У меня уже давно вошло в привычку просыпаться на несколько минут раньше сигнала будильника, и, облокотившись на руку, смотреть сквозь полуопущенные ресницы на спящего Шона. Мне нравилось так встречать новый день, мне нравилось смотреть на его мужественное лицо, полностью расслабленное во сне. Сквозь плотно задёрнутые тяжёлые шторы всё же пробивается робкий осенний лучик, и спальня приобретает иное сияние. Я кладу голову на широкую грудь мужа и с упоением вдыхаю его такой родной и такой естественный аромат. Чуть прикрыв глаза, я провожу ладонью по его груди, опускаясь ниже, чувствуя кончиками пальцев стальные мышцы его совершенного пресса. Он чувствует это, я не хочу его будить преждевременно, но не выдерживаю и целую родное плечо. Я слышу, как Шон пробуждается, на его губах расплывается самая потрясающая улыбка из всех, и он привычно касается губами моей макушки.
- Седея, - шепчет он хрипло после сна.
Я поднимаю на него глаза и снова и снова любуюсь его подбородком, губами, скулами и безумно глубокими глазами.
- Доброе утро, моя… - он задумывается на какое-то время, но так и не заканчивает предложение.
Да, его. И неважно как он меня назовёт, правдой будет лишь первое слово. Моя.
Ненавистный будильник разрывает утреннюю тишину своим звоном, и я, потягиваясь, встаю с постели. Шон смотрит на меня. Он всегда наблюдает за тем, как я расслабленная ото сна выгибаю спину по-кошачьи, заводя руки за голову, широко зеваю, не прикрывая рта. Подозреваю, ему больше всего нравится именно тот момент, когда шёлковая сорочка облегает мою грудь и под ней чётко и ясно обозначаются торчащие соски. Я касаюсь пола кончиками пальцев, а потом шарю ногами около кровати в поисках домашних тапочек.
Шон всё ещё смотрит за мной, и я уверена в том, что ему нравится видимая им картина. Распахиваю шторы и какое-то время смотрю в окно. Осень в этом году другая. Мне нравятся ярко-жёлтые листья клёнов и свинцовое небо. Этот контраст завораживает. Мелкими влажными пылинками моросит дождь. Вряд ли я могу сказать, чем же конкретно отличается эта осень от тридцати шести предыдущих в моей жизни, но я так чувствую.
Я принимаю душ, массируя тело губкой с вишнёвым гелем. За девять лет брака, я успела усвоить, какое действие на моего супруга оказывает пьянящий аромат спелой вишни. Когда наши отношения только зарождались, он без устали повторял мне, что мои глаза подобны вишням – такие же яркие. Он говорил тогда, что увидев мои глаза, только о них и думал. Стоя под струями горячей воды, мне вспоминается наше прошлое.
Моё прошлое, пожалуй, никогда не отпустит меня. Но, вне всяких сомнений, знакомство с Шоном – это самая приятная часть моего прошлого.
Я вновь невольно улыбнулась, вспоминая ту вечеринку. Это была обыкновенная студенческая вечеринка: я и Виктория были самыми популярными девушками выпускного курса университета, с нашим мнением считались, мы всегда были желанными гостями на любой вечеринке или студенческом мероприятии, преподаватели закрывали глаза на многие наши не совсем разумные выходки, поощряя нас обеих хорошими оценками. Кроме всего прочего, не взирая на мой и Викки легкомысленный образ жизни, нам не боялись доверять общественную работу, отлично зная, что мы справимся с ней лучше многих ботаников-заучек.
И вот грянула очередная вечеринка в доме её тогдашнего бойфренда Джеймса (тогда мы ещё и догадываться не могли, что он задержится в её жизни до сих пор)… В особняк набилось много народу, меня знали все, я же не знала даже половины имён присутствующих. Музыка гремела, привычно заставляя дрожать стёкла в оконных проёмах, алкоголь различного цвета и крепости буквально лился рекой, когда в гостиной появились друзья Джеймса – Лоран и Шон. Я бы не обратила на пришедших ни малейшего внимания, если бы Шон не выглядел значительно младше всех остальных присутствующих. Хотя, при всём этом он был уже чертовски привлекательным.
Он с нескрываемым любопытством рассматривал присутствующих полупьяных девушек, потягивая виски прямо из горлышка.
- Что? – с вызовом спросила я, откупоривая ещё одну бутылку с бренди. - На девиц пялишься?
- Да, - абсолютно ровным голосом ответил он, удивив меня этим. Обычно парни стеснялись подобных вопросов или начинали молоть какую-то чушь.
Откупорив, наконец, бутылку, я глотнула обжигающей жидкости, но чуть не поперхнулась под палящим взглядом мальчишки.
- Чего тебе? – грубо поинтересовалась я.
Он только покачал головой, переведя свой взор на моё тело, облачённое в узкие лосины и коротенький топик. Лифчиков тогда я не носила.
- Сигарета есть?
Он вновь неодобрительно покачал головой и принялся шарить рукой по карманам. Пачка красного Мальборо довольно быстро оказалась в моей руке и я, проворно достав оттуда сигарету, прикурила, со вкусом затягиваясь.
- Сколько тебе лет, малыш?
- Семнадцать.
Он ответил таким ровным и спокойным голосом, что я едва ли не подавилась дымом. Похоже, давиться дымом и напитками на ответы этого парня – теперь моя обычная реакция.
- Семнадцать? – с недоверием переспросила я.
- Семнадцать, - с прежним спокойствием проговорил он.
Я присвистнула.
Духота и слишком громкая музыка давила на меня, и я вышла на террасу освежиться. Все эти вечеринки заканчивались одинаково: я отрывалась всю ночь, упиваясь коктейлями, перекрикивая музыку, играя в твистер и бутылочку, время от времени просыпаясь в объятиях малознакомых парней. Бывало и так, что меня жутко тошнило в чью-нибудь антикварную вазу, а Викки придерживала мои волосы. Сейчас же меня опять тошнило, но уже не от урагана внутри меня от количества виски и коктейлей, нет. Меня тошнило от однообразности происходящего, от развития событий каждой попойки: это было похоже на чёртов день сурка.
Вернувшись в комнату, я сообщила Викки и Джеймсу, что собираюсь домой, однако, вызвать такси оказалось затруднительно – все линии были заняты, а преодолеть несколько миль пешком и к тому же, ночью, одной мне казалось нереальным.
- Кто отвезёт меня домой? – перекрикивая музыку, спросила я.
Казалось, мой голос был утерян в пьяном угаре. Тогда рядом со мной оказался Шон, размахивая в воздухе брелоком с ключами от машины. Других желающих доставить домой саму Мерседес Алколар почему-то не нашлось и мне пришлось проследовать за мальчишкой.
Он шёл твёрдым уверенным шагом, будто бы я обязана была семенить следом за ним.
- Хей, ты! – одёрнула я этого торопыгу. - Подожди!
Он резко развернулся, посмотрел на меня с прищуром, и быстро преодолев расстояние между нами, подхватил меня на руки и поволок к своей машине. Это ощущение было довольно приятным для меня: за двадцать два года моего существования, меня впервые носили на руках.
Сказать, что я была ошеломлена – не сказать ничего, поскольку он остановился около старого, затрапезного «Фольксвагена-Жука».
- Моя машина, - ответил этот самонадеянный юнец, и, открыв дверь с водительской стороны, скользнул внутрь, предоставив меня самой себе.
- Видела я, конечно, дерьмо, но чтобы оно ещё и ездило – нет! – громким, полным отвращения голосом, крикнула я ему.
Он лишь завёл мотор, и, мигнув мне фарами, пригласил внутрь.
Всё так же, дребезжа от неудовольствия, я села в машину, почувствовав крепкий запах машинного масла, табака и мятной жвачки.
- Что? – спросил меня Шон. - Дочери испанского магната непозволительно ездить в подобном транспорте?
Теперь уже он говорил со мной язвительно и пренебрежительно, словно выставляя на посмешище. От упоминания отца я поморщилась, и непрошенные слёзы скопились в уголках моих глаз: я сама вычеркнула отца из своей жизни, этот мужчина слишком много причинил боли мне, маме и Ребекке.
- Поехали, - стальным голосом отчеканила я, и отвернулась к окну.
Шон не шелохнулся. Мне подумалось, что этот древний дрындулет так долго разогревается. Мы просидели в тишине пять минут.
- Слушай, мы когда-нибудь поедем? – процедила я сквозь зубы.
- Само собой, Ягодка, как только ты назовёшь адрес, - равнодушно ответил Шон.
Ехать предстояло в совершенно другой конец Чарльстона
- Эшли-ривер 76, - сказала я ему, ожидая очередной полной сарказма реплики в мой адрес, но Шон сдержанно промолчал.
Стояла душная майская ночь, но было прохладно. Я опустила стекло, думая, что в машине нет кондиционера. Ворвавшийся в салон ветер трепал мои волосы, но я не предприняла ни единой попытки вернуть их в подобающий вид. Уставившись невидящим взглядом в окно, я должна была видеть проносящиеся дома центральных улиц Чарльстона, аллеи с газовыми фонарями и малоэтажные жилые дома, но погружённая в размышления ни о чём, я не видела всего этого. Тихая, не обязывающая мелодия, звучавшая из динамиков стерео, оказывала снотворное действие. Урчания мотора практически не было слышно, что было довольно странным для столь старой машины.
- Почему ты ездишь на такой машине? – спросила я Шона и покраснела.
- Потому что пока это всё, на что хватило моих денег, - простодушно ответил он, пожав плечами.
- Где ты работаешь?
Он помолчал какое-то время, собрав брови вместе, а потом, немного расслабившись, ответил.
- В сентябре я играл на саксофоне в одном из ресторанов, в октябре – мыл машины, ноябрь и декабрь я стриг газоны, разносил газеты и работал курьером, в январе, феврале и марте я снова играл на саксофоне в ресторане и разносил газеты, в апреле я взял отпуск и сейчас я тунеядец, - проговорил мальчишка и рассмеялся.
- Вау, - выдохнула я, понимая, что теперь мне хочется задать ещё больше вопросов. - У тебя бедные родители?
- Нет. - Он покачал головой, - у меня обычные родители. У мамы небольшое туристическое агентство, а папа – адвокат.
Я в недоумении раскрыла рот.
- Тогда зачем же ты работаешь?
Он рассмеялся снова и перевёл свой чарующий взгляд на меня.
- Мерседес, неужели ты не понимаешь?
- Не понимаю что? – вместо ответа, задала очередной вопрос я.
- Что есть кое-что, что по-настоящему важно. Семья, работа, карьера, достаток, любовь, в конце концов!
Мы свернули на французский квартал, хотя не должны были этого делать.
- Мне нужно на Эшли-ривер, - прошептала я.
- Мне нужно заправиться.
Больше мы не разговаривали до самой заправки. Когда мы подъехали к станции, Шон не стал дожидаться служащего, а сам вышел из машины, вставил пистолет и, подождав, пока бак заполниться, пошёл к кассе. Он вернулся довольно быстро, потом так же быстро сел в машину и протянул мне шоколадный батончик. Я была удивлена такому проявлению внимания, и сказав тихое «Спасибо», развернула шоколадку.
Шон широко улыбнулся, и завёл машину.
- Ты уверен, что тебе семнадцать?
Он посмотрел на меня, как на полоумную, и я бы не обиделась, если бы вместо ответа на вопрос, он бы предложил мне проспаться и протрезветь.
- Да, я родился в январе тысяча девятьсот семьдесят седьмого, - ответил он и нахмурился.
- Потрясающе, - прошептала я.
Шон глухо рассмеялся и мы покинули французский квартал. Время от времени я ловила на себе заинтересованные взгляды Шона, но он ничего не говорил, а я усердно делала вид, что заинтересована видом из окна.
- Ты бы, это… - он закашлялся, - стекло бы подняла.
Я бросила на него недоумённый взгляд, а потом осмотрела себя. Вот дерьмо! Из-за прохладного ночного воздуха мои соски затвердели и отчетливо обозначились сквозь тонкий хлопок майки.
- А ты не пялься, - гордо отчеканила я. – Ты, небось, баб-то голых только на картинках видел?
Бог мой, что ж я несу? Ладно, в конце концов, можно будет всё свалить на доминирование алкоголя в крови.
Шон уставился в ветровое стекло и судорожно сжал руль.
- Нет, - сдавленным голосом ответил он.
- Да ну? – дерзко выгнув бровь, продолжила я допрос.
- Мерседес, чего ты хочешь? – смеясь, спросил меня мой сегодняшний водитель.
- Ну… - Я притворно закатила глаза, разыгрывая перед ним капризную дурочку, - я хочу, чтобы ты мне не врал!
Шон рассмеялся, а я снова посмотрев в окно, заметила набережную Эшли-ривер. Странно, но откуда-то взялось ощущение того, что мне безумно не хочется выходить из этой старой дребезжащей машины и подниматься в свою уютную квартиру.
- Я не вру тебе, - искренне проговорил он.
Я снова надула губы и отвернулась от него. План, который сам собой зрел у меня в голове, был чистой воды ребячеством. За окном мелькали дома. 65-й. 67-й. 69-й. 71-й. 73-й…
- Докажи! – провокационно прошептала я, закусив губу.
Он резко нажал на педаль тормоза и уставился на меня ошарашенными глазами.
- Что, прости?
- До-ка-жи, - по слогам сказала я, глядя ему прямо в глаза, а рукой медленно прокладывая путь к его паху.
Он вздрогнул, как только моя ладонь начала массировать его возбудившийся холмик. Шон сглотнул, и к счастью, мы уже были во дворе моего дома. Он наклонился, чтобы открыть мне дверь, но я притянула его голову к себе, заставив смотреть мне прямо в глаза.
- Поцелуй меня, - прошелестела я.
Он молчал, не придвидув своё лицо ко мне ни на дюйм.
- Поцелуй меня, чёрт возьми! – грозно прошипела я, чувствуя себя мерзкой, коварной соблазнительницей.
- Ты будешь утром жалеть, - прошептал он мне в губы.
- Я уже жалею, что согласилась поехать с таким кретином, как ты! – В сердцах воскликнула, отпустив его лицо.
Шон резко отпрянул от меня и откинулся на спинку своего водительского сидения. Я пыталась обуть туфли, которые так не кстати сняла, но перепутав правую туфельку с левой, взяла обувь в руки и вышла из чёртовой машины.
Посмотри на себя, Мерседес Мария Алколар, на кого ты похожа? – мысленно ругала я себя за неизмеримую тупость. До чего же я докатилась, если предлагаю переспать со мной едва знакомому семнадцатилетнему сопляку? Да, пускай он чертовски привлекателен и не такой поверхностный и озабоченный, как его сверстники, но всё же не того он поля ягода, чтобы я ему себя навязывала!
Гордо задрав голову, я босиком шла по тротуарной плитке к своему подъезду. Я не слышала звука отъезжающей машины, на улице было очень тихо. Значит, Шон ждал пока я скроюсь за дверью подъезда. Что ж, не стану заставлять его долго ждать! Я презрительно хмыкнула и ускорила свой шаг. Почувствовав резкую колющую боль между пальцами ступни, я вскрикнула и остановилась. Господи, хоть бы я всего лишь укололась острым камнем! Только бы я не поранилась!! Подпрыгивая на одной ноге, я преодолела расстояния до ближайшего фонарного столба и, сконцентрировав зрение, уставилась на левую ступню.
Чёрт, чёрт, чёрт! Я всё же рассекла ногу и из раны обильно сочилась кровь. Не-е-ет! Я набрала воздуха в рот и старалась не дышать носом, меня всегда выворачивало от вида и запаха крови. Я и месячные-то с трудом переносила по этой же причине. Казалось, что густой прохладный воздух городка Южной Каролины наполнился отвратительным, тошнотворным коктейлем из ржавых гвоздей и соли. Я зажала туфли подмышкой, а пальцами сжала сумочку, другой же рукой я зажала нос, чтобы не упасть в обморок.
Мои колени и подкосились и, видимо, сейчас я окажусь сидящей на тротуаре. Но этот момент не наступал. Потому, что падала я не вниз, а вверх. Сильные руки Шона подхватили меня, и я уже была прижата к его груди.
- Тебе плохо? – хрипло спросил он, нахмурившись.
Я покачала головой, не в силах ответить иначе: мне была отвратительна сама мысль, что я почувствую запах крови, дыша носом. Мальчишка отстранённо кивнул и перевёл взгляд на мои ноги.
- Ты порезалась?
Я кивнула в ответ, обхватив его шею рукой. Шон снова подхватил меня на руки и уверенным шагом, будто бы он нёс школьный рюкзак, подошёл к двери подъезда. Посадив меня на одно колено, он открыл дверь и зашёл в подъезд.
Второй этаж? - шёпотом спросил он меня.
Я лишь кивнула в ответ всё так же стараясь не дышать носом. От отвратительного солёного запаха крови перед глазами всё плыло. Машинально отыскав связку ключей в сумочке, я передала брелок Шону. Он некоторое время искал подходящий ключ и найдя его, с лёгкостью отворил черешневую дверь моей квартирки.
Ванная прямо по коридору и направо, - прошелестела я.
Мы оказались в ванной, Шон искал что-то в аптечке пока я промывала рану под струёй холодной воды. Молчание затянулось. Я чувствовала себя глупо и, в какой-то степени, я стыдилась своего поведения. Подумать только! Впервые в жизни мне было стыдно за то, как я себя повела.
Присев на бортик ванной, я принялась вытирать ступню. Как оказалось, Шон искал в аптечке раствор аммиака, правда, поняла я это лишь в тот момент, когда его резкий запах вытеснил тошнотворный запах крови. Я мгновенно пришла в себя, и смогла понять, что по сути ничего сверхъестественного не произошло, всего лишь поранила ногу. Нужно приклеить пластырь и забыть об этой неприятности.
Шон всё рылся и рылся в ящичке, а я всё так же тупо пялилась на утекающую в сток воду, слегка окрашенную кровью.
- Вот, держи, - тихо сказал парнишка протягивая мне ватный диск.
Я совершенно машинально приложила его к порезу, ощутив лёгкое жжение.
- Пероксид?
Он ответил кивком.
Кровь удалось остановить. Шон протянул мне пластырь, и я аккуратно наложила его на место пореза.
- Спасибо, - сухо поблагодарила я его, вставая с бортика ванной и ища поддержки у его сильного плеча.
Шон привычно подхватил меня на руки, но сейчас я уже этому воспротивилась, попросив поставить меня на пол. Немного прихрамывая, держась за его руку мёртвой хваткой, мы проследовали в спальню.
На улице было почти светло и комната приобрела поразительное в своей необыкновенности свечение: лёгкие шторы почти незаметно колыхались от слабых дуновений ветерка, стены казались невесомыми, большая кровать посреди комнаты выглядела очень заманчиво, и лучше всего сейчас было бы свернуться калачиком под мягким покрывалом и уйти в негу сна и блаженства хотя бы на несколько часов.
- Ты останешься? - прошептала я, нарушив волшебную тишину, но так и не осмелившись посмотреть на моего сегодняшнего супергероя.
- Пока ты не уснёшь, - пообещал он.
Он деликатно вышел из комнаты, дав мне возможность переодеться. Конечно, было бы неплохо смыть косметику, но сейчас это было для меня серьёзным испытанием. Кроме того, в ванной все ещё пахло кровью и аммиаком. Осторожно перешагивая с ноги на ногу, я достала из комода хлопковую пижаму и молниеносно переоделась в неё. Почти с такой же скоростью мне удалось скользнуть в постель и накрыться покрывалом. Вскоре Шон появился в комнате, неся на подносе вазочку с шоколадным печеньем и стакан тёплого молока.
Этот юноша продолжал меня удивлять своим совсем не юношеским поведением. Мужчины редко бывают заботливыми, уж это я знала (особенно, если взять в расчёт моего отца)...
- В детстве я всегда тягал с кухни в постель печенье. Мама, конечно, была недовольна, но ничего поделать не могла... - улыбаясь, признался он, и я улыбнулась в ответ.
- А я никогда не могла пить просто молоко. Оно казалось мне отвратительным. А вот с печеньем, особенно с шоколадным, я могла бы выпить сразу целый пакет, - ответила я, и мы вместе рассмеялись. - Мама сразу поняла это и с тех пор в доме всегда было свежее печенье. Жаль, что больше никогда не будет,- добавила я грустно.
Шон неувереннно присел на край постели, а я села по-турецки.
- Почему?
- Мамы нет уже почти шесть лет, - привычно ответила я.
- Прости, я не должен был спрашивать, - с сожалением в голосе, произнёс парнишка.
- Ничего, - заверила я его. - Знаешь, это так странно... У меня куча друзей, но никому из них ни капельки не интересно то, что меня действительно волнует и тревожит. В их глазах я стерва, променявшая чувства и переживания на ночные тусовки и хорошее настроение.
- Расскажи мне, - рассеяно пожав плечами, предложил он и я не нашла в себе сил отказаться.
- Наша семья всегда была едва ли не образцовой. Род Алколар славился тем, что семьи были крепкими, дети здоровыми и хорошо воспитанными и образованными, но самое главное — это то, что мы всегда были одним целым. Но лишь до тех пор, пока отец не женился на моей матери, пойдя против воли своих родителей. Конечно, сейчас это звучит уже весьма странно, тем более здесь, на родине демократии, в Америке.
Я прервалась на время, макнула печенье в молоко и продолжила.
- Конечно, папа и мама любили друг друга и всё такое, но они были слишком молоды для семьи. У обоих были не реализовавшиеся амбиции и планы на будущее, плюс к этому и моральный прессинг со стороны их родителей.
- Они расстались? - перебил меня Шон.
- Нет, - успокоила его я. - У них родилась Ребекка. Дедушки и бабушки вроде бы примирились и поубавили пыл, но в их отношениях всё равно чувствовался холодок. Мама научилась быть хорошей хозяйкой, хотя в этом не было никакой необходимости — её родители, хоть и были настроены против Хулио, все же оказывали молодой семье материальную поддержку и это несмотря на то, что отец уже тогда был вице-президентом семейной корпорации Алколаров. И Бьянка — это моя бабушка по маминой линии, и Ана — мать Хулио души не чаяли в маленькой Ребекке и уже были готовы, если не дружить друг с другом, то хотя бы поддерживать более-менее приятельские отношения. Папа пропадал в командировках и на совещаниях, мама растила Бекку и обустраивала дом, а когда у неё появлялось свободное время, Пилар поднималась в свою мастерскую, пропахшую масляными красками, скипидаром и свежим грунтом холстов, - я грустно улыбнулась, вспоминая ту квинтэссенцию ароматов.
- Твоя мать была художницей?
- Она никогда не позволяла себя так называть, полагая, что не заслуживает носить это звание. Но вообще-то, да, ей нравилось писать пейзажи и натюрморты, а вот портретов она писать не умела.
Шон ошеломлённо покачал головой и приготовился слушать дальше.
- Мама пекла просто восхитительное шоколадное печенье и булочки с марципаном, я любила всё, что она готовила. Подруги, приходя в гости, снисходительно закатывали глаза, не понимая, зачем состоятельной женщине самой готовить обеды и ковыряться в саду, они таскали подмышкой собачек и улюлюкали с ними, как с детьми. Ребекка ненавидела маминых подруг за то, что те считали за особенный ритуал потискать её за щёчки и попричитать «Ах, какой славный ребёнок! Душка, а не девочка. Пилар, дорогая, ты должна отдать её в балетную школу или в модели, она будет звездой своего дела!». В общем-то, тоже самое эти кукушки и говорили несколько лет спустя и про меня.
Шон широко улыбнулся.
- Они были правы.
- Да что ты? - съязвила я.
- Мерседес, ты действительно очень красивая женщина, - без тени смущения заявил он, а вот я, клянусь, впервые в жизни покраснела.
- Спасибо, - прошептала я.
- Что было потом?
- Потом... Ну... Всё было прекрасно. Мы росли, учились в гимназии, потом у Ребекки появился Матэо, отец стал президентом «Алколар Инкорпорэйшн» и вместе с этим стал ещё реже бывать дома, мама всё так же в тайне от всех, кроме меня и Бекки, писала картины - обычная более или менее счастливая жизнь... Всё оборвалось в один день.
Я замолчала, пытаясь бороться с накатывающими слезами.
- Родители вернулись с вечеринки по случаю Дня Рождения одного из папиных партнёров и почти до утра скандалили в комнате. Знаешь, я даже подумать не могла, что моя мама знает такие слова, и я даже подумать не могла, что отец был способен на то, в чём мать его обвиняла.
Перед моими глазами ясно стояла ужасная картина той ночи.
- И в чём же она его обвиняла? - едва слышно спросил Шон.
- У отца была любовница.
Я была готова поспорить в тот момент, что Шон начнёт защищать или оскорблять отца, но он промолчал.
- Я и Ребекка усердно делали вид, что не в курсе происходящего, но вечером Пилар позвала нас обеих к себе и рассказала то, о чём мы и так догадывались.
На той вечеринке было довольно много влиятельных и известных людей, и почти никто из них не упускал возможности бросить в мамин адрес язвительное замечание или оскорбительную шутку. Мать быстро поняла, что к чему и, сказав мужу, что она неважно себя чувствует, попросила его покинуть вечеринку. После возвращения домой отца ждал грандиозный скандал. Мать проклинала его за измены, за то, что он не уделял нам внимания, за то, что не бывал дома неделями и совершенно не интересовался ею самой и тем, что происходит в семье. Она настаивала на том, что Хулио был никчёмным семьянином, а она брошенной и забытой женой. Но вместе с тем, Пилар клялась и божилась в том, что в самые страшные времена, в минуты своего одиночества она ни разу, ни на одну доли секунды и не подумала чтобы позволить себе ухаживания другого мужчины. Она до мозга костей была предана семье. Мама была настоящей хранительницей домашнего очага, - последнюю фразу я произнесла с толикой невероятной грусти в голосе, полностью отдавая себе отчёт в том, что мне не достичь её успехов. - Она, кроме того, была невероятно гордой женщиной, убеждённой в своей правоте. И перешагнуть через предательство и вероломство отца её гордость не позволила бы ей. Но самым худшим была невозможность разрушить семью: для всех нас это было бы крахом, концом всего.
Я не знаю, продолжал ли после этого отец встречаться с этой женщиной. Между ним и матерью теперь была чудовищная, просто необъятная пропасть, но на людях они всё равно упорно делали вид счастливой семьи. Сохранять хорошую мину при плохой игре — вот один из важнейших принципов жизни элиты общества. Кто знает, не принадлежи наша семья к этакому Суперклассу, может быть ничего бы и не было...
Сейчас, почти шесть лет спустя, я начала понимать: в том, что Пилар не стало, отчасти виноваты и мы с Ребеккой.
- Почему? - хрипло спросил Шон, заставив меня вздрогнуть.
За окном уже совсем рассвело, а небо казалось свинцово-серым, должно быть, будет гроза.
- В то время, когда ей нужна была наша поддержка, нас не было рядом. Бекки и Матэо готовились к свадьбе, ей было уже столько, сколько мне сейчас и для Испании ей уже давно пора было стать замужней сеньорой. Я же днями и ночами пропадала на вечеринках и в компании сомнительных друзей...
- Всё, как и сейчас, - прошептал мой слушатель. Я сделала вид, что пропустила его замечание мимо ушей.
- Пилар стала выпивать... Больше обычного. Заходя в её мастерскую, я частенько чувствовала ещё и запах вина и табачного дыма. Несмотря на то, что внешне всё выглядело более или менее сносно, отношения в семье были неописуемыми. Четыре человека живущих своей жизнью, практически не соприкасаясь с остальными.
В середине июля мама с несколькими подругами попробовала сёрфинг и впервые покаталась на волнах. Потом она пристрастилась к этому занятию, мы не видели ничего плохого в этом, к тому же, Пилар возвращалась с пляжа совершенно иным человеком. Мы с Бекки думали, что ещё немного, и она вернётся к нормальной жизни.
Четырнадцатого сентября Ребекка и Матэо поженились. Это была скромная свадьба, на которой присутствовала только наша семья и родители Матэо.
Я замолчала, подготавливая себя к дальнейшему повествованию. Мне было очень сложно настроить себя на нужный лад: я впервые в жизни проговаривала эти события вслух.
- Восемнадцатого сентября маму нашли мёртвой на пляже.
Закипающие в глазах слёзы одна за другой скатились по щеке, обжигая кожу. Шон обнял меня за плечи.
- Тише, Ягодка, ты должна отпустить её.
- В её крови была лошадиная доза алкоголя. Следователь сообщил нам, что мама отправилась на пляж, выпив вина, предположительно бутылку или полторы, и встала на доску. Океан штормило.
Больше я не могла и не хотела ничего говорить. Единственное, что я тогда чувствовала — это полнейшее опустошение и боль. Неожиданно мне стало так же плохо, как и тогда, днём восемнадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Мне не хватало её, как никогда. Не хватало её материнской заботы и тёплого взгляда, её всепрощающих объятий, и чёрт возьми, её печенья! Я тосковала по ней всегда, даже когда запрещала себе это.
Шон что-то бормотал мне на ухо, пытаясь утешить, но он не просил меня не плакать. Он не боялся моих слёз, он знал, что я должна их вытолкнуть из себя, выплакать, пережить. Отпустить Пилар. Он коснулся моего виска своей щекой и я почувствовала, как сладкие объятия спокойствия сковывают мою душу и тело. Влажными, горячими дорожками слёзы скользили по моим щекам, но их количество уже было ограниченным. Каждая из них могла стать последней.
Я отпрянула от него на несколько мгновений, чтобы заглянуть в глаза и сказать то, что было для меня так же важно, как и признания, сказанные мною ранее.
- Знаешь, чего я хочу больше всего на свете с того самого дня?
- Шон вопросительно выгнул бровь.
- Я хочу, чтобы Элизабет умерла! Эта женщина, разрушившая наши жизни не может жить на земле. Она, она... Она...
Шон встряхнул меня за плечи и собрав брови на переносице, сказал:
- Неужели ты думаешь, что дело в этой Элизабет? Не она, так другая женщина стала бы любовницей твоего отца! Ты не думай, я его не оправдываю, просто это настолько очевидно... А её, поверь, жизнь ещё накажет.
Он легонько щёлкнул меня по носу и я почувствовала себя маленькой девочкой. Потом он встал с постели и подошёл к окну.
- Будет гроза.
- Поцелуй меня, - жалобно прошептала я.
Он медленно подошёл ко мне и коснулся своими губами крнчика моего носа.
- А теперь спи, Мерседес, - сказал он, накрывая меня одеялом.
Я послушно закрыла глаза и почти моментально заснула. Мне снилось море и Пилар на доске. Она смеялась. В тот день я отпустила её.
Проснулась я в начале шестого вечера, мучимая нечеловеской головной болью. Контрастный душ, стакан содовой с лимоном и таблеткой аспирина привёл меня в чувства.
Я по-прежнему чувствовала в тот день себя одиноко и тоскливо. Сняв трубку с настенного телефона, я позвонила Ребекке. Она, впрочем, как и всегда, была рада меня слышать. В доме шумели дети, Мэгги и Райли, так жэ было слышно, как Матэо смеялся.
- Можно я приеду? - робко спросила я, будто бы Бекки могла мне отказать.
- Конечно, глупая! Я уже жду тебя!
Я провела у Ребекки и Матэо почти неделю, вдоволь отоспавшись, полакомившись пирогами и другой стряпнёй сестры. Пятилетняя Мэгги почти всё время норовила совершить какую-нибудь причёску из мира высокой моды на моей голове и мне приходилось от неё убегать, а Райли, которому было два года, очень нравилось сидеть у меня на руках и неожиданно тыкать пальцем в глаз.
После моего возвращения в Чарльстон жизь вернулась в привычное русло: вечеринки, университет, посиделки и новые авантюры с Викки. Забавно, но хоть я и не забывала о Шоне ни на один день, в разговорах мы почти его не упоминали, и я уже почти потеряла какую бы то ни было надежду встретиться с ним снова.
Однако, судьба предоставила мне такой шанс, почти три года спустя. Но это уже совсем другая история...
А ещё четыре года спустя из выпуска вашингтонских новостей я узнала, что ненавистная мне Элизабет разбилась в автокатастрофе.
Я завернулась в полотенце и вышла из душа. У меня было на себя полчаса. Макияж, укладка, капля духов, одежда.
- Седея, чем покормить Эмбер? - кричал Шон с кухни.
Я не стала отвечать, а просто пошла в спальню дочери.
Моё маленькое солнышко сонно потирало такие же карие, как у меня, глазки и улыбалось мне.
- Мамоська!
- Доброе утро, моя принцесса!
Я присела на её кроватку, она тут же подскочила и крепко-крепко обняла меня за шею.
- Я так тебя люблю! - прошептала я ей почти не слышно.
- Я тебя больше, мамоська, - ответила мне маленькая Эмбер, и я ей, конечно же, поверила.

Фух!! Как же долго я собирала эту главу, как же долго вы ждали... Несколько неожиданные повороты, не так ли?))) Как и обычно буду рада каждому комментарию и каждому сообщению на ФОРУМЕ! Всегда ваша, Оля