Совесть! Что совесть?

Я сам ее делаю.

Зачем же я мучаюсь?

По привычке.

По всемирной человеческой

привычке за семь тысяч лет.

Так отвыкнем и будем боги.

Федор Достоевский



Это было невероятно и, однако, черт возьми, это опять был не сон!

Он лежал в постели, смотрел в потолок, пораженный, во власти противоречивых чувств. Ему было легче от мысли, что он убийца лишь наполовину, и его охватила ярость: если бы он вовремя сообразил, ничего бы этого не было. Но что значит - «убийца наполовину»? Что за глупейшее рассуждение!

Достоевский писал о том, что человек, доказывая самому себе собственный цинизм, смакует саму идею преступления. Где-то в глубине нашего сознания мы восхищаемся ужасом преступления. Мы осуждаем преступника, становимся неумолимыми судьями, но в первую минуту преступление нас увлекает, приводит в восторг.

Эдвард посмотрел на свои ладони: собственные руки показались ему руками чудовища из романа ужасов. И все же это были те самые руки, которые совсем недавно умели ласкать Розали. Он знал, что они способны на нежность.

Его руки были руками убийцы, и он сам был этим убийцей.

Господи, что же ему делать? Чего хочет эта девушка? Как он встретится с ней? Что он ей скажет?

Эдвард вздохнул и зажег сигарету. Дважды убийца. Не важно, что Белла словно воскресла. Все женщины умеют мыслить здраво. А нам, мужчинам, этого не хватает. И это-то нас пугает. Желая их, нуждаясь в них, мы их боимся.

Разве не это чувство вызвала у него вчера Белла?

На деле женщины только и думают о том, как бы бросить якорь в прочной гавани, которой мужчины не имеют.

Что такое совесть человека, если не сознание своего бесконечного смирения, своей ничтожности.

Разве это не поражение всякого самолюбия?

Значит, у него нет чести. Он был бесчестным, он, собственно, не был человеком.

Бесконечное, древнее стремление отличить добро от зла больше не терзало его. Однако Эдвард встал с постели, надел джинсы и рубаху и приказал себе выйти из комнаты. Но тут же понял, что боится. Он испугался, почувствовал, как забилось сердце, и стал подбирать оправдания. Хуже уже некуда – это болото затянуло его по горло.

Он услышал голос матери, она открыла дверь в спальню и просунула голову.

- Эдвард, тебя же ждет эта девочка.

- Уже иду мама.

Сара остановилась, глядя на него с каким-то, ему показалось, сомнением в глазах. Странный, неопределенный блеск.

Он спросил нервно:

- Как погода?

- Какой ты хочешь, чтобы она была, дорогой мой? Как всегда: жарко, сыро, солнце убивает нас.

- Убивают нас другие вещи, мама.

- Что ты говоришь?

- Не обращай на меня внимания. Я чувствую себя отвратительно.

- Принести тебе аспирин?

Эдвард засмеялся коротким и горьким смешком.

- Не существует аспирина, который мне помог бы, мама. Меня не вылечишь.

Она тоже нервно усмехнулась.

- Ну-ну, проснулся сегодня в патетическом настроении.

- Поскорее, сынок. Сказала она, закрывая дверь.

Он подошел к входной двери и попытался собрать все мысли вместе. По крайней мере, ясно: Белла ничего не рассказала. Прежде чем выйти из комнаты, он закрыл глаза и попытался успокоиться. Какие бы ни были намерения у этой девушки, он должен сохранить присутствие духа. Там он посмотрит, как заставить ее замолчать. Изабелла сидела в столовой в кресле. На ней были синие поношенные джинсы, обтягивающие бедра и ляжки, и черная майка, которая была ей велика. Волосы были распущенными и спадали вниз по плечам, закрывали глаза, мешая хорошо рассмотреть лицо девушки. Виден был маленький синяк на правой скуле. Изабелла была ни печальна, ни испуганна.

- Привет, - сказал Эдвард, пристально глядя на нее.

- Привет, - она встала и, приблизившись к нему, поцеловала в уголок его губ.

Эдвард заморгал и сел в кресло рядом с ней. Из кухни слышался шум, это миссис Мейсон.

- Как ты?

- Хорошо, - Изабелла говорила, глядя ему прямо в глаза. Она была очень красива.

- Не знаю, что и сказать тебе, Белла… - Он и в самом деле не знал; она слушала его молча, словно завороженная близостью Эдварда и его словами.

- Вчера ночью я сошел с ума. Прошу тебя, прости меня, если я был груб, хорошо? Глупо, что я говорю тебе это, детка, но… я не хотел сделать тебе больно.

Она смотрела на него. Эдвард был не в состоянии определить, что скрыто в этом взгляде.

- Как ты сюда попала?

- Меня привезла мама.

- А где она сама?

- Она ищет папу. Он с ночи исчез.

- Где она собирается его искать?

- Он напился как всегда и, должно быть, остался у какого-нибудь своего приятеля.

- А-а.

Эдвард немного успокоился: труп еще не обнаружили.

- Скажи, ты говорила своей маме о вчерашнем?

Она улыбнулась. Посмотрела на него в упор, и Эдварду показались прекрасными ее глаза: огромные, цвета молочного шоколада, с вернувшимся к ним блеском.

- Ты сказала ей?

- Как ты мог подумать?

Она чуть-чуть пошевелила влажными, сочными губами, не переставая смотреть на него в упор. Они замолчали. Молчание было тягостным. Эдвард судорожно искал выход и не мог его найти.

- Поцелуй меня, - попросила она голосом маленькой девочки.

У Эдварда широко раскрылись глаза. Она зажмурилась и приблизила к нему губы, чтобы принять поцелуй. Трудно поверить, что она так наивна и прекрасна, подумал Эдвард. В эту минуту зазвонил телефон. Эдвард даже подскочил. Сара подошла к телефону и начала беседу. Он вернулся взглядом к Белле. Она продолжала смотреть на него в упор. И была похожа на зверька, на кошку, хитрую кошку.

- Зачем ты пришла?

- Мне надо было тебя увидеть, - тихо ответила она, смутившись, но от этого стала еще привлекательней.

- Я не хотел сделать тебе больно. - Он почувствовал себя идиотом.

Зачем он ей это говорит? Он как будто спрашивал ее, почему она не умерла. Как она сумела выжить! Или почему не сказала ему, что осталась жива! Все было бы намного проще. Он разозлился. Но Белла произнесла, продолжая смотреть на него в упор.

- Ты не сделал мне ничего плохого. Мне это понравилось. И я хочу, чтобы ты опять пришел ко мне сегодня ночью.