Поезд уверенно мчался в немыслимое и бесформенное ничто, где-то потерявшее свои берега. Единственное, доступное мне знание ограничивалось тем, что его номер не "2046".
Не выношу поезда. Неуютные кресла, запотевшие окна, пустынные коридоры, посторонние шумы. Кажется, будто ты мертв. Движение есть там, за окном, здесь же все пребывает в состоянии полной деструкции, безвременья. И вот, тебе остается лишь бездействовать у открытого окна, глотать обрывки воздуха, зажав губами сигаретный фильтр, да с жадностью смотреть, как стремительно протекает жизнь там, где тебя нет, как легко она проходит мимо, порхая, словно раненная бабочка на издыхании дня.
Что я здесь делаю? Помимо того, почему презираю себя за это? Дело, разумеется, за малым. Захотел - нашел, вот только до сих пор не мог понять, зачем.
Да, я мог и далее с успехом развивать теорию о наипростейшем обязательстве извинений, раскаяний, убеждений в обратном и прочей чепухи. Нет, на самом деле, я знал лишь то, что мне как можно скорее необходимо было заполнить пробелы в памяти, надеясь на то, что девушка произнесла в ту ночь больше слов, нежели тех, крох, которые с трудом запомнил я.
Знать, почему она отказалась пить свой любимый кофе, предпочитая держать меня за руку.
Это эксперимент: мне необходимо, умело изобразив все понимающего мистера рассеянность, вырвать из ее уст ответы, чтобы, впоследствии не медля на ее же глазах бросить их под шпалы, тем самым напомнив о ее причастности к собственному проигрышу.
Она, безобразная расчетливая девочка, ждала от меня чертового интуитивного абстрактного мышления. Она получала его, и только. Это ее, видите ли, не устраивало. Я должен был разрываться. И все для того, чтобы этот капризный ребенок был доволен. Она напрашивалась. А я… просто смотрел, как дождевые капли скатывались по запотевшему стеклу, порой сталкиваясь друг другом – даже здесь присутствовало чертово единоборство, давно отвлеченное от парадигмы здоровой конкуренции. Задыхаясь от собственных мыслей, я не мог заставить себя взглянуть на девушку, открыть чертову дверь, и встретиться с полным ярости до боли знакомым взглядом. В любой другой ситуации, я, быть может, постарался бы проявить всю свою природную ловкость и обходительность, и только благодаря этому окончить наше будущее умозрительное сражение победителем. Однако девочка не стала бы играть, уверен, она смотрела бы на меня спокойно, расслабленно, так, как умела лишь она одна, что уже демонстрировала мне ранее, будто вот-вот улыбка расцвет на нежных губах. Для нее я был заранее просчитанным шагом. Разгадкой, не вопросом.
Что-то в нашем общении казалось мне болезненно знакомым: ее возвышенная, но умело сдержанная манера подачи, краткость, нелогичность фраз, их аллегоричность и метафоричность - все это было мне известно, преследовало меня. Она была похожа на одну из тех девушек, из кампусов Сорбонны, с поддельными фамилиями и усталыми улыбками, дочерей потомственных аристократов и интеллектуальных снобов. Всему виной мое воображение. Или в глубине души я хотел, чтобы так оно и было? Чтобы Белла по бесцветной фамилии Свон была одной из "моего круга". Глупость.
Проходили минуты, одна за другой, вместе с ними убавлялись сигареты. А я по-прежнему сидел на паркете, облокотившись о дверь ее купе. Найти ее было не трудно, учитывая мои связи. Прошло целых три дня с момента нашего условного расставания, и вот, поиски повторной встречи с Беллой привели меня в этот странный бесшумный поезд, на пути в Уэльс. Зачем ей понадобилось бежать в Великобританию? Вряд ли, причиной тому послужил я и моя ветреная глупость.
Так не могло продолжаться и дальше. Я рывком отодвинул дверь, но единственный пассажир даже не обратила на это внимания.
Белла, не без неприязни укутавшись в совершенно не согревающий махровый плед, вероятно царапавший не прикрытую одеждой кожу, бледно-бежевого цвета, затаившись, утомилась от ожидания в пугающей безвестности. Потеряв счет времени, утратив его на полпути к пурпурной мечте, девушка словно выжидала, когда, наконец, стекло даст слабину и треснет, пустив к ней небывалый ледяной воздух, что в мгновение парализует вначале продрогшее тело, а после доберется до бессмысленных мыслей, раздробившихся на крошечные осколки, разрезающие, словно ножом по тающему маслу, хаотичные прототипы противоборствующих идей. Я и сам хотел бы узнать, что в действительности творилось за окном, да лишь буря, по-видимому, была настолько сильной, что я мог довольствоваться одним только своим отражением, ровно, как и она: заметно выделяющиеся скулы, болезненного цвета лилий кожа, вся такая невесомая, тонкая, чувствительная; практически прямые раскосые брови, делающие ее взгляд ни то игривым, ни то замышляющим что-то, скажем, не благоразумное; глаза миндалевидной формы, зрачки и радужка, в приглушенном свете ночного бра, кажется, слились воедино, губы пухлые, раскрасневшиеся от алого повидла. Белла была красива неопределенной красотой. Ее лицо могло быть как простым, так и опасным, лукавым и нежным, улыбчивым, но серьезным. Разумеется, я мог и дальше попусту расхваливать ее дурную своеобразность, однако внешние аффекты помешали мне окончательно возгордиться снисхождением до уровня обреченного на умиление параноика.
Руки замерзли так, что девушка с трудом удерживала кружку горячего чая. Скорее всего, все-таки заболела.
- Изабелла? – шепотом произнес я, однако среди благоухания напряженной тишины, мои слова оказались преступно нетерпеливыми.
- Белла, - не поворачиваясь, поправила она уверенно. – Вероятно, ты не помнишь, однако, я уже сообщала тебе о том, что не люблю официальное обращение.
Я так и замер в дверях, не зная, что делать дальше. Она, исключительно моя, заплутавшая дикая прохожая, которую я всегда узнаю по несравненному аромату груш, единственная, пришла мне на выручку:
- Проходи, Птица-джас, мне будет приятно замерзать не одной.
Я присел напротив девушки, майского ребенка, рожденного в октябре, в то время как она, муза января, наконец, в неоднозначной задумчивости посмотрела на меня.
Кажется, я стал бормотать что-то про ее книгу, кажется, она ответила, будто ей все равно.
Я осмотрел довольно уютное купе: на полу – грампластинки, на креслах – книги, на столе – дорожный чемодан, в котором спал кот, охраняя разрисованную черным фломастером гитару.
И вновь, как прежде, моя девочка.
«Снег на начищенных до блеска ботинках, во взгляде сплошная неправда, с закрытыми глазами на красный свет, безвозвратно» - все, чем мог похвастаться перед ней я.
Столкновение взглядов – как сквозное ранение. Мы обоюдно сочиняли сонет нашей недосказанности, в котором нет ни любви, ни тоски, ни жалости. Я мог бы спросить из чистого непредумышленного любопытства, какого черта она здесь забыла, однако уже предугадал ответ: «в тот момент, когда ненужная свобода давила где-то под правой ключицей, разбила об пол чашку с кофе и заказала билет в один конец». Вот так, от проблем оказывается, действительно можно убежать, особенно когда они накатывают, ломая позвоночник, сзади снежным комом.
На ней было короткое вязаное платье, завитые волосы спускались по спине, цепляясь за длинный ворс пряжи, она медленно опустила голову на скрещенные на столе руки, уткнувшись носом в локти. Мы молчали минут пятнадцать, грустно провожая огни проявляющихся в небе звезд.
Каждое мгновение с ней – действие «по ту сторону занавеса».
- А идем наверх?
Не дожидаясь ответа (да я и не собирался) она схватила меня за руку и увела в направлении исполнения своего безрассудного замысла.
Метель стихла, словно одобряя наше решение. По незаметной лестнице забравшись на вагон, мы сцепились в крепких объятиях, таким образом, противостояв легкому ветерку. Я безапелляционно усладил ее на колени, девушка в свою очередь прижалась к моей груди, стараясь отобрать мое тепло себе. Маленькая месть за мой проступок.
Мы проезжали по мосту над водой, пытаясь расслышать шум волны, замкнутой в своеобразной ледяной клетке.
Вот, оказывается, что значит жить и знать, что есть волшебное существо, которое может спасти от всех земных и неземных несчастий. Но ставки слишком высоки, ибо это спасение может оказаться такой знакомой, родной, беззвездной пропастью.
Маяки смотрели на нас просительно, как сиротки, море брызгалось, подо льдом, будто масло на сковородке, воздух был пропитан ароматом темных вин из близлежащих таверн, английских, забытых. Размеренное дыхание в пол тона у моей шеи, ее кофейные волосы пахли летним кокосом, сладкий вкус кружил голову так, что хотелось открыть окно настежь, дабы впустить в мысли разящую ледяную свежесть, да только, мы и без того были на улице.
«Малиновый джем, звуки музыки, крики ужаса, черный карандаш и немного страсти» - Белла, неизменна, чарующе бессознательна.
- ...м-м-м, научи меня любить, сможешь? – с вызовом спросила она, та, у которой целый космос спит во взгляде, касаясь холодными губами моего лба.
Девочка, а я ведь оставлю тебя этим праздничным вечером, в субботу. Знаешь? А наше "мы" так и не доживет до понедельника.
Отдыхая, польщенный внезапностью, в Риме, купался, сонливый, в море, пил мерзкий виски, зачитываясь в прибрежье легендами о Моцарте, Бунине и Сальери. Мне казалось, всегда был один: в мрачных залах Kölner Dom, галерее Уффици, на главной площади во Флоренции, Венеции, Петергофе, мировых столицах. Стоя в бесконечных пробках, в колонках вечный джаз и рок-н-ролл, вечерам что-нибудь горькое, крепкое, а после такси, рядом некто в прекрасной обертке; все, как в фильмах - перемена лишь только в лицах.
Была Фрау и Панни, Фройляйн и Мэдхен. Но ее фамилия, увы, никак не шла следом.
- Если хочешь научиться любить, сначала научись ходить по снегу, не оставляя следов, - вспомнил я фразу из какого-то фильма. Она это умела. У нее были все шансы, в отличие от меня.
Но пока, я буду называть её Поли.
Она, безусловно, всё поняла.

---

Что ж, это была всего-навсего преамбула к следующей полноценной главе. Я не могла оставить моих драгоценных читателей без крошечного ночного подарка на Новый год. Остается лишь добавить, что Фрейдовский афоризм чертовски точно расставит точки в их отношениях… впоследствии равных, и не приемлющих уступок.
P.S и в этом весь мой Эдвард. Не печальтесь, его невозможно понять!

---