Когда вы прожили всю жизнь в маленьком городке, то традиции становятся немного утомительными. В таком месте, как Форкс, вы вынуждены делать одно и то же дерьмо снова и снова лишь потому, что находитесь в глуши и у вас нет чертовой массы вариантов.

Отцы и сыновья учились в одной и той же средней школе не из-за стремления подержать идиотские семейные обычаи; они делали это потому, что это была единственная школа на весь чертов городишко. Жители ужинали в Закусочной Форкса не из-за превосходной еды и не из-за еще одной дурацкой традиции. Нет, просто это была единственная закусочная в радиусе тридцати миль, да и если бы они не делали этого, то оказались бы в затруднительном положении, с трудом поглощая те самостоятельно приготовленные помои, которые подавали за ужином. Я был молодоженом, поэтому знал довольно многое о с трудом проглоченной пище.

Так как все двадцать четыре года своей жизни я проводил однообразно, то совершенно не взволновался, когда Рене захотела сделать канун Нового года традицией. К сожалению, она могла убедить меня сделать что угодно, когда так смотрела: хлопая длинными ресницами, обрамляющими симпатичные карие глазки. Этот взгляд заставлял меня чувствовать, что мои внутренности таяли, и это было одновременно и лучшее, и худшее чувство, что я когда-либо испытывал.

– Почему этого парня из «Эстрады» снова крутят по телику? – Рене стояла у плиты, помешивая нечто, что на этот раз пахло довольно вкусно. Я подкрался сзади и обернул свои руки вокруг ее талии, чем вызвал хихиканье девушки – один из моих любимых звуков в мире. (П. переводчика: Эстрада (Bandstand) - популярное в то время (1952–1989гг.) танцевально-музыкальное телевизионное шоу Америки).

– Это новогоднее шоу, Чарли, – ее ответ звучал немного демонстративно. – Именно этот парень будет вести обратный отсчет.

– Зачем нам смотреть на обратный отсчет до Нового года? У нас ведь есть часы, – я крепче обнял ее и поцеловал в шею: теперь она будет знать, что я просто дурачусь.

Она положила деревянную ложку, которую держала, и опустила руки вдоль туловища, впрочем, не касаясь меня. Рене и я были не так давно и женаты; черт, да мы даже знали друг друга не так уж и давно. Несмотря на это, я сразу понял, что переборщил и все испортил.

Ее рука наконец приподнялась, но лишь для того, чтобы вытереть глаза. Я чувствовал себя полным дерьмом, раз заставил ее плакать. И это было не в первый раз, когда я доводил ее до слез. Я не был уверен, происходило ли это потому, что все вокруг было для нее столь ново, или же из-за того, что она не понимала моего чувства юмора. Все, что мне было известно, так это то, что иногда, желая сделать ее счастливой, я, наоборот, расстраивал ее. И как бы я не старался избежать этого, я наступал на одни и те же грабли снова и снова.

– Не плачь, – прошептал я, заправляя прядь ее волос, выбившихся из хвостика, за ухо. – Мне очень жаль, я не имел в виду…

– Я знаю, что ты не хотел. Просто я… скучаю по дому. Когда я делаю эти вещи, то чувствую, что я со своей семьей, хотя это не так.

Она, такая теплая и маленькая, откинулась назад, прижимаясь к моей груди. Я крепко сжал ее руками в попытке защитить. Я хотел, чтобы у нее было все, но мы оба были слишком молоды и с трудом сводили концы с концами. И если я сделаю ее счастливой, наблюдая за глупым обратным отсчетом и поедая все, что она готовит - впрочем, это пахло не так уж и плохо в этот раз - то я буду делать это.

– Это многое значит для тебя, – сказал я.

– Я думала, что это хорошая идея - придумать что-то, что мы сможем из года в год повторять и с нашими детьми, а когда они станут постарше, то смогут разделить это с их детьми, и так далее, из поколения в поколение…

Наши дети. Я бы солгал, если бы сказал, что эта мысль не вызывала улыбку на моем лице каждый раз, когда она приходила мне в голову. Я не мог дождаться их появления. Маленький чертенок с моими глазами и ее свободолюбивым характером; все лучшие наши черты соединятся в единственном младенце. Мысль, что в один прекрасный день мы все же разделим это счастье, делала ожидание немножечко легче.

Моя рука задела край ее рубашки и немного приподняла его, чтобы прикоснуться к мягкой и теплой коже. Я улыбнулся и поцеловал родинку на шее любимой, как ей и нравилось. Обычно с ее уст вырывался стон, который практически всегда просто обезоруживал меня, и вскоре мы уже оказывались на коленях.

– Мы могли бы начать работу над этим прямо сейчас, если ты хочешь.

– Ты отвлекаешь меня, - смеясь, она сбросила мою руку, – и я сожгу бобы. Они, как предполагают, приносят удачу в новом году. Если я сожгу их… кто знает, что тогда произойдет.

– Ты слишком суеверна, – упрекнул я игриво, поворачиваясь, чтобы достать пиво из холодильника. – Чему суждено произойти, то произойдет вне зависимости от того - останутся ли твои бобы целы.

– Я знаю, – сказала она, и ее голос был намного мягче, чем прежде. – Я лишь хочу правильно начать новый год.

– Мы будем вместе, детка. Нет ничего более правильного, чем это.

Пару часов спустя, когда отлично приготовленные новогодние бобы были убраны в холодильник до завтрашнего ужина, Рене привела меня в нашу скромную гостиную. Она убавила громкость телевизора и, подойдя к нашему старенькому проигрывателю, поставила одну из своих любимых пластинок.
Девушка крепко прижималась ко мне в течение последних минут нашего совместно прожитого года, в то время как я фальшиво напевал ей на ухо, крепко обнимая.

– Для меня светит солнце мое пасмурным днём… Когда на улице холод, для меня месяц май...

Я отпустил ее, когда песня закончилась, и она, как обычно, посмеялась над моим пением. Все было прекрасно: любимая девушка рядом, новый год, который можно наполнить новыми воспоминаниями. Я приблизил свои губы к их любимому месту – ее губам – и поцеловал свою жену под одобрительные возгласы и обратный отсчет, скандируемый толпой по телевидению.

– Пять… Четыре… Три… Два… Один…