Последний. Я со вздохом посмотрела на мизинец левой руки – красивый, аккуратно подпиленный ноготь, покрытый ровным слоем лака, был единственным, что осталось от некогда изящного французского маникюра, который так старательно мне делала Розали.
Окинув безразличным взглядом свои ладони с обгрызенными под корень ногтями, я без особенных колебаний поднесла руку ко рту, принимаясь за последний прилично выглядящий палец. Странно, никогда у меня не было этой вредной привычки – я даже шариковые ручки не грызла, как это, например, делал Майкл. Видимо, процесс саморазрушения, запущенный во мне несколько недель назад, начался именно с маникюра. Интересно, что будет дальше…
Я медленно распрямила затекшие ноги и уселась прямо на пол возле шкафчиков, слушая, как потрескивает неисправная лампа на потолке – наверное, она бы меня раздражала своим дергающимся холодным светом, если бы все мои мысли не были поглощены предстоящей встречей.
Мне не хотелось думать о том, насколько я перестала себя уважать, раз приехала в школу раньше всех, чтобы подкараулить Эдварда и снова попытаться с ним поговорить. Самоуважение, гордость… да даже банальное чувство самосохранения – все это куда-то пропало, затуманилось, смиренно отползло в сторонку под натиском боли, безжалостно терзавшей меня изнутри. Она была похожа на тлеющие угли, оставшиеся после пожара и никак не желающие затухать, продолжая мучить меня, выжигая меня прежнюю. И ничем, ничем я не могла заглушить ее…
Эдвард Мейсен… Я надеялась, что он сможет вытащить меня из этого кошмара. Да, только он, и никто кроме.
В последнее время Эдвард начал избегать разговоров со мной. После той самой беседы, когда он признался, что встретил свою подлинную любовь, эту Беллу, принцессу из Феникса, осветившую тьму мрачной школы Форкса своим появлением… мы с ним еще несколько раз общались по телефону, поскольку в школе он все время был рядом с Беллой, а я, перетаскивая на себе из класса в класс груз жалостливых взглядов, не могла на них смотреть. Ведь это означало заставить себя увидеть...
Я представляла, что это не он, не мой Эдвард, а кто-то другой, и просто не поднимала взгляд, боясь тем самым разрушить полубезумный самообман.
Своему же Эдварду я звонила, оказываясь дома за закрытой дверью спальни, судорожно набирая знакомый номер. Обычно, когда его мелодичный голос отзывался на том конце трубки, меня уже душили слезы, и я не могла спокойно говорить.
Вообще, сложно было назвать общением мои рыдания, перемешивающиеся с мольбами передумать и вечно повторяющимся вопросом – почему, почему, почему… Это скорее напоминало разговор больного с психиатром, где я, конечно, выступала в роли больной.
Эдвард терпеливо выслушивал меня и заводил уже наизусть знакомую песню про настоящие чувства, которые мне еще предстоит испытать. Он уверял снова и снова, что у меня все впереди, что я обязательно встречу кого-то, как он встретил Изабеллу, и обязательно пойму его…
Такое дурацкое слово – обязательно. Я успела убедиться, что ничего обязательного в жизни не бывает.
А еще Эд жалел меня, шептал: «Вики, не плачь», говорил, что я разрываю ему сердце… Вот только он наверняка не знал, как это, когда сердце разорвано.
Почему-то мне становилось только хуже при звуке его нежного голоса, полного сочувствия, и огонь внутри меня разгорался с новой силой, заставляя буквально корчиться от боли. Но при этом я продолжала звонить, мучая себя, не в силах остановиться. Может, я втайне надеялась, что в какой-то момент страдания достигнут наивысшей точки и отступят? Не знаю…
Эд говорил о настоящей любви… А какая же тогда была у нас с ним, игрушечная?
Нет, я не могла принять это, не могла понять… Я все еще продолжала надеяться, что это нелепая ошибка, и Эдвард скоро осознает, как неправильно поступил, как страшно заблуждался, ведь мы были вместе с самого детства, всегда.
Всегда…
Но вскоре он все реже стал подходить к телефону, разговаривал все отстраненнее. Эд, видимо, устал пытаться смягчить свой удар, а я начала паниковать – мои надежды просачивались сквозь пальцы. Я почти кожей ощущала, как последние ниточки, что связывали нас, рвутся одна за другой, и совсем скоро я уже перестану значить хоть что-то для человека, которого любила всю жизнь.
Разумные слова Розали, моей единственной подруги, которая прожужжала все уши о том, что нужно плюнуть и жить дальше, пролетали мимо меня, пока я бездумно кивала головой.
- Нет, это невозможно, Ростини, - возмущенно проворчала Роуз, гневно усаживаясь в старое плетеное кресло возле окна, при этом не забывая двигаться на удивление изящно.
Розали Хейл была самой красивой девушкой, которую мне когда-либо приходилось встречать, и что бы она ни делала – танцевала ли или перелазила через забор, сбегая из-под домашнего ареста – каждое ее движение было наполнено неповторимой грацией. Так было десять лет назад, так было и сейчас, когда мы обе отпраздновали свое семнадцатилетие.
Семья Роуз жила через два дома от нашего, и мы дружили с ней чуть ли не с младенчества, деля все игры, шалости и сердечные разговоры на двоих. Нам никто больше не был нужен – у нас создался прочный тандем, и вся улица знала, что если мимо прошла маленькая Вики, то Розали точно где-то неподалеку.
Так продолжалось, пока в Форкс не переехали Мейсены, привезя с собой сына… Эдварда. Он первым осмелился подойти к нам и познакомиться – я помню, это было как раз во дворе Хейлов, под огромным дубом, к ветке которого папа Розали прикрепил качели, достаточно широкие, чтобы уместить нас обеих.
Мы неуклюже сидели на узкой доске и дергали ногами, пытаясь раскачаться и при этом не упасть на землю, когда Эдвард, вежливо поздоровавшись, предложил нам свою помощь. Подумать только, даже будучи шести лет от роду, он уже обладал чертами джентльмена, всегда обращаясь со мной и Роуз как с принцессами.
Однако Рози поначалу восприняла его в штыки, не желая нарушать нашу с ней девчачью идиллию – тогда она еще не получала особенного удовольствия от внимания противоположного пола, чего нельзя было сказать о ней сейчас. Но, несмотря на это обстоятельство, в очень скором времени Хейл сменила гнев на милость и Эд стал полноправным членом нашей маленькой команды, ведь перед обаянием этого зеленоглазого мальчишки сложно было устоять… Вот и я не устояла.
- Ты не устала еще? Взгляни на себя! – Роуз требовательно указала на меня рукой, а я опустила взгляд, безучастно пожав плечами – по-моему, не изменилось ровным счетом ничего. – Ты скоро исчезнешь! Ты вообще ешь?
Я только вздохнула, притянув колени к груди и уткнувшись в них носом. Джинсы, ставшие мне большими, собрались нелепыми складками, подтверждая слова Розали. Ела ли я? Да, наверняка ела, как обычно каждый день спускаясь вниз к ужину. А впрочем, я не была уверена… Нет, все же ела – мама бы не выпустила меня из-за стола, если бы я не притронулась к еде, хотя в последнее время она была крайне увлечена новой работой, постоянно говоря только о ней, так что могла и не уследить… Конечно, я должна была радоваться за маму, ведь она так долго ждала возможности проявить себя. Работая пятнадцать лет учителем в художественной школе Форкса, она, без сомнения, получала от этого удовольствие хотя бы потому, что любила детей, но раскрыть себя полностью не могла. И тут – такая удача. В детском отделении новой больницы, которая должна была открыться через несколько месяцев, потребовался оформитель игровой для малышей, и мама, предоставив свои эскизы, прошла конкурс, обойдя профессиональных дизайнеров. Это было подобно какому-то чуду, ведь до нас даже дошли слухи, что ее кандидатуру одобрил сам учредитель. Помню, как мама сидела с зажатой в руке телефонной трубкой и, не моргая, потрясенно смотрела то на меня, то на папу, пока мы ее поздравляли. Да, тогда я еще могла радоваться… Теперь же я была просто благодарна судьбе, что появился некий отвлекающий фактор, и меня не достают вопросами, на которые мне не хотелось бы отвечать.
Правда, иногда я чувствовала, как пристально смотрит отец, но бессовестно рассчитывая на его деликатность, просто игнорировала эти взгляды, зная, что он никогда не полезет в мою жизнь без приглашения. А приглашать я никого не собиралась. Просто некуда было приглашать…
- Ты отощала, Вики, - продолжала свою гневную тираду Роуз. – Сколько можно, ммм? Тебе не надоело ходить с видом побитой собаки? Ты в школе напоминаешь тень! – Хейл окинула меня критичным взглядом и добавила: – Да и сейчас не лучше. Где твои итальянские корни, в конце концов? Почему ты не бьешь посуду, не вцепляешься в волосы этой… Белле, - имя девушки Розали произнесла так, будто это было название постыдной болезни, и я почти улыбнулась… почти. – Я не понимаю тебя, Виктория!
- У меня только дедушка – итальянец, - пробормотала я. – Ничего во мне нет итальянского, кроме фамилии.
Роуз открыла рот, пораженно уставившись на меня.
- Это все, что ты услышала? – возмущенно воскликнула она и подскочила на ноги. – Вики, нельзя быть такой! Почему ты не злишься? Ух, я бы на твоем месте… - Розали начала ходить из стороны в сторону, размахивая сжатым кулачком, и мне показалось, что от этой непривычной активности, развернувшейся в моей небольшой спальне, легко может закружиться голова. – Я, знаешь, проходила сегодня мимо его дома и подумала... может, ему шины проколоть, а? Он же любит свою тачку, – полная пышущего энтузиазма, Хейл застыла возле кровати, явно воодушевленная своей идеей.
- Роуз, вы же… друзья, - вяло возразила я. Ведь Рози и Эд не ссорились между собой, так что…
- Нет, - отрезала Розали, и ее нежное лицо вдруг стало точно каменным, и даже длинные светлые волосы, обрамлявшие его, не могли смягчить ту жесткость, что появилась в идеальных чертах. – Он не друг. Он – предатель.
Я заметно вздрогнула, услышав это слово, «предатель», и еще сильнее сжалась в комок.
Нет-нет, он не предатель, он просто… ошибся.
Неверие, отрицание этого фатально необратимого определения тут же прошло сквозь меня, вызывая удушающие, но уже такие привычные слезы.
- Вики, - Роуз, наверное, заметила мою реакцию, потому что ее голос вмиг пропитался теплом. – Ну, неужели ты не хочешь… - она тяжело вздохнула и села рядом, успокаивающе гладя меня по руке. – Вик, чего ты хочешь этим добиться? Тем, что ты так над собой издеваешься?
- Я… - я пыталась ответить, но стоило только открыть рот, как несдерживаемый всхлип вырвался наружу, болезненной судорогой сдавливая легкие. – Я просто… просто хочу, чтобы он вернулся и все было, как раньше, - прошептала я сквозь слезы и закрыла лицо ладошкой, словно она могла меня укрыть от реальности. – Я просто хочу, чтобы он вернулся и все было, как раньше, - повторила я, точно заклинание, и воли сдерживать рыдания уже не осталось.
- Вики, милая моя, - чуть не плача, залепетала Розали, обнимая меня за сотрясающиеся плечи. – Ну, пойми ты, никогда больше не будет, как раньше. Даже если он вернется… Как раньше уже не будет никогда.
Не будет никогда…
Возможно, Розали была права – мне нужно было разозлиться, оскорбиться, почувствовать себя попранной, отвергнутой… Но у меня не выходило. Тупое отчаяние поселилось во мне, и все, что я чувствовала – это угли, продолжавшие жечь мое существо, и я отчаянно искала избавления, совершенно оглохнув и ослепнув по отношению к окружающему миру. Я словно потеряла смысл, ни в чем его не находя – боль выжигала собой все, что было во мне когда-то.
И вот я, потерянная, грызущая последний ноготь и глядящая в несуществующую точку перед собой, сижу на холодном полу, зная, что Мейсен приедет в школу пораньше, как всегда делал перед тренировкой, и приедет один.
Мне так много хотелось сказать ему, но я обреченно понимала, что с губ сорвутся все те же мольбы, все то же «почему?».
- Вик?
Я замерла, поднимая глаза. Эдвард стоял передо мной, держа в руке спортивную сумку. Как я не услышала его шагов?
Несколько секунд я просто смотрела на него снизу вверх и никак не могла насытиться, будто не видела много месяцев. Все такой же красивый, сильный, мой…
- Привет, - прошептала я, чувствуя, как сердце, до этого бившееся равномерно, если не равнодушно, исступленно забилось в груди.
- Что ты… что ты здесь делаешь? – пробормотал он и подал мне руку, чтобы помочь подняться. Я безропотно приняла ее, вставая, и тепло его ладони, аккуратно сжавшей мою, заставило мельчайшие волоски на руках зашевелиться.
- Тебя жду, - сдавленно ответила я, вглядываясь в лицо Эдварда. Он опустил глаза, нахмурившись, выглядя смущенным. Моя рука все так же покоилась в объятии его длинных пальцев, и мне снова захотелось плакать от того, что я чувствовала себя почти счастливой, ощущая это незамысловатое прикосновение. Это было ненормально, неправильно, но мне так не хватало Эда. Так не хватало…
Мы продолжали молчать, стоя в тишине школьного коридора, а я боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не спугнуть этот момент, чтобы Эдвард не перестал нежно выводить круги на моей ладони, пусть даже делая это неосознанно.
Желание увидеть его выразительные зеленые глаза, сейчас устремленные в пол, вынуждало нервно сглатывать ком, то и дело подкатывающий к горлу. Он обдумывал что-то, а я ждала, и когда, наконец, Эдвард негромко произнес: «Вики», я перестала дышать, впитывая те волнующие ощущения, которые возникали каждый раз, стоило моему имени слететь с его губ. Только теперь вкус этого удовольствия приобрел новый, горьковатый оттенок, и его невозможно было не заметить.
- Ты дорога мне, - продолжил Эд, поднимая полный сожаления взгляд, - но я ничего не могу изменить. Мне жаль, - на одном дыхании проговорил он, нежно сжимая мою ладонь.
Я осторожно отняла свою руку. А чего я ждала? Глупая, глупая…
Ему жаль… Снова жалость – это все, что Эдвард испытывал ко мне. Но мне не это было нужно, не это могло меня спасти, ведь я задыхалась. Мне нужна была его любовь, а не ничтожные ее отголоски. Жалость – это так мало, так… незначительно. Как и я в его жизни.
- У меня нет сил смотреть на тебя, - горячо прошептал Эд. – Ты так измучилась, прошу, - он сделал шаг, и я судорожно вздохнула, ощутив его теплые руки, обвившиеся вокруг моих плеч. Это объятие причиняло и наслаждение, и боль своей прощальной нежностью. – Прошу, перестань терзать себя, - сказал Эдвард и оставил поцелуй на моих непослушных волосах.
- Нет, - выдохнула я и оттолкнула его. Хотелось кричать, а вышел какой-то жалкий шепот. Да, наверняка я выглядела жалкой, но мне было все равно – резкое осознание обрушилось на меня, пронизывая болью виски, и я схватилась за голову, крепко зажмуриваясь.
Я поняла, наконец, почему мне становилось только хуже от участия Эда. Лучше бы он смеялся надо мной, лучше бы обзывал самыми низкими словами. Мне бы тогда легче было отступить от него, легче забыть, а так… А так он оставался все таким же идеальным, добрым, любимым Эдвардом, который вдруг почему-то оказался вовсе не моим…
Лучше бы мне его ненавидеть…
- Прошу тебя, Вики, - зашептал Мейсен.
- Неужели ты не понимаешь? – почти без голоса забормотала я, ощущая, как вмиг накопившиеся слезы стекают по щекам. – Это ты терзаешь меня. Ты! - выпалила я и оцепенела.
Странное ощущение удовлетворения вспыхнуло во мне маленькой искрой и вновь потухло. Я никогда не обвиняла Эдварда, лишь убиваясь, лишь заклиная его вернуть все то, что было утеряно. Но, когда в неосознанном порыве мимолетный упрек слетел с моих губ, мне на мгновение стало легче. Не по-хорошему, как если бы незаживающая рана, наконец, затянулась, но так, как если бы ее от души обкололи обезболивающим.
И я испугалась. Это неожиданное эфемерное облегчение устрашало сопровождаемой злостью, которой во мне никогда не было – едкой, разъедающей и такой соблазнительной.
«Почему ты не злишься?» - слова Розали не заставили себя ждать, всплывая в памяти. «Почему ты не бьешь посуду, почему…» Почему? Я не знала… Возможно, если бы я позволила этому чувству охватить себя, то поняла бы, что Роуз права и что как раньше уже не будет. Никогда.
- Вик, прости, я не хотел, чтобы так… - Эдвард протянул ко мне руки, и на его лице четко читалась растерянность.
Я отшатнулась от него, как от огня, врезаясь спиной в металлические шкафчики.
- Нет! – это было не восклицание… это походило на лай затравленного зверя. «Тебе не надоело ходить с видом побитой собаки?»…
- Вики, - ошарашено прошептал Эд, все еще не опуская рук.
- Не… не трогай меня, - выдавила я из себя и схватилась за сердце, сминая рукой тонкое плетение свитера. Не вымышленная боль разбитой любви, а настоящая, физическая сдавила грудь, точно тисками, пока я вновь сползала на пол, желая одного - исчезнуть. – Боже, лучше бы мне умереть, - прошептала я, закрывая глаза. Вот она – наивысшая точка страданий, я достигла ее. Но облегчения отчего-то не наступило.
- Что? – прошептал Эдвард, прежде чем упасть рядом со мной на колени. – Не смей говорить такое! Слышишь меня? – выкрикнул он, схватив меня за плечи, и хорошенько встряхнул. Я открыла глаза, удивляясь, как не ударилась головой о дверцу, но, увидев Мейсена, позабыла об этих глупых мыслях. Настоящий, неподдельный испуг лег тенью на его красивое лицо, завораживая своей насыщенностью.
Эдварду действительно стало страшно, и это было многим больше, чем жалость, которой он одаривал меня столь щедро в последнее время. Многим больше…
- Эй, что случилось?
Взволнованный высокий голос прозвучал словно сквозь толщу воды: вроде близко и вроде так далеко. Мы с Эдом, как прикованные, смотрели друг другу в широко распахнутые глаза, пытаясь выловить что-то свое в обезумевших на миг взглядах.
Но вот Эдвард зажмурился и повернулся в сторону, откуда донесся голос. Я как обезьянка повторила за ним и застыла.
Сдвинув тонкие брови на переносице, с выражением пугливого беспокойства, на меня смотрела она… Белла.
- Эдвард, ты же делаешь ей больно, - пролепетала она, и руки, сжимавшие мои плечи, тут же разжались, позволяя мне ощутить, что это и правда было больно. – Виктория, - несмело произнесла девушка, но замолкла, посмотрев на Эда, будто прося у него поддержки, и нежно прикоснулась к его плечу.
Прикоснулась к нему… Так, если бы у нее было на это право. И оно было у нее. А у меня – нет.
- Вики, давай… - выдохнул Мейсен, снова протянув к моей щеке ладонь, но в этот момент ко мне вернулась способность двигаться, и я забарахталась на полу, пытаясь встать, глядя на Эдварда и Беллу так, словно передо мной были не люди, а хищники, монстры, чертовы стражники Азкабана, которые могут высосать мою душу.
Я даже не помнила, как вскочила на ноги и побежала. Наверное, я бы бежала до самого дома в одном свитере, потому что куртка и сумка остались лежать на подоконнике в коридоре, куда мне было не вернуться. Меня остановило столкновение – я врезалась в Джаспера Уитлока, дымящего сигаретой на школьной стоянке.
- Эй, Ростини, одурела? – спросил он раздраженно, но, взглянув на меня, склонил голову набок и спросил, слегка скривившись: – Ты… в порядке?
- Домой, - выдохнула я, не совсем понимая, что именно Джас спросил.
- Домой? – переспросил он и ухмыльнулся, выбрасывая сигарету. – Я тебе такси, что ли?
- Нет, не такси, - так же отстраненно ответила я сквозь сбивчивое дыхание, ощутив, наконец, как же холодно на улице. Я обхватила себя за плечи, ноющие после цепкой хватки Эдварда, и огляделась, начиная понимать, где нахожусь.
- Ладно, садись, - проговорил Уитлок, открывая дверь своей машины.
Он смотрел на меня со странной смесью интереса и сочувствия, но мне было не до того, чтобы оскорбиться или, наоборот, быть благодарной, и я послушно села в черный «форд», хотя не помнила, чтобы просила Джаспера меня отвезти.
Мы молча выехали со стоянки, и Джас повез меня домой, прекрасно зная адрес, поскольку сам жил неподалеку.
- Можно мне позвонить? – глухо спросила я, прерывая молчание в салоне. Как только дрожь перестала бить мое тело, до меня дошло, что в сумке остались ключи от машины, от дома, а в куртке – телефон.
- Держи, - с легкостью выхватив трубку из кармана, Уитлок бросил пристальный взгляд в мою сторону, прежде чем передать ее.
- Розали? – позвала я, как только гудки прекратились.
- Виктория! Черт бы тебя побрал, ты где? И что это за телефон? – не давая мне возможности вставить хоть слово, затараторила она.
- Рози, подожди, - устало выдохнула я. – Со мной все в порядке. Я еду домой. Слушай, я в школе оставила сумку и куртку – забери их, пожалуйста. Они в коридоре, на…
- Да уже забрала. Точнее Эдвард мне их передал. Говнюк. Что он тебе сделал? – зло спросила Роуз.
- Ничего не сделал. Ничего.
Как же я хотела уже оказаться в своей комнате.
- Опять ты его оправдываешь! – возмутилась Хейл. – И он тоже молчит, а ведь… Подожди, а на чем ты едешь домой, если твоя машина на стоянке?
- Меня Джаспер везет.
- Который Уитлок, что ли? – пораженно воскликнула Розали. – Он там лапы свои не распускает?
- Ничего он не распускает, Роуз, - закатила я глаза и заметила, как Джас тихо рассмеялся. Конечно, предположение Хейл было вполне оправданно – Джаспер был первым ловеласом в нашей школе, и осталось немного девушек, которых он, так или иначе… не касался.
Уитлок был умен и обладал смазливым лицом, чем пользовался совершенно бесстыдно, соблазняя очередную дурочку, наивно полагающую, что уж она-то точно станет для него той единственной.
Правда, нас с Роуз он никогда не трогал, наверное, потому, что мы знали его как облупленного с самого детства. Дружить не дружили, но пересекались в силу обстоятельств – наши родители очень тесно общались, что, как обычно бывает, неизбежно, если долго приходится жить в маленьком городке на одной и той же улице.
- Забрось мне вещи потом, ладно? – попросила я и, получив утвердительный ответ, попрощалась с Роуз, отключая телефон.
Джас остановился возле моего дома, так и не сказав ни слова, хотя периодически и посматривал на меня, прищурив глаза, словно желая что-то спросить.
- Спасибо.
Это короткое слово было всем, что я сказала, вылезая из машины. Благодарность и правда переполняла меня – за то, что Джаспер подвез, и за то, что не стал ни о чем расспрашивать. Но у меня не было сил, чтобы выразить ее как-то иначе, кроме как в виде сухого «спасибо».
Открыв дверь запасным ключом, спрятанным над дверью, я поплелась к себе в комнату, где, стащив ботинки, забралась под одеяло с головой.
Накрыв ладонями высохшее лицо, я зажмурилась, но вместо привычных слез в груди зародился только вздох, долгий и какой-то… пустой.
Впервые за эти бесконечные дни я не плакала. Не могла.