Глава 5

Леа Клируотер не любила этот город. Она редко здесь появлялась в последнее время, еще реже задерживалась. Поводом очередного визита стала закупка съестных припасов, в первую очередь соли и сахара, а также пороха, патронов и прочей, на первый взгляд незначительной, на самом же деле — жизненно необходимой ерунды.

Пробираясь вдоль улицы, Леа злобно улыбалась немногочисленным, но пугливым прохожим, готовым скорее броситься под проезжающую мимо повозку, чем случайно коснуться края ярко-алого платья девушки рукой или ногой. Десятки лавок манили Лею своими витринами. К сотням красивых, но, по сути, бесполезных вещей тянулся ее взгляд. "Лишнее", — приходилось повторять себе снова и снова.

Не без успеха миновала девушка и закуток местного ювелира, бесстыдно выставившего на всеобщее обозрение золотые цепи невероятной толщины, и большой галантерейный магазин, объединенный с магазином готового платья, и даже кондитерскую, привлекавшую, казалось, любого. И только перед посудной лавкой, остановившись на одно единственное мгновение, Леа признала свое бесславное поражение и сдалась. Ей понравилась стоявшая за стеклом фарфоровая супница. Так понравилась, как не нравилась ни одна еще вещь. Никогда.

Безупречные изгибы ручек, плавные контуры крышки, замысловатые узоры и орнаменты — голубые на молочном — идеальная форма, требующая не менее идеального содержания... и обстановки, увы, недостижимой. Но разве грех мечтать о чем-то? Разве нельзя представить, а представив, оценить? Обвести пальцем воздух, воображая, что держишь не край плаща, а сей шедевр... несешь к столу, накрытому на двенадцать персон, и ловишь отблески свечей бриллиантовыми серьгами и диадемой...

"Падшая!" — крикнули с противоположной стороны улицы, выдернув из грез. Анжела Вебер. Леа узнала ее по голосу сразу же. Раньше они были подругами, но слишком много всего изменилось за год. Начиная с приставки "миссис", которая теперь красовалась перед новой фамилией дочки пастора, и которая так и не досталась самой Лее, и заканчивая длиной волос, крайне радовавших девушку раньше.

Раньше — не сейчас.

"Остричь ее! Наголо!" — выкрикивали год назад из толпы, окружившей со всех сторон, обездвижившей, прижавшей. "Ножниц нет!" — слышалось следом.

Ножом.

Сэм все сделал ножом. То ли специально, то ли нарочно он промахнулся пару раз и задел помимо волос еще и кожу. Леа взвыла от неожиданной боли, за что получила удар под дых, поваливший ее на землю, едва припорошенную снегом. Падать нельзя было, но и удержаться на ногах она тоже не смогла...

— Нравится? — прошептал Эдвард, касаясь своей щекой ее щеки.

Леа вздрогнула и быстро заморгала. Нужно было избавиться и от дурных воспоминаний, и от глупых фантазий, нелепых в свете того, что она имела когда-либо... имеет сейчас.

— Прости. Я не хотел тебя напугать, — сказал Эдвард не шепотом уже, а в голос.

Он наклонился к витрине, недавно столь ее заинтересовавшей. Он пытался найти там что-то, что-то понять. Солнце плясало в его волосах, тусклой зеленью болот отливали глаза. Леа могла часами любоваться правильными линиями его профиля и любовалась бы, но он однажды запретил. С тех пор лишь украдкой осмеливалась она кидать на него взгляд.

Этот мужчина в ее представлении был сродни божеству. Никогда раньше не встречала она человека подобных качеств, физических и духовных. Никому еще не доверяла в той мере, в коей доверяла ему. Никого не боялась так... страстно. Эдвард умел бесшумно появляться, умел бесшумно исчезать... по лесу он передвигался с грацией, подобной грации огромного кота; стрелял метко: одним выстрелом убивал все живое, встающее у него на пути. Эдвард был опасен. И опасность эта, написанная несмываемыми чернилами у него на лице, вместо того чтобы отталкивать, притягивала словно магнит.

— Хочешь ее? — спросил он, указав безошибочно на ту единственную, ту, самую неповторимую, и оттого мучительно желанную, вещь.

Леа мотнула головой, отказываясь, и попробовала отойти, но тут же почувствовала властную руку Эдварда сначала у себя на плече, а вслед за тем на талии, и ниже — на бедре. Другой рукой Эдвард удерживал за ошейник льнувшего к его ноге пса. Хозяин — так звали собаку — и внешностью своей, и повадками был больше похож на дикого волка, чем на домашнего питомца, выросшего у очага в тепле, заботе и любви. Ошейники он не любил, но терпел их, если это было необходимо, и если Эдвард этого хотел.

— Не нужно врать, — произнес владелец пса медленно и четко. — Ты хочешь.

— Хочу, — сломалась Леа, не выдержав напора, — но нам не нужно. Не сейчас. Никогда.

Эдвард уже не слушал девушку — он входил в лавку, Леа же так и осталась снаружи. Ждать. Брошенный Хозяин взвыл обиженно и, устроившись на самом краю дощатого помоста, принялся месить своим роскошным хвостом грязь. Леа присела на корточки рядом. Она любила безумно этого своенравного пса, хоть и боялась порой заглядывать в его огромную ярко-розовую пасть.

Эдвард вернулся через четверть часа. С большим коричневым свертком в руках. Леа молчала и смотрела в землю. Ей было до невозможности неловко, поэтому девушка и не желала поднимать голову: она знала, что ни в какую не выдержит "взгляд".

— С тебя похлебка, — шепнул Эдвард, наклонившись к ее уху. — Буду надеяться, что из того кролика, которого я вчера подстрелил, а не из древесной коры.

Леа не в силах была сдержать горькую улыбку. Ей мигом вспомнилась настойка, которую она так тщательно варила. Две недели назад. Когда Эдвард валялся в горячке и в бреду. Он раньше не болел никогда. Точнее, скрывал всеми правдами и неправдами всяческие недомогания, появлявшиеся у него время от времени, будь то простуда, мигрень или же любое другое поветрие. Здоровье Эдварда оставляло желать лучшего — догадывалась Леа — потому свалившая его вконец болезнь не удивила ее вовсе, напротив, побудила к действиям. И заставила плакать. Не плакать даже — рыдать.

У Леи Клируотер во всем свете никого кроме Эдварда не было, если не считать, конечно, сильно смахивавшего на волка пса, принадлежащего, опять же, Эдварду, и мать. Ее упертую и непреклонную мать...

Лее казалось, что потеряв Эдварда, она и себя потеряет: развалится на осколки, которые некому уже будет собрать. Девушка готовила каждый день отвар из взятых в лесу трав и коры, и протирала влажной тряпкой осунувшееся, издалека воспринимавшееся абсолютно безжизненным, лицо человека, впервые показавшего ей вещи — многие вещи — в другом свете и с другой стороны. Алебастровая маска, забытая в подушках. Безупречные, достойные ангела черты.

"Чем ты поишь меня? Убери немедленно эту отраву! Кто разрешил тебе меня лечить?" — кричал на нее Эдвард, очнувшись. Не было женщины счастливее Леи в тот момент. "Я сам!" — упирался он, морща нос. Сердце от этих слов начинало гораздо чаще биться у нее в груди. Они означали конец его болезни и их возвращение к жизни, ставшей уже столь привычной и казавшейся такой понятной, такой простой.

— Кролик дожидается своей очереди в кладовке, — сказала Леа, подняв, наконец, взгляд. — Если Хозяин не утащил его оттуда и не съел.

Услышав свою кличку, пес навострил уши и оглянулся по сторонам. Эдвард в ответ лишь рассмеялся.

— Нам нужно еще муки и... Я зайду, — произнес он, указывая всей пятерней на бакалейную лавку Меллори, — а ты останься снаружи, присмотри за псом.

— Я могу все купить, — вмешалась Леа, понимая, что мука, свиное сало, бобы — все это весит прилично, а Эдвард не до конца еще оправился после болезни. Третий день только, как он на ногах, и поднимать тяжелое...

— Я сам! — оборвал он довольно-таки резко не высказанные еще ею мысли.

— Конечно! Сам… — пробормотала Леа еле слышно перед тем, как принять из его рук сверток с супницей и...

"Ей Богу, он купил еще и тарелки к ней, — подумала девушка, оценив вес переданного ей предмета, — или... или даже весь сервиз!" Не заслужила. Она этого не заслужила. Одним своим жалким существованием подле него, такого замечательного во всех отношениях, такого великолепного, никак она не могла подобного заслужить.

— Да что с тобой? — прикрикнул Эдвард. — Держи крепче! Если будешь касаться бумаги одними кончиками пальцев, рискуешь разбить.

Прижав сверток к груди, Леа улыбнулась. Только разглядев ее улыбку, Эдвард ушел: сначала просто сделал несколько шагов назад, а потом развернулся и быстро двинулся в сторону лавки, дверь которой, несмотря на довольно прохладную погоду, была гостеприимно приоткрыта. Стоило Эдварду исчезнуть в темноте дверного проема, как Леа услышала злобный смешок. Совсем близко. Прямо у себя за спиной.

Анжела Вебер — не одна уже, а с подругой, той самой наглой вертихвосткой Эмили, приехавшей невесть зачем из Брайтенвилля — стояла на расстоянии нескольких ярдов от Леи. Девушки обсуждали что-то. Ее. Единственной "падшей" женщине в городе не нужно было слушать и вдаваться в подробности: хватило и выражений их лиц. Хозяин, которого Леа легонько придерживала за ошейник, почувствовав ее изменившееся в худшую сторону настроение, дернулся в сторону и, освободившись, побежал... к лавке.

Леа не сразу сообразила, что нужно либо остановить Хозяина, либо устремиться следом. С минуту она стояла в ступоре, но все же опомнилась по истечении оной и пошла к двери, в которую юркнул пес.

Зрелище, представшее глазам Леи, одновременно и напугало, и взволновало, и заворожило.

В углу, прислонившись к стене и прижав левую руку к груди, к тому месту, где бьется сердце, то подпрыгивая беспричинно, то до боли сжимаясь, ютилась девушка, худая и невысокая. Щеки девушки пылали румянцем, темные завитки волос липли колечками к вискам, на которых выступил, должно быть от испуга, пот. Хозяин, подошедший к ней неприлично близко, смотрел исподлобья и ловил носом запахи, разлитые в воздухе вокруг нее. Поначалу он поджимал хвост, видимо опасаясь нового, незнакомого еще человека, но вскоре освоился и даже позволил себе уткнуться мордой в маленькую ладошку, безвольно опущенную девушкой и не убранную, несмотря на дикий испуг, все признаки которого читались в ее теплых глазах, неподвижных и будто бы остекленевших.

Поняв, что ему не сопротивляются, что его не одергивают никак и не желают наказать, пес раскрыл пасть и высунул язык, намереваясь лизнуть девушку. Девушка вскрикнула негромко, стоило ей почувствовать на своей коже наглый шершавый язык, и робко поднялась на цыпочки, вытянувшись в тончайшую струну.

"Вот-вот заплачет", — подумала Леа прежде, чем перевести взгляд на Эдварда, нашедшего свое место у противоположной стены.

Эдвард с неподдельным интересом созерцал спектакль, разыгрывавшийся перед ним. Губы его были плотно сомкнуты, и лишь в глазах угадывалась улыбка, несколько зловещая, быть может.

Эдвард знал, что ему следовало оторваться от этой девушки, до смерти напуганной и ничего не понимающей, и он бы оторвался непременно, если бы нашел в себе силы сделать это. Яблоки, рассыпанные по полу, вместо того чтобы отвлекать его, лишь усугубляли одним своим видом ситуацию, сложившуюся столь неожиданно и спонтанно.

Эдвард не мог не вспоминать снова и снова, как всего лишь пять минут назад девушка стояла на коленях на этом самом полу. Ноги ее были широко разведены в стороны, задравшаяся юбка открывала взору аккуратную ступню и тонкую лодыжку, обтянутую черным с красной стрелкой чулком. Хотелось увидеть вторую лодыжку, а вслед за ней колени и бедра. Мучительно хотелось освободить от неумело подобранного и чересчур затянутого корсета грудь, а также провести ладонью по волосам, оценив в полной мере их шелковистую мягкость, и поцеловать девушку в губы, невероятно соблазнительно обрамлявшие чуть приоткрытый рот.

Прекрасная в этой стеснительной невинности, своей непреднамеренной позой она выказывала ему покорность и бесспорную готовность... готовность ко всему.

Эдвард вспомнил, как отшатнулся, испугавшись собственных мыслей, и как затем она подалась всем своим телом обратно... к нему. "Моя", — подумалось тут же.

— Убери собаку, Эдвард, — вмешалась Леа, выводя его из пьянящего дурмана фантазий, яркими картинками вспыхивавших в голове. — Вели ему отойти немедленно.

Придя в себя, Эдвард попробовал позвать пса, но тот не послушался: ему понравилась новая знакомая, ничему не возражавшая и на все согласная. Нахмурившись, Эдвард не стал больше его звать — сам пошел в угол. По пути он наклонился и подобрал с пола яблоко, самое сочное и зеленое изо всех. Яблоко он протянул девушке, собаку же взял за ошейник, который мигом оттянул вверх, давая тем самым псу возможность в очередной раз почувствовать над собой нежеланную, но, тем не менее, необходимую власть, очевидным доказательством которой была сила.

Девушка хотела сказать что-то, но Эдвард приложил указательный палец к ее мягким, немного влажным губам и прошептал, наклонившись:

— Не надо. Ничего не говори.

Она резко побледнела и, затаив дыхание, прикрыла глаза. Ресницы ее подрагивали. Эдварду нравилось... видеть... все... это.

— Ты не купил сахар, Эдвард, — произнесла уже на улице Леа. Она перебирала покупки и складывала их в мешок, сортируя.

— Позже, — ответил Эдвард грубо.

— Но как же?.. Ты же не можешь без сладкого.

— Позже. Нет уже времени, пора возвращаться домой.

Леа замолчала покорно и не стала его больше перебивать. Ей и самой давно уже хотелось обратно. Сердце щемило, напоминая ежеминутно о затерянном в глубине хвойного леса доме, куда они возвращались всегда, вернутся и на этот раз.

____________________

Главу отредактировала LoveHurts.