II. Болезненный укус

Каменные джунгли Парижа: огромные белые панельки раскинулись на сотни метров, только узкие дворы и образовавшиеся между стенами неширокие коридорчики просматриваются. До чего же Париж сер! И сейчас не о Елисейских полях идет, не о широких проспектах и Триумфальной арке. Париж сер, рабочий Париж безобразен просто до нервного тика. Как и любой проживший всю жизнь на одном месте человек, Эдвард перестал испытывать какие-либо чувства к окружающему его мирку. Минутные порывы – не более. И нынешний порыв осветила ненависть, прожигающая дырку в груди неприязнь к набившей уже оскомину обстановке.
Вид с балкона невероятно красочен: бетонная плита под, бетонная над, перед - раскидистый жухлый платан, кой-как скрывающий живописнейший вид на комнатку пожилой семейной пары.
Мадам и мсье Дюбуа настроены крайне решительно в желании перегрызть друг другу глотки до того, как ими возжелает воспользоваться госпожа Смерть или, что хуже по мнению обоих, сомкнется на старческих шеях Божья жилистая рука, потому хилая зелень спасает лишь от зрелища, но позволяет подробностям долетать до юных ушей. «Дорогая, Ивет присылала нам весточку на этой неделе?» - «Она теперь только звонит, но ты слишком занят для того, чтобы выйти из сортира и поговорить с ребенком, старый дурак». – «Да, потому как мне только и приходится, что слушать трындеж старой бабы!»
Музыка ушей, чесслово! Прям кровь течет быстрей по жилам!

Эд, по давней привычке, стоял на том самом балконе, давясь дымом дешевой сигареты. Ни дождя тебе, ни солнца – ни порадоваться нет возможности, ни посетовать на немилость небес. Серым-серо. Но так стоять ему, раздетому и изрядно потрепанному жизненными неурядицами, суждено было недолго. Казалось, он превращается в мальчика на побегушках у новой соседки.

Этим утром парня разбудили грохот в соседней квартире и жуткий скрип старой мебели. Все бы ничего: как только за стеной затихло, Эдвард снова погрузился в крепкий сон. Но и настойчивый стук в дверь не заставил себя ждать. Думал, что старик Вассер снова вернулся под утро после очередного загула с одной из молоденьких дамочек, и потому Эд очень удивился, обнаружив на лестничной клетке рыжую девчонку. Точно! Как он мог забыть, что разорившийся старикан на днях с треском покинул их панельку, отправившись искать счастья: прощения и финансовой поддержки у единственной дочери.
При ближайшем рассмотрении рыжая девчонка оказалась совсем не девчонкой и даже не девушкой. Что же, и такая соседка показалась Эдварду прекрасным вариантом. Голос оказался не менее приятен, как и слова «Как же хорошо найти здесь мужчину!», слетевшие с губ женщины. Правда, тяжелую мебель викторианского стиля ему оценить так же высоко не удалось.

Эдвард ожидал снова увидеть рыжеволосую женщину, но на этот раз его взору предстала другая девушка – уж точно совсем девочка, - с белыми волосами, кричащая и протестующая всем своим видом. Думал вздохнуть от досады, но сдержался. Стоит проявить гостеприимство.
- Угостишь? – произнесла она с четким немецким акцентом и протянула руку к красной пачке. Закурила. – Какая дрянь! Название мне не под силу прочитать, конечно, но запомню, что красную гадость брать нельзя.
Эдвард лишь хмыкнул. Ему прекрасно известно, что эту траву и сигаретой-то назвать нельзя, но с его карманными на большее рассчитывать не приходится.
- Ты сестра Ани? – спросил после недолгой паузы.
- Мы сразу на «ты»? Ну ничего. И нет, не угадал: я ее дочь, неприглядная и слишком не-cветская дочь… А вас как звать, молодой человек?
- Эдвардом меня звать.
- Очень приятно, Эдвард. Я Изабелла, можешь звать Беллой, если так удобнее, - представилась девушка и протянула руку. Эд окинул девушку еще раз взглядом, ладонь пожал. Несильно. Пальцы до сих пор немеют благодаря тому большому шкафу в их прихожей…
- Какой же ты неразговорчивый. Ладно, - пожала плечиками Белла и будто между прочим сбросила красную пачку с балкона. – Бросай курить, Schüler.
«А я и не курю. Очень надо тебя слушать». – Она б сказала, что большой ребенок.
Но верно ведь, он не курил обычно. Слыл в лицее правильным, серьезным парнишкой, поборником морали и высших ценностей. О таких быстро забывают.
Окурок полетел вслед за пачкой, удаляясь красным пятном в вечерних сумерках. Нехорошо.
Скрипнула дверь, в комнату Изабеллы кто-то вошел. По тихим кошачьим шагам Эдвард предположил: «Аня. Хотя в этой комнате шаги, конечно, звучат не так, как в остальных».
- Белла, ты куда убежала? – произнесла негромко, будто с опаской. Белла, заглянув Эдварду в глаза, скрылась в комнате. Эдвард остался на балконе все в той же позе: расстегнута рубашка, ноги босы, облокотился на бетонные перила. Беленые, следы на рукавах останутся. Топот ног Изабеллы по холодному полу постарался запомнить. Обычно он проявлял интерес к девушкам, а сейчас не хотелось думать и оценивать. Сойтись бы с ними взглядами.

Эдвард всегда был нерасторопным, делать все предпочитал с умом, один абзац в книге мог по нескольку раз перечитывать, только бы вникнуть по-настоящему, оценить. Эта привычка была привита ему матерью. Эдвард помнил ее неотчетливо; как и любое детское воспоминание, Елисавета Каллен, в девичестве Василевская, представала в его мыслях прекрасным ангелом, целовавшим его шестилетнего на ночь, сияющим в ореоле добрых дел. Простая учительница младших классов, женщина из русских эмигрантов любила рассуждать и подолгу разъяснять сыну природу вещей, настойчиво лепила из него собственный идеал мужчины, наивного и прекрасного мальчика с обложки. Конечно, Эдвард не рос без отца: Карлайл Каллен любил и тщательнейшим образом оберегал сынишку от окружающего мира и всячески способствовал становлению взрослого, состоявшегося слюнтяя.

- Эдвард, Эдвард, сынок, - вырвала дрожащим голосом парня из размышлений старушка, просунув длинный носик в комнату сквозь нешироко открытую дверь, - ты будешь чай? Фруктовый.

Но счастье средней британской семьи, к превеликому сожалению, длилось недолго: когда Эду было девять, старшие Каллены пришли к решению обзавестись еще одним ребенком. Однако спустя положенное количество месяцев Калленов, вопреки ожиданиям, не стало на одного больше: Елисавета, царствие ей небесное, скончалась во время родов из-за кровотечения. Девочка выжила, назвали Элис – в честь матери. Созвучно и коротко.
Воздушные платьица, косы и хвостики, побитые коленки стали главной заботой Эдварда через несколько лет. Он образцово-показательно любил сестру, отдавая все свое свободное время ей. Почему не плюнул на сестрицу, так нагло забравшую жизнь любимой мамы? Выбора не было: отец заперся в офисе, работая на благо семьи и не переставая повторять это при встрече. А там и до братской любви недалеко, стерпится, что говорится.

- Да, бабуль, иду. Я купил печенье, посмотри в сумке. Она в прихожей.

До «амнистии» оставалось недолго: одним прекрасным весенним днем Карлайл собрал детишек и отправил за океан, во Францию, к собственной матери. Диана приняла внуков радушно и нисколько не злилась на сына за внезапно подкинутые сокровища. Так несколько лет брат с сестрой прожили вместе в этой комнате на третьем этаже дома на окраине Парижа. Всего несколько.
Элис росла девчонкой буйной, веселой, полной противоположностью Эдварда. Объединяла их, верно, лишь необычайная страстность в любом деле да зеленые отцовские глазенки, смотревшие у одного с улыбкой, у другого отчаянием горящие. Ее никто не сдерживал, да и где уследить за такой… Вот и не уследили: шестилетняя Эл, играя с мальчишками у дома, выскочила ненароком на проезжую часть и угодила под колеса грузовичка, развозившего пеленки. Но соль-то не в самой аварии! Собрали ребенка по кусочкам, да что-то упустили: в развитии девочку откинуло на несколько лет назад, она стала абсолютно необучаема и неконтролируема. Эдвард и Диана выходили ее, несколько месяцев пытались обуздать рвущуюся на волю сумасшедшую энергию Элис, но им это не удалось. Разумеется, в скором времени на сцене появился Карлайл, ставший незримым – действительно незримым! – ангелом-хранителем для детей. Кажется, есть, а посмотришь вокруг – нет никого. Деньги приходили исправно каждый месяц.
Не оставаясь и на чай, отец забрал Элис и увез в клинику, кажется, для душевнобольных, что в районе Бристоля. Что примечательно, ни Карлайл, ни Элис в этой квартирке больше не появлялись, иногда от отца приходили письма весьма скромного содержания, чего, конечно же, было недостаточно для удовлетворения любопытства и волнения.

«Здравствуй, сынок! Надеюсь, ты вспоминаешь иногда о нас с Элис и учишься хорошо, не забывай, что от нынешнего усердия зависит твоя будущая карьера. Элис медленно, но поправляется. Передай привет от меня Диане».
Одно и то же на протяжении нескольких лет.
Этакая школа жизни подростка, извилистая дорожка к полной отрешенности.

Эдвард взглянул еще раз вниз, убрал руки с перил, прошел в комнату и закрыл дверь. Чтобы никто посторонний ненароком не проник в его дом, его убежище.
А в соседней комнате ждут бабушка, чай и печенье.