Берлинский вокзал Ostkreuz (нем. Bahnhof Berlin Ostkreuz), буквально «Берлинский Восточный Крест», станция пригородной железной дороги Берлина S-Bahn и самая загруженная пересадочная станция в столице. Расположена в бывшем восточноберлинском районе Фридрихсхайн, ныне входящем в состав района Фридрихсхайн-Кройцберг. Ежедневно восьми линиями поездов Ostkreuz пользуются 235 000 пассажиров.

Die Ameise (нем.) – муравей, муравьишка



Швы Эдварду не понадобились.
Его Hausarzt, герр Вильгельм Брайсгау, оказался мужчиной средних лет, темноволосым, но с заметной проседью, невысоким, но очень внимательным. Глаза у него были темными, нос немного с горбинкой, а голос спокойный, действия уверенные. Он производил хорошее впечатление и, если Falke поручил ему свое здоровье, а также здоровье мальчиков и мое (благо, обращаться пока не приходилось), обладал недюжинным профессионализмом. Убедился в отсутствии переломов, обработал раны и наложил Эдварду повязку на этот вечер. Он вызывал доверие, доктор Брайсгау. Праксис у него был в центре, в классическом немецком стиле, немного с уходом в эклектику. И две миловидные помощницы, что как-то недвусмысленно смотрели Эдварду вслед. Он даже не взглянул на них, но у меня закрались подозрения. Пришлось напомнить себе, что жизнь у Эдварда прежде была очень насыщенная.
Мы заехали домой в начале шестого, только чтобы поменять авто – Эдвард сел за руль собственного «Порше», а Каспиан поехал разбираться с моей машиной, так и брошенной в районе «Ока». В темном салоне, где приятно пахло кожей, заиграл Бах. Белые повязки на ладонях Эдварда ярко контрастировали с черным рулем автомобиля.
- У них возникнут вопросы, - тихонько замечаю я, когда Эдвард пристегивает свой ремень безопасности и заводит машину.
- Да. Но пока ограничимся малым – нам нужно успеть в школу к 18.00.
Неплохо, если учесть, что на часах уже десять минут шестого. Я складываю руки на груди.
- Только осторожно.
Эдвард улыбается мне – мягко, обезоруживающе, совсем тепло. Потянувшись вперед, легко целует мое плечо.
- Ты у меня здесь пассажир, Schönheit. Думаешь, посмею рисковать тобой?
- Собираешься ведь ехать быстро.
- Для этого совсем не обязательно рисковать, - хмыкает он, включив фары.
Эдвард умело, довольно быстро выезжает с нашего тесного подземного паркинга. Медленно поднимаются ворота на выезд, но когда «Порше» вырывается на свободу, миновав Ausfahrt, запросто набирает скорость. Каллен не нарушает ни единого правила, мне кажется, но дорогу до Потсдама знает как свои пять пальцем и ловко маневрирует в вечернем потоке. Совсем расслабленный, будто ничего и не было. Успокоенный.
Шлагбаум на территорию школы открывается перед нами в 17.58.
- Ты speedy racer, мистер Каллен.
- Карлайл хотел отдать меня в гонки, но вовремя передумал. Для быстрой езды нужен взрослый ум.
- Порой к твоему «взрослому уму» у меня тоже есть вопросы, Falke, - выдыхаю я, опасливо глянув на его повязки. Они тревожат меня больше, чем Эдварда. Потому что до сих пор вижу, как он бил эту стену в нашем озерном домике. Остервенело. Самозабвенно. И будто бы вообще не ощущая боли.
Каллен мне ничего не отвечает – словами. Наклонившись, невесомо касается носом моих волос. Проводит по ним пальцами. И заезжает под открывшийся шлагбаум.
Мальчики ждут нас в привычной зоне высадки-посадки вместе с дежурным. Это невысокий светловолосый мужчина, что всегда носит серую шапку и яркий жилет дежурного поверх синей куртки. Герр Куртц, Гийомка рассказывал мне о нем. Он ассистирует в департаменте истории, у него две собаки и дочка, что ходит в подготовительный класс этой же школы. Герр Куртц переехал в Берлин из Дрездена семь лет назад.
Эдвард останавливает «Порше», сам выходя за мальчиками. Гийом, с рюкзаком наперевес, сразу же кидается к нему в объятья. Обнимает за талию, никого и ничего не смущаясь. Эдвард бережно гладит его волосы, перекинувшись парой слов с дежурным.
Фабиан стоит невдалеке и, пока папа подъезжает, вид у него скучающий, немного мрачный. Но вот Сокол выходит, вот обнимает младшего сына, и лицо Фабиана вытягивается. Он видит белые повязки на папиных ладонях.
- Доброго вечера, мистер Куртц.
- До свидания, мистер Каллен. Мальчики.
- Auf Wiedersehen, Herr Kurtz, - коротко обернувшись, отзывается Гийомка. Немного хмурится, как будто непривычный ощущениям от папиных касаний. Недоуменно поднимает голову, чуть увернувшись от его руки. И тоже все видит.
Они втроем стоят в зоне ожидания в незастегнутой верхней одежде, без шапок, с растрепавшимися от ветра волосами и до безумия похожими чертами. Повисает неловкая пауза. Гийом аккуратно перехватывает ладонь отца в своей. Внимательно смотрит на бинты.
- Что случилось, папочка?
- Все нормально, Spatzen. Не рассчитал силу на тренировке.
- Не надо так тренироваться, - супится Гийом, легко погладив ладонь Falke у большого пальца. Очень нежно.
- Не буду, малыш.
- Тебе больно?..
- Нет, любимый. Поедем домой?
Фабиан скрещивает руки на груди, посмотрев на Эдварда и надменно, и горько. Искажается его красивое лицо.
- Пап...
- Ничего такого, Фабиан, я тебе обещаю.
Он поджимает губы. Неярко вспыхивают, тут же погасая, его черные глаза.
- Это из-за меня? – очень тихо спрашивает юноша. Так тихо, что я скорее догадываюсь, что это за фраза, чем слышу ее.
Эдвард убежденно, медленно качает головой. Так и обнимает Гийомку левой рукой, правую протянув к Фабиану.
- Нет, сынок. Иди сюда.
- Что за чертовщина, папа?
- Я тебе чуть позже расскажу, - обещает, сам подступив к нему ближе, - иди же.
Фабиан раздумывает пару секунд. И все же, перехватив рюкзак, сдается. Эдвард обнимает их обоих, надежно прижав к себе. По очереди целует в макушки. Фабиан обхватывает его талию сам. Крепко.
Эдвард открывает дверь Гийому и тот ловко забирается на свой бустер. Фабиан садится рядом с братом, довольно громко хлопнув дверью.
- Белла.
- Hallo, Белл, - улыбается Гийомка.
- Привет, мальчики.
- Белла, - повторяет Фабиан. Уже тише, просительнее. Гийом пристегивает свои ремни на бустере, а Эдвард обходит машину. В эти пару секунд черные глаза Фабиана прямо-таки впиваются в мои.
- Alles ist in Ordnung. Как твои дела?
- Без физических увечий, - фыркает он. Нехотя пристегивает ремень безопасности.
Это почти обвинение. И Фабиан прав. Он смог сдержаться, хотя переживал, что сделает себе больно. А Эдвард пошел у этого разрушительного желания на поводу. Правда, Фабиан не представляет, насколько разрушительного... может быть, мы отделались малой кровью. Обсудили все. Он меня услышал. Я очень надеюсь, что Эдвард меня услышал. Мы попробуем начать все сначала.
Эдвард садится в авто последним. Чуть громче делает музыку. Мы выезжаем с территории школы.
Ужин Falke готовит вместе с Фабианом. Юноша сам приходит на кухню к папе. Я сперва думаю им помочь, но потом оставляю эту затею. Они негромко разговаривают, занимаясь едой, и им обоим этот разговор только на пользу. Гийом не теряет оптимизма обучить меня правилам FIFA, когда мы с ним устраиваемся на диване гостиной перед этим огромным смарт-тв. Повезло мальчикам – в прежних апартаментах Эдварда телевизора не было.
Периодически я слышу обрывки фраз с кухни. Помимо характерных, очень домашних звуков – закипающей воды, жарящегося мяса, открытого крана и негромкого шелеста столовых приборов – слышны вопросы Тревора, ответы Эдварда. Вот он стоит у вытяжки, глядя на Фабиана с теплотой. Вот Фаб подходит к папе, забирая у него нож и мелко нарезая морковь на доске. Он говорит что-то и Эдвард улыбается – их тихое, но столь важное взаимодействие. Спокойное. В кои-то веки – спокойное. Им нужно это время наедине. Я рада, что Фаби вызвался помочь отцу приготовить ужин.
Мы садимся за стол в восемь.
- День рождение Лиззи послезавтра, vati.
- Да, - Эдвард наливает Гийомке яблочного сока, предложив и Фабиану, и мне, - пропустишь свой клуб в среду, Каспиан отвезет тебя в детский центр к Лиззи. Калеб будет ждать там. Мы приедем чуть позже.
- Но приедете же? – растерянно переспрашивает Гийом. Ему не терпится провести время с кузиной, да и я ловлю себя на мысли, что скучаю по Калебу, с ним очень просто – и буду рада поприсутствовать на дне рождении его принцессы. Отношения Калеба с Аннелиз такие же исцеляющие, как Эдварда с его мальчиками. Я ими любуюсь.
Эдвард перехватывает мой взгляд. А потом кивает младшему сыну.
- Конечно, Spatzen. Сразу после работы.
В начале девятого Гийомка сворачивается у папы на коленях, обняв его пострадавшую ладонь, чтобы посмотреть обещанный эпизод «Утиных историй». Утята и Поночка отправляются в шотландский замок, впервые сталкиваясь с легендой о собаке Баскервилей. Гийом параллельно выспрашивает у папы, существовал ли такой замок в реальности. Фабиан сидит с ними, но чуть в стороне. Ближе к концу серии кладет голову папе на плечо. Эдвард накидывает на него их с Гийомом плед.
Ближе к полуночи Эдвард возвращается в нашу спальню из ванной комнаты. Идет в душ следом за мной, справившись довольно быстро. Я откладываю книгу, что скорее просматривала, чем читала, ожидая его возвращения. Не могу сегодня больше ни о чем думать.
В спальне тихо. Уютно. Тепло. Она вся наша. Я заново оглядываю эту просторную комнату (порой кажется, что слишком просторную), поражаясь, сколько на самом деле в ней нас – от запаха простыней, до цвета покрывала и рамок с фотографиями на комоде. Журналы Эдварда на тумбочке, приоткрытая дверь в гардеробную, моя полка с парфюмом и наши телефоны, оставленные на зарядке. Мой пароль – именины Эдварда. Его – наши с мальчиками года рождения.
Эдвард не выходит сегодня в полотенце, оставляет его на батарее в ванной. Но футболку для сна по-прежнему не надевает, держит на плече. Он обновил свои повязки сам, не дождался меня. Блестят влагой его темные волосы. И очень мягко, но заметно переливаются заповедными огнями синие глаза. Сокол приостанавливается у двери нашей спальни, прикрыв ее. Проворачивает вправо маленький блестящий замочек. Так и смотрит на меня, не отводя глаз. Пронзительно.
- Gut geschwitzt, - пользуюсь недавно выученной немецкой фразой я.
Эдвард довольно мне улыбается. Медленно, но верно движется к нашей постели.
- Спасибо, моя красота.
Он опирается коленом о простыни, давая мне шанс как следует себя увидеть. Забирается на кровать из изножья. Щадит руки, переносит весь вес на локти. И бережно склоняется над моими лодыжками.
Я смущаюсь, когда он их целует. Аккуратно ведет кончиками пальцев по своду стопы, по тыльной ее стороне. И опускается ниже, тронув языком круглую косточку в предверии голени. Я вздрагиваю.
- Ш-ш-ш, Schönheit.
- Что ты делаешь?..
Он медленно, совсем медленно качает головой моему недоверчивому тону. Целует снова.
- Преклоняюсь тебе.
Это не пустые слова. Эдвард буквально устроившись ниже меня, не обделяет своим вниманием и кусочка кожи моих ног. Целует каждый пальчик, умело, хоть и бережно, нажимает на одному ему известные точки на моей ступне. Массирует их, придержав в ладони, и незнакомые мне огоньки удовольствия метко пущенными стрелами устремляются в пах.
- Ох...
- Не прячь от меня своего удовольствия, не запрещай себе.
Он так и остается у моих ног, не делая пока ничего больше, а я дрожу от его поцелуев, невольно ерзая на наших простынях.
Слушаю наставления. И... доверяюсь им. Негромко стону, сжав губы.
- Моя чувственная, восхитительная девочка, - шепчет Сокол, обрадованный моей реакцией. Поднимается чуть выше. Теперь целует не только стопы, но и голени. Медленно, но верно движутся его пальцы к моим подколенным ямкам.
Я запрокидываю голову на нашей белой подушке. Неудобно.
Эдвард видит.
- Дай-ка, - устраивает меня как следует, оторвавшись от своей затеи и накинув наши подушки друг на друга, уложив меня в них, как на ложе, - не закрывай глаза, Sonne. Я хочу тебя видеть. Тебе удобно?
Киваю, закусив уголок подушки зубами, когда снова – еще медленнее, еще пронзительнее – целует мою кожу. Легко посасывает ее, придержав зубами. Жарко кажется мне наша спальня.
- Эдвард, мальчики...
- Мальчики спят, - спокойно выдыхает он. Даже не думает останавливаться.
- А твои... руки...
- Сейчас речь о твоих ногах, моя любовь, - хитро улыбается он, припадая языком к моим коленям. Вот теперь ни в чем себе не отказывает, то и дело целуя то колени, то чувствительные мои подколенные ямки.
- Тебе не больно?
- Нет, малыш. Все хорошо.
Пальцы его уже у моих бедер. Неспешно поднимают вверх темную ткань сорочки. И оглаживают, задержавшись на них, кромку трусиков.
- Эдвард.
- Да, Изабелла.
Я хочу что-то сказать ему. Но никак не могу собрать мысли в хоть какое-то, а целое. Они разбегаются, разлетаются напуганными птицами. Я не чувствовала Falke так близко уже давно. Я по нему соскучилась. И я не хочу, как бы не было это эгоистично, чтобы он отстранялся.
А Эдвард и не собирается. Он тоже получает удовольствие, растягивая свою игру, ничуть ее ускоряя. Подбирается ближе, устроившись между моими ногами. Целует внутреннюю сторону бедра. Все выше, выше. Не натягивая ее больше, подныривает лицом под мою сорочку. Ткань едва ли наполовину прикрывает его волосы и скулы, но вот дыхание Эдварда становится жарче. Он целует меня вдоль оборки трусиков. Совсем неспешно.
- Эдвард, - хнычу я. Помня, что в доме мы не одни, жмусь к подушке. Чтобы хоть как-то сбросить напряжение, потягиваю пальцами его волосы. Они правда еще влажные. Но какие-то мягкие сегодня, пахнущие ментолом и цитрусами. Эдвард шумно выдыхает под моей сорочкой.
- Meine Herrin (моя госпожа).
Стягивает ниже мое белье. Подается вперед. И вот уже языком как следует касается клитора. Не ожидая, я крепко сжимаю волосы на его затылке. Слышу, как утробно Эдвард стонет. Симфония.
- Ох, господи!
Не знаю, где он этому учился. Не хочу знать. Но Эдвард так умело, так уверенно всегда ведет в нашем оральном сексе – надо посоветовать ему издать книгу. Это будет очень популярная книга. Хотела бы я почитать что-то в таком роде о минете. Чтобы тоже доставлять ему... заставлять его... ох, черт! Как же сильно!
Каллен придерживает мои бедра ладонями, не давая двигаться слишком сильно, не позволяя избежать своей ласки. Проникает глубже. Касается ощутимее. И ведет, ведет меня к краю. Я мечусь на подушке, сжав наволочку пальцами, выгибаясь на ней. Кусаю губы от полноты ощущений, заглушая сама себя. Уже близко. Так близко!..
Эдвард останавливается.
Я резко выдыхаю, даже не пытаясь скрыть разочарования. Вздрагивает моя ладонь на его затылке.
- Ты вся моя, Schwalbe, - эротично взглянув снизу, из-под моих бедер, выдыхает Эдвард. Медленно, очень довольно улыбается. Как же ярко горят его глаза. И какие темные, какие тяжелые у него ресницы.
- Всегда была...
- Всегда?
- Всегда, - движусь под ним, не запрокидывая голову, как и просил, но не пряча и толики своих ожиданий. – Пожалуйста.
- Хочешь кончить так?
Хороший вопрос. Своевременный. Очень точный. Я в первую секунду, снова заерзав под ним, даже думаю сказать «да». Потому что Эдвард наверняка удовлетворит меня и не станет спорить. Но есть кое-что еще... есть кое-что куда более приятное.
И я качаю головой. Обеими руками, чуть привстав на локтях, касаюсь его лица. Глажу у щек, придерживаю у челюсти, большими пальцами касаюсь скул. Тяну Эдварда к себе. Без компромиссов.
- Белла.
Он слушается. Мне доставляет глубокое, в чем-то темное, не слишком понятное удовольствие (и мало знакомое пока) когда Эдвард так откровенно меня слушается. Когда улыбается, когда я делаю что-то своевольное. И как подыгрывает, стоит мне только проявить инициативу. Мне нравится, что он мне позволяет. Как же мне нравится.
- Иди ко мне.
Эдвард и правда придвигается ближе. Нависает надо мной, держа вес на локтях, легко касаясь брюками моей талии теперь. Он тоже готов. Глаза мерцают, когда я глажу его пояс, не спеша, а растягивая удовольствие, проникая пальцами под ткань пижамных штанов.
Эдвард горячий и я обожаю его жар в нашем сексе. Его запах. То, как реагирует на мои прикосновения, как опускается ниже, становится ближе. Как в какой-то момент он и его тело оказываются всем, что окружает меня. И все вокруг тонет, красиво балансируя, в его синем взгляде.
- Пожалуйста, - выдыхаю я. Так и держу его лицо, так и не планирую отпускать, но просительно веду бедрами вверх. Вниз. Задевая его. И снова.
Губы у Сокола совсем сухие. Он наклоняется ко мне, гипнотизируя своими глазами. Медленно, глубоко целует. С каждой эмоцией, о которой мы когда-либо думали. С каждым маленьким жестом, что за сегодняшний вечер уже ко мне применил.
- Пожалуйста, - уже не прошу, требую я. Выгибаюсь, самостоятельно прижавшись к нему ощутимее. Футболки на Эдварде нет, а вот ночнушка до сих пор на мне. И он недовольно рычит, жадно закатывая ткань по моему телу. Смотрит на мою грудь, не скрывая восхищения.
- Ты – произведение искусства. Самого древнего и самого безупречного.
Ох, черт.
Я выгибаюсь снова, предлагаю ему как следует этим искусством насладиться. Эдвард щурится. И жадно, не отказывая себе в удовольствии, припадает к каждой моей груди. Не сжимает ее руками, не трогает практически – только губами. Только своим умелым, горячим языком, от которого мне сегодня точно никуда не деться.
- Эдвард.
Он согласно мурлычет, играя губами с моим соском. Отпускает его, но совсем ненадолго. И снова целует, когда прохладный воздух спальни как следует остужает кожу. Я требовательно, может быть сильнее обычного ласкаю его скулы.
- Эдвард, возьми меня.
Так прямолинейно. Так честно. Мне кажется, удивляется даже мистер Каллен. Поднимает голову, очень довольно, очень предвкушающе улыбнувшись. Целует мою ложбинку между грудей напоследок.
- Неужели я слышу это, моя красота.
- Ты услышишь больше, - выдыхаю, двинувшись под его телом, - только пожалуйста... сделай что-нибудь!
Он щурится – очень красиво. Наклоняется ко мне ближе.
- Как скажешь, Schönheit.
Я нетерпеливо дергаю вниз пояс его пижамных штанов. И еще ниже. И еще.
- Ну наконец-то!
Эдвард усмехается. Потянувшись вперед, достает презерватив из прикроватной полки со своей стороны – нашей стороны. Я хмурюсь, словно бы в первый раз увидев повязки на его руках. Просительно забираю себе пакетик.
- Дай-ка я...
- Ты сегодня во всем лидер, Изабелла.
- Может быть, мне нравится лидировать, - хмыкаю, разорвав бумагу и посмотрев ему в глаза. Эдвард затаивает дыхание, когда сама надеваю на него... северным сиянием переливаются его глаза.
- Я рад это слышать.
- Правда?
- Правда, - резво кивает он, когда возвращаю руки на его скулы, на щеки, не давая отвернуться, даже если бы вдруг и захотел. – Смотри на меня.
- Эдвард...
- Смотри мне в глаза, - почти приказывает он, завершая последние приготовления. И, сам направляя себя, входит. Очень медленно. Очень глубоко.
На берлинском небе этой ночью явно становится больше звезд.
Красиво распахиваются его глаза. Шире становятся зрачки. И судорожный вздох – то ли вздох, то ли стон – повисает между нами в пространстве. Эдвард напрягается, стараясь не двигаться, прочувствовать всю полноту момента.
- Falke.
Он моргает, услышав мой голос. Каждая его черта, каждая эмоция становится... мягче. Не столько уже страсти на лице Эдварда, не столько уже нетерпения, сколько ласки. Бархатной. Невесомой. Трепетной. Он наклоняется, пару раз бережно поцеловав мою щеку. Трется о нее носом.
- Mein Leben.
Я никуда его не отпускаю. Большими пальцами глажу у скул. Смотрю, как и просил, не закрывая глаз, даже на высоте эмоций не отворачиваясь. Каждую черту хочу запомнить. Каждое это выражение. И тихую, но яркую вспышку в глубине зрачков, когда делает первое движение.
- Geliebt.
Он не ускоряется. Мы ловим ритм друг друга, но движения не становятся резкими, хоть и ритмичны они. Наоборот. Наполняясь какой-то тягучей, глубокой нежностью, они медленные, глубокие, пронзительные. Каждый раз, когда Эдвард немного отстраняется, я выдыхаю, и каждый раз, когда возвращается, все так же плавно, все так же глубоко, я улыбаюсь. Не могу перестать улыбаться. От полноты эмоций дрожат губы.
Каллен целует их, наклонившись ко мне. И я отвечаю ему, слегка придержав рядом, погладив по щекам. Делаю этот поцелуй дольше.
Мы не спешим, даже выходя на финишную прямую. Наоборот, кажется, движемся еще глубже, еще более слаженно. Не упуская и миллисекунды, не упуская ни единого касания. Мягкий туман появляется в чертах Эдварда, когда он на грани. Красивое, в чем-то потустороннее, очень сосредоточенное выражение. Подрагивающие губы, напрягшаяся линия плеч, матово поблескивающие мышцы рук. Спадают на его лоб лоб короткие пряди волос, но он слишком зачарован нами, чтобы замечать их. На светлой коже появляются любимые мои мраморные разводы вен. Дрожат его ресницы.
- Белл... Белла...
Он просит, задыхаясь, и я улыбаюсь. Отвечаю на каждое его движение.
Эдвард чувствует, что я еще не так близко. И чувствует, и видит. Но без труда исправляет это, толком даже не сфокусировав на своих действиях мое внимание.
Просто вдруг его ладонь оказывается ниже... и по моей груди, по ребрам, по животу... и еще ниже. У бедер. И пальцы его, длинные, горячие, умелые, вдруг крепко накрывают мой пах. И отвечают в такт нашим фрикциям на каждое мое движение. Сильнее. Чуть сильнее. И еще.
Я кусаю губы, посмотрев на Эдварда с отчаяньем. Теперь его черед улыбнуться. На покрасневшем, но таком красивом лице лице Сокола проступает обожание. Он нагибается, резво меня поцеловав. И еще раз. И еще.
- Эдвард!
Вот оно. Довольно, счастливо щурится, коснувшись своим лбом моего. И вот теперь не улыбается. Теперь, держа меня так же, как и я его держу, ведет нас к самому краю. Три секунды. Еще две. Еще... вот оно!
Задохнувшись, я кончаю, в последний момент поймав его взгляд. Как могу гашу звук, хотя будь моя воля, кричала бы. Но вместо этого кусаю губы, резко выдохнув весь воздух. И утыкаюсь в плечо Эдварда, в его шею, чтобы хоть как-то переждать, чтобы хоть как-то выдержать это удовольствие. Оно пронзает все тело очень острым, метким электрическим разрядом. Я дрожу под Эдвардом и никак не могу успокоиться. Все восемь секунд.
Он вздрагивает надо мной, но дает пощаду, не движется пока. Выжидает немного. Держит меня, не оставляя наедине с этим изматывающим оргазмом. И целует у виска, касается языком мочки уха, согревает. Обещает:
- Я здесь, моя девочка.
И он правда здесь. Все эти несколько секунд.
Лишь когда моя пульсация начинает угасать и я немного, а расслабляюсь в его руках, не держусь больше так отчаянно, Эдвард возрождает свои движения. Вот уже сам приближается к краю этой бездонной пропасти.
Я сглатываю, так и держа его лицо. Не хочу отпускать. Хочу все видеть. Удобно кладу голову на нашей подушке, держу его, отвечая на каждое движение.
- Господи.
Я смотрю, как тонет в поволоке его взляд, как сбивается дыхание, как более отчаянными становятся движения и стоны... утробные, тихие, но ясные стоны появляются вокруг нас. Эдвард с толикой безумия смотрит на меня, когда сильно сжимаю пальцами его челюсть. И подается вперед, разом выдохнув весь воздух, когда, наконец, кончает.
- БЕЛЛА!
Он двигается, приникнув своим лбом к моему. Стонет, часто моргая и то и дело облизывая сухие, но опухшие от наших поцелуев губы. Дрожит, обмякая на моем теле, и дрожь его передается мне. Возбужденная, резкая, но приятная. Как и все наши оргазмы. Как и весь наш невероятный секс.
- Я обожаю тебя, - выдыхает Сокол, толком и не опомнившись, а принимаясь целовать мое лицо. У виска, у скулы, у носа, у уголка губ. Жмурится, но не останавливает себя, все еще немного подрагивая. – Я тебя боготворю.
- Эдвард, - улыбаюсь, коснувшись его нежно, очень бережно, все по мягкой, разгоряченной коже лица. Как же невероятно он прямо сейчас пахнет. Все вокруг нас. Я хочу запомнить этот момент до глубокой старости.
В его синем взгляде плещется чистое восхищение. Почти тронутое.
- Ты такая красивая.
- Ты тоже.
Эдвард лежит на мне, наконец-то не стараясь перенести вес на локти, и черт подери, как же это приятно. Одна из самых восхитительных частей после наших занятий любовью – мой особый повод желать, чтобы Falke был сверху. Когда он так лежит на мне, ничего не страшно. Это не пугающая сила, это не изматывающая тяжесть, это самое, что ни на есть, обладание – это подтверждение, что он здесь. Я слишком долго ждала Эдварда в своей жизни, чтобы отказываться от такого удовольствия. Пусть запишет в мои личные фетиши. И ближайшие полчаса никуда не встает.
Впрочем, спустя пару минут, Эдвард все-таки приходит в себя. Выходит, сняв презерватив, и устало, но вполне осознанно пытается изменить точку опоры.
- Ш-ш-ш, - останавливаю его, демонстративно обняв обеими руками, массируя затылок. – Не уходи.
- Белл, - он негромко, тепло усмехается, поцеловав мою щеку, - я тебя раздавлю.
- Когда уже.
Эдвард все еще пытается балансировать на весу. Как бы не так. Уже не только руками, но и ногами удерживаю его на прежнем месте. Буквально вынуждаю остаться там, где лежал.
- Я тяжелый.
- Я обожаю это, - не умаляя ни этих слов, ни своей реакции, целую его мочку, - пожалуйста, не сбегай.
- М-м, Белл... правда.
Ему нравится, как я держу его. И вполне недвусмысленно, довольно крепко стреножу, сдерживая и руками тоже, чтобы никуда не двинулся. Ему нравится, его забавит и все же, здравый разум в Эдварде слишком часто берет верх. Никуда не деть нам порой его тревожную жажду контроля.
- Муравей может поднять груз в два раза больше собственного веса.
Эдвард прищуривается, смерив меня особым взглядом. А потом смеется, ненавязчиво, но все же сдаваясь моему напору. Кладет голову на мою грудь, приятно пощекотав обнаженную кожу волосами. Слушает мое сердцебиение.
- Ты что же, мой муравьишка?
- Да, - я демонстративно кладу ладонь на его спину, погладив вдоль позвоночника, - а ты в два раза тяжелее меня.
- Смотри, чтоб не больше, чем в два раза.
- Ну, Эдвард.
Он снова смеется. Мягко. Вибрирует его тело поверх моего. Сокол осторожно поворачивает голову, обеспечивая себе возможность меня видеть. Смотрит снизу-вверх, совсем влюбленно, бархатно. Чуть сонными кажутся мне его глаза.
- Ладно, meine Ameise.
- Ameise?
- Муравьишка.
Я улыбаюсь и Каллен улыбается следом за мной. Синхронно. Целует мою грудь, погладив ее по контуру кончиками пальцев. Чуть шершавыми кажутся его повязки на руках. Долго на них смотрю.
- Как ты?
Я задумчиво, медленно глажу его у шеи. У лопаток. У ребер. Спина у Эдварда широкая, теплая, и наконец-то, когда не старается так отчаянно сбежать, я как следует могу его касаться. Согреваю. Успокаиваю. Мы оба ровно, тихо дышим в этой полночной спальне.
- В нирване.
- М-м-м. А руки?
Он чуть ведет пальцами на моем теле. Даже не хмурится.
- Нормально.
На миг кажется, будто бы и не было вчерашней тяжелой ночи и утра у Тревора. Как будто бы он не плакал за эти дни, как будто бы не переживал вовсе. И Эдварда не было в нашем домике на Мюггельзе, нашем теплом, безопасном любовном гнездышке, где всегда царил идиллический порядок и спокойствие, а теперь проломлены стены и разбита мебель. Я не спешила к нему с Каспианом, Каспиан мне не звонил. И никогда не возникал вопрос с Кэтрин. Не было боли. Не было тревоги. Все было хорошо. И руки Falke были целы. Он был в безопасности.
Я вздыхаю.
- Мне очень печально видеть, как ты делаешь себе больно, Эдвард.
- Это не боль, Schönheit, ну что ты.
Да. Болевой порог у него определенно высокий.
Мягко, бережно касаюсь его ладони, проведя тонкую линию вдоль повязки, вдоль сбитых, знаю, растерзанных просто костяшек. Эдвард наблюдает за мной из-под ресниц. Но вроде бы, он не придумывает, и так уж больно ему правда не было.
- Ты знаешь, ты – мое сокровище. Весь. Целиком. Я бы хотела, чтобы ты относился к себе бережно, Эдвард. Потому что я люблю в тебе все.
Ненавязчиво, но придвигаю его ладонь поближе. Поднимаю голову – и целую кожу, наглядно подкрепляя свои слова, у самого края этой белой повязки.
Пронимаю Эдварда.
- Тебе правда так это важно?
- Конечно. Как и тебе, наверное.
- Не пристало тебе громить стены, моя красота.
- Да? А если я начну?
Эдвард улыбается краешками губ, но совсем невесело. Я целую его ладонь снова, погладив ее, и он вздыхает. Поднимает голову, посмотрев на меня испытующе. Ближе.
- Даже не думай.
- Вот, герр Герхард, - подхватываю его слова, демонстративно покачав головой, - и я об этом.
А потом добавляю тихо, как истинную просьбу:
- Пожалуйста.
Эдвард ласково убирает прядку волос с моего лица. Заправляет ее за ухо. Баритон его звучит серьезно. Мне нравится, что он задумывается... что он правда делает выводы. Мы не сдвинемся с мертвой точки, если Эдвард не перестанет посыпать голову пеплом и разбивать себя в кровь, ровно как и Фабиан не сможет идти дальше, если не даст себя права прожить ту ночь. Только не в суде, о нет. В безопасности.
- Я постараюсь, liebe.
Ладно.
Уговариваю себя: ладно.
Кладу голову на подушку. Смотрю в потолок, такой высокий и белый, с лепниной по краям, в лучших традициях великой Германии. Чувствую Эдварда всем телом, просто наслаждаюсь его очевидной близостью. Потихоньку меня отпускает. Медленно, думая о своем, я перебираю его волосы. Сокол мерно дышит на моей груди. Сдается.
- Эдвард.
Немного непривычно в такой тиши звучит мой собственный голос. Эдвард чуть поворачивает голову на моем теле.
- Ага.
- У нас с тобой никогда не будет раздельных спален.
Он удивленно оборачивается, озадаченный моей фразой. Не скрывает своего изумления, усмехнувшись. Но глаза очень добрые.
- Что-что, Schönheit?
- Не хочу никаких раздельных спален.
- С чего бы нам спать отдельно, малыш?
- Говорят, люди устают друг от друга потом. Мешают. Через пару лет брака?
Я осторожно произношу последнее слово – как запретное, мне до сих пор не верится, что мы правда пойдем в мэрию.
Эдвард поднимает голову, загадочно посмотрев на меня из нашей позы. С улыбкой.
- Я никак не в состоянии устать от тебя, Изза. Еще и отпустить в какую-то другую комнату на целую ночь.
- Я тоже с трудом это представляю. Просто я... ты знаешь, я не смогу спать без тебя.
Он вздыхает, приметливый к моей реакции. Бережный к ней.
- Не придется, солнышко. Никуда мы с тобой друг от друга не денемся. Все.
- Вдруг я начну стягивать по ночам твое одеяло, - смеюсь я. Смущенно.
Эдвард смотрит на меня с такой нежностью, таким теплым, очевидным любованием, что мне немного неловко. Я учусь говорить о том, что мне нравится, в сексе. Я учусь говорить о чувствах, о том, что он значит для меня. Я учусь всему и мне кажется, местами я уже порядком преуспела. И все-таки, Эдвард всегда будет моим учителем. У него это получается играючи.
- Значит, мое одеяло будет твоим, - обещает. Очень просто.
Я глажу его волосы, пробежавшись пальцами по всей их длине – от висков и макушки до затылка. Сокол улыбается.
- Спасибо.
- Не переживай.
Смотрю на него, напитываясь этой глубокой, честной, и знакомой, и новой для меня... откровенностью. Мне все кажется, мы не можем быть ближе – но становимся. Мое влечение к Эдварду переросло в любовь со временем, страсть возрождается в почитании, нужда – в бережности. Каждое чувство крепнет, отливая новыми оттенками, наполняясь новыми красками. И чем больше мы говорим, чем больше мы вместе, чем больше происходит вокруг, тем все это острее. Заметнее. Дороже.
- Я порой поверить не могу, что ты весь мой.
Обнимаю его снова, уже крепче, будто только сейчас обнаружив новую истину.
- Давным-давно, Белл.
- Нет, - качаю головой, усмехнувшись, - правда. Вот такой, горячий, большой, надежный, влюбленный, красивый. Вот такой – и весь мой.
Эдвард щурится.
- Верно, Schönheit. Все, что во мне есть, все – твое. Пользуйся.
- Невозможно же.
Вот тут он останавливается. Взгляд сразу становится мягче, улыбка – сдержаннее.
- Почему?
- Слишком хорошо, - закусываю губу, не решившись что-то придумывать, рассказывая как есть, - как будто однажды все... исчезнет. Ты исчезнешь. И я проснусь в Орлеане или моей берлинской студии, и все это окажется простым цветным сном.
- У тебя такие яркие сны?
- Бывают, - вздыхаю я. Он гладит меня по щеке и я льну к его пальцам. – Я учусь с ними... справляться.
- Все взаправду, малыш. Я здесь, ты здесь, это наша спальня. Все по-настоящему. Вот уже как полчаса новый день. И вставать нам в нем, кстати, в шесть утра.
- Ты не напугаешь меня рутиной.
Эдвард целует мои волосы.
- Это отлично. Потому что рутина тоже наша. Скоро ты привыкнешь, Белл. И все эти мысли просто станут данностью. На самом деле, не так много времени прошло.
- Я знаю тебя куда дольше, чем полгода. По ощущениям.
- Повезло нам встретиться и в этой жизни, да? – вздыхает он. – Я тоже. Но по факту, ты знаешь меня именно полгода.
- Думаешь, будет легче?
- Должно, - кивает Эдвард. – Я все для этого сделаю.
- Просто оставайся здесь. Этого достаточно.
- Ну, сейчас я как никогда «здесь», - усмехается Falke. Целует мою грудь напоследок.
И все-таки движется надо мной, аккуратно, но меняя нашу позу. Больше не лежит на мне, оставляет место пустовать, а кожу саднить, пропадает эта приятная тяжесть, это привычное тепло. Я и хмурюсь, не скрывая своего недовольства.
- Эдвард!
- Тише, Schönheit. Я тут.
Он укладывается рядом, совсем близко. Не отводит взгляда, гладит у ключиц, опускает обратно сорочку, возвращая на исходную позицию мое и свое нижнее белье. Накидывает майку для сна.
- Будем постепенно приучать тебя к весу, Муравьишка, - обещает, ненавязчиво, но притягивая к себе, когда все приготовления ко сну завершены. Я соглашаюсь, сама придвинувшись ближе, и он улыбается. – На сегодня хватит.
- Ты неисправим, ты знаешь?
- О да, - он запрокидывает голову, пригладив мои волосы. – Но я буду работать над собой. Как раз вот такими ночами, когда у нас нет и быть не может никаких раздельных спален.
- Эдвард, - смеюсь в его грудь, с удовольствием устроившись в его объятьях. Сокол вытягивает для нас покрывало из изножья.
- Засыпай, моя любовь. – он целует мой лоб чуть дольше, чем обычно. Тянется вперед и гасит свет в комнате, щелкнув выключателем. В уютной темноте голос его звучит мягко. – Добрых тебе снов.
С удобством пристраиваюсь у его груди, на наших общих подушках. Наслаждаюсь этой теплой, безопасной, редкой тишиной ночи. Поистине нашей.
- Добрых снов, geliebt.
Это был долгий, долгий день. Но он наконец закончился.



Я просыпаюсь в сумрачном, мягком свете. Одна. На подушке Эдварда, но крепко обнимая свою собственную подушку – так крепко, что пальцы оставляют на наволочке приметные следы. Саднят руки, слишком долго пробывшие в неудобном положении. Побаливает спина, шея. Странной, тихой болью отдают виски. Я жмурюсь, тщетно стараясь понять, сколько времени. И почему постель на стороне Эдварда – с недавних пор, нашей общей – пуста.
Я медленно сажусь, кое-как выбравшись из кокона одеял. Голова пульсирует сильнее – черт. Мрачные тучи плывут над Берлином, но разве же не данность это уже? Шумит проспект. Тянусь к мобильному, нахмурившись от огонька напряжения, разгорающегося в плечах. Я как будто бежала кросс вчера – ноют мышцы.
Переворачиваю свой телефон, добравшись до прикроватной тумбочки. Экран блекло загорается. Девять сорок пять утра.
Замечательно.
Я сажусь на постели, накрыв голову руками. Медленно массирую виски. Откидываю с лица волосы, потерев и кожу. В комнате мрачно и прохладно, но меня будто бы бросает в жар. Все в такой серой, непереносимо-серой невесомости, что даже страшно.
Я проспала все на свете. Эдвард давно уехал, он собрал и отвез мальчиков, а я даже не заметила. Наверное, впервые за все время. Мне казалось сквозь сон, что он меня целует, я думала, это и снилось... похоже, было на самом деле. Falke всегда целует меня, уходя на работу. В спальне еще чуть-чуть пахнет его парфюмом, но уже едва ощутимо. Черт.
Откидываюсь обратно на подушки. Притягиваю к себе одеяло, накрывшись с головой и тихонько застонав в теплую ткань. Она пахнет нами, нашим кондиционером для белья, нашим домом. Вчера на этих простынях... на этой постели... ох, как же много вчера было. Видимо, слишком много, раз даже мое тело помнит.
Лежу еще пару минут. Но сна нет. Только раздражение. Горечь. И тяжелые мысли, которым боюсь дать волю. Как Эдвард вчера бил стену. Как Каспиан летел по крайней левой на Мюггельзе, дозвонившись мне в кофейню. Как нежно, будто бы извиняюсь за все, Эдвард вчера меня целовал. Долго.
Хватит. Отбрасываю одеяло, резко сев на постели. Жмурюсь от боли в затылке. Неярким, но будто бы целенаправленным, острым светом режет глаза новый день. Надо бы и нам повесить blackout-шторы.
Встаю. Выбираюсь из постели, не потрудившись даже ее заправить. Бреду в ванную – сразу под душ. Избегаю взглядом зеркала, не хочу пока себя видеть – надеюсь, хотя бы вода поможет. Становлюсь под теплые струи. И морщусь, как от боли, только взглянув на полку с шампунями Сокола. Он, вышедший вчера из себя и он, оставшийся со мной вчерашней ночью, утешавший Фабиана и Гийомку раньше, он – один и тот же человек. Это все он. А я никак принять это не могу. Что же с нами будет?..
Нет, нет, нет. Все.
Все.
Сейчас важно просто успокоиться. Хоть немного.
Делаю воду погорячее. Лучше. Запрокидываю голову, подставляю ее под мерный поток большого душа. Совсем хорошо.
Я не тороплюсь, так и стою под упругими струями. Смываю с себя все, что было вчера, все, что снилось сегодня, все, с чем проснулась полчаса назад. Всю ночь меня тревожили какие-то блеклые, неясные сны, такие же горькие, как и нескончаемые. Я наверняка металась в постели, иногда за мной водится, и Эдвард наверняка обнимал меня, я помню, как искала его объятий. Может, потому он и не стал будить меня с утра. А может, я сама не проснулась.
Ладно.
Выключаю душ, выхожу на махровое полотенце. Зеркало запотело, но не сильно. Переодеваюсь в домашнюю одежду, чуть подсушив и расчесав влажные волосы. Провожу ладонью по стеклу ровно посередине зеркала. Вижу себя в нем. Какую-то ажитированную, мокрую, с уставшим взглядом. Впрочем, не худший вариант, я думала, картина будет более печальной.
Собираюсь попить кофе дома. Включаю кофеварку, достаю синюю капсулу Nespresso, открываю макбук. Есть пару непрочитанных сообщений от Эммета. Не дописана последняя статья. Почему так тяжело?.. Опускаю голову на руки, пока варится кофе. Как в назойливой, быстрой перемотке вижу перед глазами Эдварда в нашем милом домике на Мюггельзе. Как ходят пазухи его носа, как ярко очерчиваются под влажной от пота рубашкой мышцы спины, как ползет вниз вдоль скулы кровавый ручеек от царапины, как блестят «мясом» сбитые костяшки. Как он остервенело замахивается, не жалея силы. Бьет. Как удар разносится по озерному дому, как вибрируют перекрытия стен, как отражается звук от высоких балок у потолка. И как Эдвард сглатывает, сжав зубы, как повторяет движение. Кровь смешивается с крошкой побелки. Жарче становится в маленькой кухне. И как потом он говорит, говорит... про Фабиана, про свою вину... как я держу его, прижав к себе, а он стенает, что не удержал его, не был рядом.
И почти сразу: параллельная картина, точно отражение. Фабиан плачет у меня в руках на своей черной постели, едва не потеряв сознание пасмурным тихим утром. Просит у меня плюшевого медвежонка, воет в подушку, зарывается лицом в одеяло. Он умоляет поддержать его и не дать Эдварду начать судебный процесс, пощадить его, окончить это мучение, всю эту пытку. Отпустить Кэтрин? Да. Если это отпустит и самого Фабиана. Дать ему право самому решать... хоть что-то... хотя бы – это.
Черт.
Я поднимаю голову, запуская пальцы в волосы. Стараюсь себя отвлечь. Нелогично – все это было вчера, все уже закончилось. Эдвард позволил сыну выбрать, что он будет делать дальше. Фабиан чуть успокоился, доверившись отцу. И, хоть Каллен-старший и раскрошил пару стен и предметов мебели на Мюггельзе, дети в порядке, сам он жив, вчера любил меня в нашей постели и с большего – с ним все хорошо. Мне было почти спокойно вчерашним вечером, ничего не предвещало такого утра. Что это за навязчивые мысли?.. Что за затишье перед бурей?.. И Эдвард надо мной. Его поцелуи. Его слова. Каждое его обещание. А теперь секс как будто был в другой реальности, как будто за тем же самым матовым стеклом – как и сны. Будто все это и есть... сны.
Я люблю его. Очень люблю. И вчера мне было хорошо... но сегодня мне страшно. И я не знаю, куда от этого страха деться. Пока я нужна была Соколу вчера, Фаби, ничем было меня не взять, я будто бы отлично знала, что делаю. А теперь не знаю ничего. Это догнавший эффект?.. Это теперь всегда так будет?
Господи!
Встаю, буквально подрываюсь со стула. Выключаю кофеварку. Блокирую макбук. Мне нужно пройтись. На меня здесь давят стены. Эти двери, холодильник, разделочная доска... ножи... и хрупкие, крупные бокалы. На миг кажется, что устрою на нашей темной претенциозной кухне такой же погром, как Эдвард вчера в домике на озере. Не знаю, откуда во мне силы – физически я разваливаюсь.
Нужно пройтись. Все. Надо куда-то выместить эту энергию, снять тревогу – и будет легче. Точно.
Переодеваюсь в удобную водолазку и джинсы. Собираю волосы в хвост, легко подвожу глаза – одним движением, просто чтобы не напугать прохожих. Набрасываю пальто и беру лишь самое важное – кошелек с телефоном. Захлопываю за собой дверь, крепко сжав пальцами ключи. Гремлю ими, поспешно закрывая замок – будто сбегаю. Может, и правда сбегаю?..
Выхожу на улицу, не дожидаясь лифта, спускаясь по лестнице. И сразу же подставляю лицо отнюдь не весеннему, ледяному ветру. О да. Щурюсь – то ли от боли, то ли от удовольствия. О да. Легче. Вот так.
Стою в нашем внутреннем дворике за живой изгородью и высоким готическим забором, привыкая к мрачному утру. Невдалеке слышны разговоры людей, звуки шагов, клаксоны машин. Шумят деревья Тиргартена. Жизнь не остановилась. Слава богу.
Закрываю за собой калитку жилого комплекса. Расправляю плечи. И иду по пешеходной дорожке, крепко перехватив пальцами мобильный. Как ребенок, как Гийомка прежде, радуюсь ветру. Он приятно остужает пылающую кожу, помогает отпустить тяжелые мысли. Меня бодрит быстрая ходьба. Холодный воздух. Жизнь Берлина.
Хорошо, что я не осталась в четырех стенах. Хорошо, что мы живем в Берлине.
Не знаю точно, куда иду. У нас здесь не так много кофеен, но мне хочется пройтись, и я выбираю самую дальнюю. Там совсем маленькое место, но с отличной выпечкой и черным, черным кофе в больших красных чашках – то, что мне сейчас нужно.
Обхожу сквер. Сворачиваю на дорожках, несколько раз обойдя сквер по периметру. Выхожу на тротуар, перебежав дорогу на мигающий зеленый. Смотрю на высокие вековые деревья и тучи, что плывут над ними. Улыбаюсь ветру. И толкаю от себя тяжелую дверь кофейни-пекарни.
Здесь пахнет выпечкой. Кофе. И еще, почему-то, салфетками – бумагой? Не знаю. Мне лучше. И мне все равно.
Прошу у пожилой фрау за стойкой, что сразу окидывает меня оценивающим взглядом, Großer Kaffee и крохотный Schokoladenbrot. Не хочу есть, но понимаю, что что-нибудь съесть все-таки стоит. Нужно уже начинать это утро.
Оплачиваю заказ, самостоятельно переместив его за крохотный столик у окна. Здесь пока не так многолюдно, основной поток уже купил выпечку перед работой, а следующие посетители забегут лишь на обед. И пока, на недолгие минут двадцать-сорок, это место можно полноценно назвать моим маленьким пристанищем.
Я делаю большой глоток американо. Улыбаюсь его крепости, жару и яркому вкусу. Задумчиво поворачиваю перед собой блюдце с шоколадной булочкой. Звенит колокольчик у двери, заходят посетители. Их немного.
Я пробую выпечку. Неплохо. Пишу Эммету, что доделаю статью сегодня и в течении пары дней он сможет просмотреть всю накопившуюся работу. Вижу непрочитанное сообщение от Falke, оно пришло пятнадцать минут назад.

«Доброе утро, Meine Liebe. Wie fühlen Sie sich heute? Твой завтрак ждет на плите. Надеюсь, у тебя хорошее утро. Люблю, Falke».

Маленький, теплый смайлик в конце текста вызывает у меня улыбку.
Отвечаю Эдварду, сделав еще глоток своего терпкого кофе. И не сразу понимаю, почему кто-то останавливается возле моего столика. Кажется, в пекарне еще достаточно мест.
- Белла?
Я поднимаю глаза.
Не могу им поверить.
Дамиано стоит передо мной с красной чашечкой эспрессо, второй рукой перехватив телефон и кожаный ежедневник. Он без своего боевого раскраса сегодня, хотя в ухе по-прежнему несколько сережек. Волосы порядком отрасли, они совсем темные. Дамиано одет в рубашку и брюки, нет на нем узнаваемых эпатажных вещей, что так любил прежде. Он выглядит более статно и по-взрослому, но его правильные, аристократичные черты, поистине приятные, никуда не делись. Наоборот, без макияжа они выглядят еще более мужественно и красиво.
- Привет, Дамиано.
- Привет, - выдыхает он. Смотрит очень внимательно, но как будто бы не узнает до конца. – Какими судьбами, Белла? Здесь?
Мне странно видеть Дама перед собой так близко. Я рада ему. Правда рада. Но как будто немного и... встревожена. Не понимаю пока, чем именно. Странное опасение тугим комком сворачивается внизу живота.
- Я живу неподалеку.
- Живешь неподалеку?..
Сколько времени прошло, Дам. Ох, сколько же всего прошло. Я смотрю на парня снизу-вверх, мягко, не скрывая улыбки. Это просто Дамиано, что же я. Все себе придумываю – сегодня я в принципе не в себе.
- Да. Теперь – да.
Дамиано накрывает рукой одинокий стул. Взгляд у него странный.
- Я присяду?
- Конечно.
Он быстро спрашивает. Как будто боится потерять решимость. И также быстро садится, выдвинув себе стул. От парня пахнет горьковатым парфюмом, которого я прежде никогда не слышала.
- Последнее место, где я ожидал тебя встретить, Белл – Тиргартен.
- Слишком далеко от Александерплатц? – улыбаюсь я.
Дамиано переставляет на стол свою чашку с кофе. Кладет рядом ежедневник. Немного расслабляется, хотя челюсть его напряжена, я вижу. И слишком ровной, в чем-то неестественной кажется поза.
- Да уж. Я все пытаюсь привыкнуть.
- Я так давно тебя не видела. Элис сказал, ты ушел из «Сияния».
Мне приятно его встретить. Я смотрю на Дамиано, будто бы сотканного из воспоминаний моей прошлой жизни, совсем другого, словно бы далекого Берлина, и ловлю себя на мысли: здорово, что я снова могу его увидеть. Дамиано был хорошим другом. В другой реальности Дам мог бы быть мне больше, чем другом... и больше, чем братом, о котором всегда мечтала. У него очень добрые глаза.
- Верно. Пришло время двигаться дальше, - он касается пальцами дерева стола, но сам поглядывает на меня скорее тревожно, чем радуясь внезапной встрече, - у меня здесь стажировка неподалеку.
- В кофейне?..
- Нет. В Digitaleinheit.
Я прищуриваюсь, никак не в силах разобрать столь яркое немецкое словосочетание. Дам как-то напряженно выдыхает. Пару секунд молчит.
- Отдел цифровой разработки для Porsche, Digital Lab. Я уже два месяца там интерн. Мы на Ostkreuz, но тут пятнадцать минут на S5…
- Ух ты, Дамиано! Я поздравляю тебя.
Он как-то сникает, будто бы поздравлять не с чем. Но дежурно мне улыбается. И так внимательно смотрит... я не понимаю, почему Дам так внимательно на меня смотрит. Как будто и хочет, и не решается что-то сказать. Мне неуютно.
- Спасибо. Мистер Каллен сам предложил мне место. Давно это было.
Осекаюсь.
- Вот как.
Взгляд Дамиано, его черный пронзительный взгляд на секунду вспыхивает, но потом сразу погасает. Отпустив чашку, он неспешно и осторожно, но довольно уверенно накрывает мои пальцы своими. Ладонь у него теплая. Я вздрагиваю.
- Дам.
- Ты по-прежнему с ним?
Убираю руку.
- Да. Конечно.
Дамиано хмурится. Резво мне кивает. Вот теперь глаза его горят. Чем-то нездоровым.
- Тогда я вдвойне рад, что тебя встретил, Белла. Тебе нужно это знать.
Это?..
Звенит колокольчик над дверью. Мужчина за соседним столиком оборачивается в нашу сторону. В пекарню заходит пожилая фрау с вислоухим спаниелем.