- Эдвард, ну выпей! – умоляла девушка.
Парень попытался глотнуть бульон, но закашлялся: горло пронзила невыносимая боль.
На пальце теперь, судя по ощущениям, был приличных размеров пузырь. Белла попыталась спрятать след от ожога под бинт, но палец начинало так резать, что девушка немедля срывала с себя повязки.
С горем пополам Изабелла все же скормила Эдварду половину чашки вышеописанного бульончика, но дальше поить его не решилась: где-то девушка слышала, что от болезни у некоторых людей может тошнить. Она не была уверена, что от ангины может вырвать, но рисковать не стала.
Вечерело. За окном сгущалась тьма.
Температура Эдварда поднялась ближе к ночи – он был горячий, как утюг. Белла на ощупь разыскала в холодильнике лед и, завернув кусочки льда в бинты (более подходящей материи она не нашла), положила компресс на лоб Эдварду.
Ему стало немного лучше, но Белла не могла лечь спать, хотя бы по той причине, что лед таял слишком быстро, приходилось менять компресс, а именно: новую горсть льда заворачивать в новую сухую тряпку, а затем прикладывать к той части, где Эдварда особенно мучил жар. Например, к грудной клетке, ко спине, ко лбу.
За ночь Белла выучила дорогу на кухню, к холодильнику, и уже не спотыкалась о предметы на своем пути – да-да, приходилось часто менять самодельный компресс.
Утешало только то, что сегодня должен был приехать их смотритель, Джундурас Трундожопкин, и, если он согласится заменить Изабеллу хотя бы на несколько часов, то она смогла бы хоть немного поспать.
К утру жар Эдварда немного спал, и он очнулся.

(от лица Беллы)
- Белла? – раздался хриплый голос.
Я силой выпихнула из башки мысли о сне в теплой постельке, напоминая себе, что Эдвард болен.
- Да? – я наклонилась ближе к нему.
- Сколько я был в отключке?
Голос у Эдварда был слабый, он все еще тяжело дышал, но уже не так, как это было вчера вечером.
- Ты потерял сознание вчера вечером, и пролежал в бреду всю ночь, - тихо сказала я.
Я потянулась к нему и погладила щеку Эдварда тыльной стороной ладони. Он выдохнул и блаженно прикрыл глаза, я же отметила, что щека у него очень горячая.
- Что сказал врач? – наконец произнес Эдвард.
- У тебя ангина. Это я виновата. Я заставила тебя скакать по сугробам, а теперь даже нормально позаботиться о тебе не могу! – всхлипнула я, сдерживая слезы.
- Белла? А ну, перестань! Немедленно! Не надо на себя наговаривать, - возмутился Эдвард. – Я – взрослый человек, должен быть ответствен за свои поступки. Ты предложила мне поиграть – я согласился. Насколько я помню, ты меня в сугроб за руку не тянула. А насчет того, чтобы позаботиться обо мне – то глупости все. Я вижу на тумбочке остатки бульона и таблетки. Сдается мне, бульончик явно не врач варил.
Я промолчала – споря со мной, Эдвард терял силы, но я-то мнения не изменю.
- Изабелла, когда приедет Джундик, попроси его позвонить Эллис, моей сестре. А я пока посплю – ты не против?
- Подожди, я тебе таблетку дам… - я потянулась за стаканом и вытащила таблетку из флакона.
Я приподняла голову Эдварда, чтобы дать ему выпить лекарство, поднесла стакан к его губам, но он вдруг схватил меня за запястье и резко выдохнул.
Рука у него была такой слабой – я сначала даже не поняла, что это Эдвард.
- Что это, Белла? – низко прорычал он.
- Где? – испугалась я.
- Что с твоей рукой?
- Я обожглась! – пискнула я, понимая одно – если Эдвард узнает, что я сознательно ошпарила руку ради того, чтобы сварить ем бульон, кому-то непоздоровится.
- Обожглась? – не поверил ушам он. – Белла, только не говори мне, что ты была вынуждена готовить еду на плите сама, и что охранники не помогли тебе. Они же видели, что ты слепая! Я их убью…
Последние слова парень произнес таким же тоном, как говорил при нашем знакомстве.
Я даже испугалась за бедных парней:
- Не надо! Я их сама прогнала – они мне только мешались.
- Белла, пообещай мне, что больше никогда не попытаешься готовить на плите сама, или я сейчас же встану, и пойду на кухню, чтобы приготовить тебе еду, которой бы хватило до приезда Трундожопкина.
- Обещаю, только не вставай! – закричала я, боясь, что он сейчас встанет и, больной и измученный, попрется к плите.
- Ах… - Эдвард поморщился от боли в горле.
Спохватившись, я заставила его допить лекарство до конца.
Эдвард сомкнул веки и тихо заснул.
Я отнесла посуду на мойку – то есть, я так думаю, что это является мойкой, точнее сказать не могу – не вижу.
Глаза слипались, хотелось спать, но засыпать было нельзя – через час Эдварду надо было дать таблетку.
Чтобы хоть как-то скоротать время, я решила поиграть на скрипке. Эдвард сейчас спит так, что его пушкой не добудишься, так что я его, теоретически, разбудить не могу.
Кстати, где моя скрипка?
Я сосредоточила разум на том, чтобы вычислить местонахождение музыкального инструмента, что было не так уж и легко: в голове был будто туман, мысли с криками разбегались по углам.
Наконец до меня дошло, что после нашего приезда в этот дом я вытащила скрипку из чемодана, дабы проверить, не повредил ли мороз струны. Кажется, после этого я положила скрипку в кресло на втором этаже.
Я быстро разыскала скрипку, – она спокойно пылилась в том же самом кресле – и спустилась вниз.
Открыв футляр, я пробежалась кончиками пальцев по полировке инструмента.
Взяв смычок, я начала упражняться.
Из-за бессонной ночи ничего не получалось. Я начала со своей партии во «Временах года», но скоро поймала себя на том, что ужасно фальшивлю. Я сосредоточилась и достигла результата – за пять минут количество ошибок не превышало десяти нот.
Это была катастрофа. Я разучилась играть на скрипке.
Я трясущимися руками вновь подняла смычок, и попыталась воспроизвести мелодию, которую сочинила, будучи маленькой. Ничего не получилось.
Я стояла посреди пустой комнаты, сжимая в руках то, что было смыслом моей жизни, и не знала, что делать. Слезы заструились по щекам, несмотря на усилия, которыми я пыталась их сдерживать.
Знаю, постороннему человеку это покажется глупым – лить слезы из-за дурацкой игры, но для меня это было большим, чем просто игрой. Музыка – это мой хлеб, мои мечты, стремления, то, что помогало воспринимать окружающий мир. Я – слепая, но музыка помогла восполнить этот пробел. Клянусь, играя «Времена года», я непостижимым образом видела то, что меня окружало. Теперь это было потеряно – я жутко фальшивила, музыка же не устремлялась вверх, а тяжелыми камнями падала на пол, едва появившись из-под смычка.
Я опустилась на пол и зарыдала.
Наверху лежит тяжелобольной, я слепа, в доме бедлам, а я сижу и плачу, потому что больше не имею ничего, сжимаю бездушный инструмент, и жутко хочу спать…