь то, что проклятые картезианцы совсем развратили ее матушку, достающую тонкую сигарету и заказывающую Гранд-Шартрёз.
- Итак, птенчик, излагай, - улыбаясь, высказалась Рене, после того как наградила крайне несдержанной улыбкой парнишку официанта.
Белла, в свою очередь, отметила для себя, что Джаспер был точной копией матери: все обдумают заранее тысячи раз, а после развлекаются в свое удовольствие, заблаговременно предугадав все варианты развития событий.
- Как ты можешь так спокойно воспринимать все, что я тебе рассказала по телефону? – напрямую выпалила Изабелла, подтянув колени к груди и обхватив ноги руками.
На что Рене лишь сделала глоток своего убийственно крепкого напитка, и безо всякой любознательности, откинувшись на спинку стула, посмотрела на дочь.
- Начнем с того, что тебе необходимо взять себя в руки. Ты и так выкурила в этом убогом месте, судя по всему, не меньше чем полпачки, при этом перед тобой стоит пустая бутылка скотча, и… Я очень опечалена этим, девочка. Мне уже страшно за заголовки утренних газет, потому что, могу поклясться, успела заметить пару вспышек, пока ты тут пыталась поразить меня своими глубокими познаниями в отношении личной жизни Орельена. Пока ты не начала капризничать, прошу, не вини его. Всему причина скука. Скажем, он, в своих развлечениях, перешел от теории, к практике.
- Постой, - изумилась девушка, - ты хочешь сказать, что все это время обо всем догадывалась? Да как ты можешь это терпеть? У него явно с головой не все в порядке…
- Замолчи. Мне очень лестно это слушать, Бельчонок, поверь. Я где-то слышала о том, что девочкам пристало возводить своих матерей в культ… но, прошу, не делай этого. Я не идеальна. Белла, мы дружили с Орельеном еще с младшего класса, и, поверь, я знаю каждое его пристрастие, как собственное. Уверяю, я не многим от него отличаюсь… Так, постой, пока ты не начала вновь возмущаться и страдать тут передо мной, подобно сбитому на дороге олененку, могу тебя успокоить, если мой муж и безумен (чему я, признаться, не удивлюсь), то ты определенно не унаследовала его гены.
- Что ты имеешь в виду?.. – прошептала Белла, боязливо смахивая одинокую слезу с холодной щеки.
- Ох, да перестань же. Право, мне становиться жалко смотреть на твою драму. Орельен не твой отец. Я думала, ты давно уже об этом узнала… Джаспер разве не сказал? Без разницы. Чарли – его псевдоним. Ах, Франция, он был актером, мы встретили пару воскресений вместе, а после, распрощались как в море корабли. И вот, у меня появилась ты, вся такая диковинная и голосистая. На этом история заканчивается. Прости, что без подробностей. Однако полагаю, сегодня не тот случай.
- Считаешь, это нормально… вот так вот, за бокалом паршивого Шартрёза мне об этом говорить?
- Эй, месье, - крикнула Рене, подзывая сонного официанта, - не могли бы вы на секунды открыть свои глаза, прочистить уши, да включить для моей девочки Blackbird, парень, и быстрее, пожалуйста.
- Теперь поговорим с тобой, - потянувшись за второй сигаретой, Рене указала пальцем на дочь. - Очнись, ребенок. Я люблю свой мир, что бы ты там о нем себе не выдумала. Посмотри на Джаспера – идеальный сын. Блестящий стервятник. Я уверена в нем, он сделает все, что нужно, по лучшему образцу. Ты же, нет, ты у меня особенная. Однако пока не проявила себя абсолютно ни в чем. Мой Соловей на перепутье. Бельчонок, я волнуюсь за тебя. Крошка Бамби, я понимаю, ты страстно жаждешь оказаться в числе «потерянного поколения» в салоне старушки Гертруды на Флёрюс, двадцать семь. Ты будешь чувствовать себя «в своей тарелке» среди безумных комиков, не понаслышке знакомых с определениями фовизма и пуантилизма. И нет, ты не приемлешь людей, которые с отстраненным выражением лица разглагольствуют с низкосортной высоты своей кафедры о Равеле. Что ты, это ведь выше нашего достоинства, я права? Нет, моя прелестница, предпочтет опиум, голые дождливые бульвары, невнятное одурманенное цитирование Les maitres de l’amour, голуаз и туберкулез. Как следствие. Так?
Рене не выносила задушевных разговоров. Поэтому без труда отвлекла дочь от своих никому не интересных переживаний.
- Постой! – даже Белла с трудом ориентировалась в речевых ухищрениях Рене – мастера выпотрошить проблему наизнанку. - Только не будем перечислять имена, хорошо? Я знаю, ты пытаешься в своей фирменной манере намекнуть на их незавидную кончину. Шизофрения, голод, наркотическая зависимость, суицид – все это и без того понятно, довольно заурядный список. Однако в них бурлили такие эмоции, которые современные проклятые «букеровские» прозаики не в силах выразить со всем своим внушительным набором электронных словарей убогих синонимов. Они были Гениями, Творцами, Создателями, черт возьми! Прости, пожалуйста, но даже ты не можешь подвергать сомнениям их великое наследие.
- И кто сейчас пытается оправдать Орельена, моя прелесть? Мы просто пытаемся вновь научиться испытывать сильные ощущения. И только. И забудь ты об этих злосчастных смертниках, Бельчонок. У них уже все давно решилось. Девочка моя, именно у тебя голова в облаках. Ты всех утягиваешь за собой в пропасть. А людям… им, знаешь ли, привычно стоять на земле, на своих двоих. Ты паришь, в то время как другие падают… Ты горишь, остальные сгорают. Твой прообраз – проповедь гедонизму. Какими бы ужасными, циничными людьми не были мы, ты, мой Бельчонок, воистину олицетворяешь эгоизм, первозданной природы. Стихия твоя ветер, но он не приемлет, ни тепла, ни гармонии. Ты окутала себя беспросветной пеленой лжи и никому не позволяешь снять эту вуаль обмана. Что ж, это твой выбор. Я, кажется, уже предупреждала – никогда не встану у тебя на пути. Заключим сделку?
Белла только кивнула в ответ некоторое время спустя. Рене не имела привычки предоставлять достаточно времени на обдумывание ее слов.
- Я отпущу тебя. И делай что хочешь. Однако если ты вернешься с десятками болезней, без гроша в дырявом кармане, все будет так, как должно быть в нашей чертовски благополучной жизни, договорились? Второго шанса у тебя не будет. При этом помощи от меня не жди.
Здесь все было искривлено: весна неправильная, какая-то осенняя... А Белле бы в ее идеальный Париж, плюс пятнадцать под ребра и пасмурное небо в глаза. Эйфелева башня – верный слушатель ее тайных историй. И ночь так нежна… Марсово поле – лучшее место для ночного побега. Однако ближе Остров талантов, где грязная Сена забирает грусть из глаз, а мосты созданы для того, чтобы вечерами связывать три станции: прошлое – настоящее – будущее. И Елисейские поля, для того, чтобы, наконец, быть счастливой с самой собой… Решение принято.
После того, как мелодия о Черном дрозде, воспарившем в небеса, медленно затихла, Рене с улыбкой произнесла:
- Лети, лети, моя Ласточка, не оборачиваясь, пока у тебя еще есть шанс. Слабая надежда все изменить.

---

Исключительно благодаря вашим драгоценным комментариям – незапланированный бонус. Вы ведь хотели узнать, почему наша красавица сбежала? Надеюсь, мне удалось прояснить данную ситуацию.
Форум