Где та едва ощутимая грань, что отделяет предательство от инстинкта самосохранения? Насколько далеко способны зайти люди, чтобы спасти себя? Насколько тщеславно наше эго? И вообще, что есть предательство? Предательство – квинтэссенция людских пороков, помноженная на полное отсутствие нравственных ценностей. Именно этим словом, будто каленым расплавленным железом, можно заклеймить страшнее всего. Именно предателей Данте наказал сильнее всего, поместив в последний девятый круг ада, навечно вморозив в черный каменный лед. Предательство не просто ранит или оскорбляет, оно рушит внутренние опоры, казавшиеся незыблемыми, превращает стройный микрокосм в хаос, лишает света и смысла. Предатель мучается каждую секунду своей никчемной жизни, пытаясь замолить грехи, всеми известными способами. Предатель – есть великий грешник, не прощенный ни здесь, на этой земле, ни на небесах…

Это была ужасающе маленькая комнатка, вмещающая в себя лишь старый скособочившийся стол, шкаф, да пару стульев. Свет проникал через маленькое окошко у самого потолка, комната была погружена в полумрак, отчего казалась еще неуютнее. На столе тускло горела одна лишь лампа, скудно освещая когда-то отполированную поверхность прямо под собой, но мне почему-то живо представился ее свет, бьющий в глаза, лишающий воли, заставляющий на все вопросы отвечать «да, да, да». Здесь было нестерпимо холодно, как в склепе. Я закуталась в шаль, а мои ладони привычно легли на ставший уже огромным живот, защищая ребенка. Я передернула плечами, поежившись, я знала, зачем я здесь, но не хотела верить в реальность всего происходящего. Дверь скрипнула, словно молила, чтобы кто-нибудь милосердный смазал ее давно заржавевшие петли, голос Пьера тихо произнес:
- Одна минута…

Так мало! Знакомые теплые ладони заключили меня в объятия, с ними вернулась уверенность, тепло, уют, и я не замечала ни этой странной комнатки, ни пронизывающего холода. Я развернулась, не разрывая объятий. Господи! Белоснежная когда-то рубашка была заляпана бурыми разводами подсохшей уже крови. Короткий вздох ужаса сорвался с моих губ. Я боялась поднять голову выше и взглянуть на его лицо.

- Эдвард, - полувздох, полустон. Мои пальцы легко запорхали по его плечам. Наконец мой взгляд остановился на его лице. Его долго и сильно били, это я могла сказать точно. Шея, скулы синели громадными кровоподтеками, губа разбита, нос сломан. Я гладила любимое лицо холодными пальцами, пытаясь унять боль, прижимаясь еще сильнее.

Его губы коснулись моих, в жарком поцелуе. Столько горечи было в нем, столько сожаления по поводу утраченных иллюзий и нашей несостоявшейся жизни. Его губы были сухими и настойчивыми с явным привкусом крови. Мои пальцы взметнулись к его растрепанным бронзовым волосам, и на миг я забыла обо всем, отдаваясь этому поцелую, возможно, последнему в нашей жизни. Я не знала, что будет дальше, да и не хотела знать…

Он первый прервал поцелуй, легко отталкивая меня от себя. Мои пальцы все еще цеплялись за его рубашку, но он был непреклонен.
- Белла… - голос был напряженным, - послушай меня…
- С тебя сняли сапоги! – ужаснулась я, глядя на то, что он босыми ногами стоит на холодном каменном полу.
- В Германии все еще делают самую лучшую обувь… - хмыкнул он, - вашим солдатам они теперь нужнее… - его густые брови сошлись у переносицы, - Белла… Ты должна будешь подтвердить все, о чем спросит тебя следователь, поняла? – его зеленые, как молодая листва глаза, смотрели внимательно, не мигая.

До меня медленно доходил смысл его слов. Я? Должна? Предать? Его? Он рехнулся? Я с сомнением посмотрела на него, его лицо, искривленное маской боли, действительно, выглядело больным, даже если не принимать во внимание эту кровь и синяки.
- Белла, - его ладони больно обхватили мои запястья, - ты ничем не сможешь помочь мне, слышишь? Все уже решено, твои показания ничего не значат… Ты только погубишь себя… и ребенка… - его рука осторожно погладила живот, - подумай о нем…
Я в немом отчаянии замотала головой, я не могла сделать то, о чем он просил… Я не могла стать Иудой…