Ты должна любить меня сильнее, чем сейчас. Это - то, что он сказал мне, когда хлопнул парадной дверью этим утром. Его отвращение сокрушало меня. Точно так же, как и его надежда на то, что так и будет. Я могла видеть это в его глазах, мерцание триумфа, что ему ещё раз удалось столкнуть меня вниз так легко.
И я позволяю ему это.
Я всегда позволяю ему. Я должна ему за то, что я имею. Его, ребёнка и эту свалку, которую мы называем домом. Мне некуда больше идти и некому помочь мне.
Элизабет заплакала, и я, расправив плечи, начала свой день. Я попыталась выбросить из головы то, что было прежде и сконцентрироваться на моём ребёнке, на её нуждах. Именно для неё я остаюсь здесь и выношу это. Она стоит этого. Она всегда будет стоить этого.
Это была та сильная любовь, которую он искал. Эта любовь, которая у меня есть для моего ребёнка то, что отсутствует в его жизни. Безоговорочное признание и любовь для неё, являются чем-то таким, что он никогда не сможет понять, и никогда не будет испытывать, если продолжит в том же духе.
И всё же, я позволяю ему делать то, что он делает с нами.
- Доброе утро, любовь моя. - Я вытащила её из кроватки.
Я вздрогнула, потому что мои рёбра болели. Я знала, что они сломаны, и я знала, что нет ничего, что я могу сделать с этим. Даже если бы я пошла к доктору, он только дал бы мне рецепт на болеутоляющие, которые я не могу себе позволить. Поэтому я стиснула зубы в попытке проигнорировать боль. Я забрала свою малышку из её крошечной комнаты и отнесла в ванную.
- Хорошая ванна, чтобы начать день. - Ворковала я с ней, пока снимала её костюмчик для сна.
С одной рукой на её животе, я наклонилась и включила воду. Я позволила тёплой воде ополоснуть мои кровавые пальцы и надеялась, что этого достаточно для того, чтобы смыть кровь. Они опухли, но я не думаю, что они не сломаны. На сей раз, я не могу сказать то же самое о пальцах ноги. Два на правой ноге определённо сломаны и возможно, одна или две из небольших костей на голени тоже. Рентген, вероятно, показал бы прекрасный отпечаток ботинка, но этого не будет, я не собираюсь делать рентген вообще.
Я бы проскользнула в тёплую воду вместе с ней, но если он узнает, что я купалась второй раз за эту неделю, я попаду в ещё худшую ситуацию, чем та, в которой я уж нахожусь. Он моментально почувствует мой запах, как только откроет дверь, он сразу узнает, буду ли я чище, чем должна быть. Так что, чтобы сохранить гармонию, я посадила только Элизабет в маленькую ванну. Я разговаривала с ней, пока мыла её. Она пока слишком маленькая, чтобы отвечать мне, она только плачет иногда, поэтому я всегда стараюсь её успокоить своими разговорами. Я говорила ей, насколько она красива, насколько мягка её кожа, насколько я люблю её и как мне повезло с ней. Я надеюсь, что она верит мне даже притом, что её жизнь началась с ада. Я говорю ей, что сожалею об этом.
Я смотрела со скрытой тоской, как последняя капля из её ванной стекает в канализацию, а затем обернула её в моё единственное чистое полотенце. Мне позволено иметь только два полотенца. Одно для неё, другое для меня, и только одной из нас, позволено часто мыться. Моё полотенце – тряпка, которая висит в конце ванны. Её мягкое, чистое и пахнет солнцем и лавандой.
Я отнесла её в свою комнату и уложила на обитом пеленальном столе. Я тщательно вытерла её и одела в подгузник. Мне не разрешено иметь тканевые подгузники, таким образом, она должна носить одноразовые, но я решила, что позабочусь об этом. Для меня имеет значение, лишь то, что удобно для неё. Я расчесала её волосы, хотя она пока вряд ли в этом нуждается. Я крепко прижала её к себе, в то время, как проходила короткое расстояние до кухни. Я держала её на руках, и это помогло мне держаться прямо, таким образом, боль в моих рёбрах не слишком сильна.
Моё молоко высохло несколько недель назад. Медсестра в клинике сказала, что вероятнее всего это произошло из-за стресса. Я солгала и сказала ей, что у меня не было никакого стресса. Она знала, что это было ложью и вручила мне брошюру о различных формах кормления. Я не могу кормить Элизабет грудью, потому что моих сосков почти не стало. Он кусал их так часто и так сильно, что они почернели. Я сомневаюсь, что это когда-нибудь сможет зажить. Элизабет хорошо приняла сухое молоко и это всё, что имело для меня значение.
Большая часть моего продовольственного пособия идёт на молоко для ребенка. Я не возражаю. Она нуждается в еде больше, чем я. Мой предатель желудок ворчит свой протест против этого, но проигнорировав его, я беру бутылку с молоком из холодильника и ставлю её в кастрюлю с кипящей водой. Трата воды также входит в его списке дурных привычек, таким образом, я должна быть очень осторожной с нашим потреблением этого драгоценного ресурса. Он говорит, что ему и так достаточно трудно содержать меня и что ребенок, вообще тратит впустую его деньги.
С Элизабет на руках, я циркулирую тёплую воду вокруг основания бутылки, чтобы заставить её нагреться более равномерно. Через несколько минут, я переместила ребёнка так, чтобы она лежала у меня на предплечье, чтобы я могла проверить температуру молока, используя своё запястье. Когда она стала идеальной, я выключила плиту и отнесла её в гостиную, чтобы накормить.
Это моя любимая часть дня, когда я кормлю её. Она не закрывает свои глаза, держа их открытыми, ровно столько, сколько она может, но, в конечном итоге, она не может бороться со сном, который настигает её, когда её живот наконец полон.
Я отнесла её обратно в кроватку и накрыла одеялом до самого подбородка. Взяв её полотенце, я повесила его на двери ванной, чтобы оно высохло. Я использовала всё ещё влажную тряпку для мытья посуды, чтобы протереть засохшую кровь на моих пальцах и решила использовать ещё немного воды, чтобы попытаться вытащить всё это из моих волос. Он будет думать, что это расточительно, но я не могу выдержать эти спутанные клоки в моих волосах. Если у вас просто грязные волосы это одно, а вот когда они цепляются за ваш скальп, потому что он затвердел от двухдневной старой крови, это совсем другое. Я не могу допустить, чтобы из-за моей неряшливости заболела Элизабет. Я приму любые последствия, которые из этого вытекут, если это означает, что она остается здоровой.
Я ополоснула тряпку и провела ею по своему лицу. Приятно, что ушиб под левым глазом, который я получила на прошлой недели, заживает. Со свежим, на щеке, всё не так хорошо. Я не могу открыть правый глаз вообще, но я не обеспокоена этим. Опухоль сойдёт через несколько дней, а затем я буду в порядке. Я провела языком по глубокой ране во рту и поняла, что она всё еще слегка кровоточит. Она будет заживать немного дольше, чем та рана, которая на плече, потому что, во рту всё время влажно, но ничего, она тоже заживёт. Я осторожно подняла свой свитер и осмотрела один сплошной синяк, которым является мои живот и грудь. На этот раз кожа не потрескалась, и это вызвало у меня облегчение. В прошлый раз всё заживало намного дольше, и мне совсем не улыбалась мысль снова удалять с простыни по утрам струпья с гнойной кожей. Я решила рискнуть и почистить себя внизу тоже. Я заткнула слив в раковине и пустила в неё немного воды. Намочив тряпку в импровизированном бассейне, я провела ею между своих ног. Я вздрогнула, поскольку вода попала на раны, которые находятся там. Моя кожа настолько чувствительна, что мне пришлось закусить ткань своего свитера, чтобы не закричать, пока я промывала себя. Я знаю, что он порвал мою промежность, но я ничего не могу сделать с этим. Я чувствовала, что между моих ног всё горячее и раздутое, и я понимала, что, вероятно, я заражена. Интересно, почему он хочет заниматься сексом со мной, когда у меня там всё так плохо? Это причиняет мне боль, и он знает об этом. Вряд ли, этот процесс приносит ему наслаждение, поэтому это не имеет никакого смысла. Но он говорит, что я его, и он может сделать со мной всё, что он захочет.
Я ополоснула тряпку и повесила её на край раковины.
Я не могу увидеть свои глаза, когда смотрю на своё отражение в зеркале. Я даже не узнаю себя больше. Женщины, которой я когда-то была, больше не существует.
Раньше я говорила себе, когда стояла перед зеркалом в доме моего отца, вытирая кровь с моих губ или трогая новый синяк, что в один прекрасный день я убегу от всего этого. Я думал, что так и будет. По крайней мере, он обещал, что так будет. Но в действительности я только обменял одного урода на другого. По крайней мере, этот имел моё создание. Это не была моя ошибка, что мой отец сильно пил, но я сама выбрала, эту жизнь, поэтому должна была смериться с ней.
Мои глаза медленно путешествовали по зеркалу. "Ты должна больше любить меня, чем сейчас" - прошептала я и задалась вопросом, верю ли я в это. Я знаю, что не люблю его, я никогда действительно не любила его, но он говорит, что всегда любил меня. Конечно, он должен знать, что это не любовь?
Я люблю другого, и он знает это, именно поэтому он сделал это со мной две ночи назад. Всё, что потребовалось, один телефонным звонок, одно сообщение с вопросом о моём здоровье, оставленном на автоответчике. Я просила Эдварда не делать этого. Я рисковала всем и использовала телефон, чтобы позвонить в клинику и сказать Эдварду, никогда не делать это снова. Он отказался давать мне обещание, но я надеялась, что он поверил мне, когда я сказала, что это может обернуться очень плохо для меня.
Я вошла в его комнату, заправила кровать и убралась. Поместила его грязную одежду в корзину и отнесла её в небольшую прачечную. Я засыпала в стиральную машину порошок и заставила её работать. Я добавляю смягчитель ткани, что никогда не делаю для своей одежды. Это роскошь, которая разрешена только ему. Его одежда должна быть чистой, яркой и мягкой, моя, только чистой. Моё моющее средство вызывает зуд на моей коже, но я не возражаю. Я должна была выбрать, одежда ребенка или моя, я выбрала её. А зуд, это не так важно.
Я вернулась в прихожую и поправила ковёр, чтобы все углы были ровными. Я сложила вчерашнюю одежду и поместила её в груду, которую я нежно называю «только три дня грязи». Ещё четыре дня до того, как мне разрешат всё это постирать. Следя за своей одеждой, я могу сохранить её относительно чистой. У меня есть семь наборов одежды, все на различной стадии загрязнения. Будучи аккуратной, я могу сделать так, чтобы они продержались подольше и всегда иметь, по крайней мере, один набор, который я одевала только однажды. На самом деле это не имеет значения, потому что я ни с кем не вижусь. Нет никого, кто бы мог заметить, что я плохо пахну или, что моя одежда сильно воняет.
Я знаю запах, которым я пахну сейчас из-за инфекции, но я ничего не могу с этим поделать, только содержать себя в чистоте, насколько это возможно. Это нелегко, когда меня не допускают к воде. Когда идёт дождь, я стою на балконе и набираю воду в ведро, чтобы использовать её для чистки своей одежды. В этом случае я могу выпить больше воды из-под крана, потому что она не будет отражаться в счёте. Слава Богу, что дождь в Форксе это частое явление.
Я проверила ребёнка и когда увидела, что она крепко спит, пошла на кухню, чтобы поесть то, что положено для меня. Это жалкие крохи, но этого должно быть достаточно.
Я взяла кастрюлю с водой и поставила её на плиту. Вытащила свой небольшой контейнер из холодильника и, взяв оттуда пакетик чая, кинула его в кастрюлю.
Это самая слабая чашка чая в мире, потому что я использую этот пакетик четвёртый раз, но это лучше чем пить простую тёплую воды. Я подсунула очень желанный аспирин между зубами и выпила его с полным ртом чая. Он помогает мне немного. Я купила его вместо рулона туалетной бумаги на пособие с этой недели, так что ему лучше помочь мне.
Я сняла коробку крекеров и взяла яблоко из вазы на столе. У меня нет способа узнать, угадала ли я с количеством калорий, которые нужны мне за день, чтобы продолжать жить. Тошнота не оставляет меня все эти дни, и я стремительно теряю вес. У меня бывает лихорадка, которая, то появляется, то исчезает, я думаю, что это неотъемлемая часть инфекции. Она не убьёт меня, поэтому я делаю всё, чтобы её игнорировать.
Я лучше буду есть столько, чем просить денег на еду. Я должна быть более умной и растянуть моё маленькое пособие, как можно на дольше, поскольку он сжимает узды всё сильнее.
Я тщательно помыла свою чашку, ловя избыток воды в большую кастрюлю, которая стоит под кухонным краном. Я могу использовать эту воду позже, чтобы постирать вручную свою одежду, так я экономлю её каждый день. Только его одежду, и одежду Элизабет, позволено стирать в стиральной машине.
Я вытащила поднос с замороженной лазаньей из морозилки ему на обед и установила его на плиту. Ему нравится лазанья.
Обычно, Элизабет не спит долго, поэтому, когда она проснулась, я поменяла её пелёнки и дала ей немного охлаждённой кипячёной воды с несколькими каплями фруктового сока, чтобы подсластить её. Ей настолько жарко, что её волосы спутались и прилипли к задней части шеи. Жаль, что мне нельзя искупать её снова, чтобы ей было комфортно. Вместо этого, я вытерла её влажной тканью и одела в лёгкое хлопчатобумажное платьице. Мне нельзя включать вентилятор в течение дня, поэтому, я открыла окно в её комнате в надежде, что прохладный ветерок освежит её комнату для ночного сна.
В два месяца она весит почти девять футов. Мне нельзя взять её в клинику, чтобы взвесить её точнее. В прошлый раз, когда я брала её, она росла устойчиво, прибавляя несколько унций в неделю, таким образом, я контролирую её рост. Она растёт и это здорово, Но он не будет давать мне деньги на одежду для неё, так что, я должна буду откладывать для этого деньги из моего продовольственного пособия. Тех деньги, которые он даёт мне, хватает далеко не на всё, но я думаю, что Элизабет скоро вырастит из подгузников, и тогда я смогу заменить их покупку на ещё какой-нибудь пункт.
Я принесла её в гостиную и сняла одну из моих книг с верхней полки, над телевизором. Нет никакого смысла пытаться включить его, даже для фонового шума, он заблокировал каждый канал, кроме погоды и новостей. Ни один из них не интересует меня. Мне разрешают слушать радио, когда Элизабет спит, я пытаюсь слушать его тихо, чтобы не потревожить её.
Посадив её на свои колени, я начала читать. Я знаю, что она не понимает меня, но чтение успокаивает нас обеих. Это единственная роскошь, которую мне разрешают. Я привезла все свои книги с собой, когда переехала сюда, после того, как мы поженились, и он позволил держать их тут. Но я читаю только то, что мне разрешают.
Сначала я злилась из-за того, что у меня не может быть личных книг или фотографий. Но теперь мне всё равно. Всё, что имеет значение для меня, это Элизабет. А она не нуждается в этих вещах. Она нуждается в своей матери, и она должна быть чистой, тёплой и любимой. Она нуждается во мне, чтобы учить её, читать ей, просто быть с ней. Это всё, что имеет значение. Он может делать со мной всё что хочет, пока он разрешает мне быть с ней.
Зазвонил телефон и испугал Элизабет. Она не кричала, но её глаза стали просто огромными.
- Это телефон, милая. Давай послушаем, кто нам звонит? – Предложила я ей так, как будто она могла понять меня.
Звонки прекратились, и я услышала его голос. «Вы дозвонились до Джейкоба Блэка. Меня нет дома, оставьте своё сообщение.» Нет никакого упоминания обо мне или Элизабет, хотя мне и так никто не звонит. Мы не знаем никого, и никто не помнит нас. Я слышу звуковой сигнал и жду того, кто оставит своё сообщение. "Гм, это сообщение для Беллы." Говорит странно знакомый голос. "Белла, если ты получишь это сообщение, пожалуйста, позвони в «Olympia Family Medical Centre.» Моя мама, Эсми, я не знаю, помнишь ли ты её, но она собирается тоже тебе позвонить. Пожалуйста, перезвони, Белла. Ах, это - Доктор Каллен."
Он оставил номер, по которому мне надо было перезвонить, и повесил трубку. Я не понимала, что дрожу, пока Элизабет не начала извиваться, и я посмотрела на неё. Мои руки дрожали, а голова начала кружиться. Я должна отнести Элизабет в её кроватку прежде, чем приступ паники поглотит меня в полную силу. Мне даже не удалось накрыть её одеялом, когда я поняла, что начинаю задыхаться. Я вернулась в гостиную и постаралась упасть на диван, а не на журнальный столик.

EPOV

В который раз я натыкаюсь на грёбаный автоответчик, но на сей раз, я оставил сообщение. Я сыт этими грёбаными сообщениями по горло. Я устал слышать его голос, и мне больно от того, что на автоответчике не упоминается ни она, ни её дочь. Такое ощущение, что он не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что они живут там. Может быть, именно этого он и добивается.
Я звонил раньше, но никто не отвечал на мои звонки. Одно и то же голосовое сообщение, и безжизненный электронный голос. И только его голос. Никакого упоминания о его жене и дочери. Это съедает меня. Не только, потому что он женился на ней, но и потому что он, кажется, делает вид, что они не существуют.
Я откинулся на спинку своего стула и глубоко вздохнул. Она сказала мне не звонить ей, но я должен. Прошло три недели, с тех пор, как она приводила ребенка, чтобы провериться. Я знаю, потому что я прочитал карточку ребёнка. Я не должен был этого делать, но я сделал. Ребёнок Беллы не мой пациент, но я хотел знать, был ли ребенок в такой же, ужасной форме, как и его мать. Но это было три недели назад, с тех пор ни её, ни ребёнка не видели ни в одной клинике.
Я звонил в регистратуру иммунизации штата Вашингтон и спросил, были ли сделаны Элизабет Блэк двухмесячные инъекции, их не было. Она просрочила всего неделю, но я был обеспокоен. Никто не верит мне, даже мой собственный отец, а он тоже доктор. Он говорит, что я вижу то, что хочу видеть. Он говорит, что это потому что я люблю Беллу всю свою жизнь, и поэтому я ищу причины «спасти» её, когда она не нуждается в этом.
Я знаю, что я видел. Чёрные впалые глаза на бледном женском лице, и папа увидел бы это, если бы он вытащил голову из своего buttcrack и посмотрел на неё. Он хороший врач, вероятно один из лучших, но он не 'видит' людей. Они просто пациенты для него. Что происходит с ними, когда они уезжают, его не касается. Он хорош для них в то время, пока они в больнице, очень хорош, но как только они выписываются и возвращаются к своим жизням, он сразу забывает про них. Именно поэтому мы ругаемся, потому что, хотя мы оба врачи, я смотрю на пациентов, как на людей. Он говорит, что это делает мою работу труднее, потому что я не могу быть объективным в некоторых случаях. Он думает, что я не могу принимать трудные решения для них, потому что я слишком мягкий. А я думаю, что он полон дерьма.
И именно поэтому он отказывается помочь мне со случаем Беллы. Я мог бы передать её дело социальным работникам, и они бы оказали ей некоторую помощь, но я знаю, что она будет всё отрицать, и после этого она никогда не будет разговаривать со мной. Итак достаточно трудно заставить её приезжать в клинику, если я вызову социальную помощь для неё, то она разозлится на меня, и я больше никогда не увижу её.
Так что, я застрял в этой ситуации. Я не лгал в сообщении, когда сказал, что моя мама собиралась позвонить ей. Возможно, она уже сделала это. Я собрал анализы Беллы и запихал их назад в карту. Я положил карту в ящик стола и снял свои очки.
- Гейл, не могла бы ты принести мне ещё кофе, спасибо. - Я бросаю карточку пациента на её стол и взял другу. – Миссис Джиллис, проходите. – пригласил я её в приёмную.
Пожилая дама на костылях подняла голову и стала приближаться ко мне. Она передвигалась быстро, не смотря на костыли.
- Привет, доктор Каллен. - Улыбнулась она, когда проходила мимо меня.
- Эй, миссис Джиллис, вы просто метеор, не смотря на костыли, возможно, нам стоит устроить гонки? Вы знаете мистера Хобсона? Он тоже на костылях, но я думаю, что вы бы пнули его задницу, - рассмеялся я и сел на свой стул напротив неё.
Она присела в кресло и ударила меня по руке.
- Ты всегда дразнишь старушку, - захихикала она.
- Кто дразнит? Я действительно думаю, что вы могли бы пнуть его задницу. Мы могли сорвать куш! – Я рассмеялся и открыл её карточку. - Так, как бедро? – спросил я, и мы начали консультацию.
Через пятнадцать минут я отвёл миссис Джиллис обратно в приёмную и забрал у Гейл свой уже тёплый кофе. Она бы могла сделать мне новый кофе, но у неё на это нет времени. Здесь ни у кого нет времени. Это - бесплатная клиника, вам не нужна страховка или что-то ещё, чтобы прийти сюда, поэтому приёмное отделение было всегда забито народом. Мне нравилось это.
Я думаю, что надо любить свою работу или ничего не выйдет.
- Пока вы были на консультации, звонила ваша мама, - сказала Гейл, когда я проходил мимо с мистером Гербертом. Она отдала мне почту и листок с номером телефона Эсми. - Она просила перезвонить ей сразу, как у вас появится свободная минута.
- Хорошо, спасибо. – Держа чашку с кофе в одной руке, я поклонился Гейл в качестве благодарности, но она уже назначала новую встречу миссис Джиллис и поэтому не заметила моего жеста. – Проходите, мистер Герберт. - Я подождал пока он сядет, а затем спросил, не прогрессирует ли его кашель. Он получил отравление асбестом и скорее всего не доживёт до Рождества, и он это знает. Он не получил никакой денежной компенсации на лечение своей болезни от работодателя, потому что тот обанкротился. Несколько лет спустя, когда все служащие заболели, они пошли искать своё медицинское страхование, и тогда выяснилось, что его у них никогда не было. Их работодатель спустил все свои наличные, а их оставил оплачивать свои затраты на медицину самостоятельно. Вот как он попал сюда, воюя за свою жизнь.
Прошло двадцать минут, когда я перезвонил маме. Наткнувшись на её голосовую почту, я оставил для неё сообщение. "Мам, ты просила перезвонить, я звоню, но ты не берёшь, так что, перезвони мне.» Я рассмеялся в динамик и пошёл за своим следующим пациентом.
Я только проводил мисс Клементс из своего кабинета, пятнадцать минут спустя, когда мой телефон зазвонил. Я поспешил назад к своему столу и поднял его как раз вовремя.
- Привет, мам, - сказал я.
Я зажал телефон между плечом и ухом и побежал назад к стойке регистрации. Я потянулся за новой картой, ожидая того, что она хочет мне сказать.
Она тяжело дышала, и я напрягся. Что-то было не так, мама никогда не нервничала.
- Эдвард, ты должен приехать. Мы в чрезвычайной ситуации в центральной больнице Форкса. Твой папа осмотрел её, она в ужасном состоянии, - плакала мама, а я, кинув карточки пациентов, пытался найти ручку, чтобы записать то, что она говорит мне.
- Мама, кто в ужасном состоянии? Кто в больнице? – рявкнул я в телефон, наконец, находя ручку на столе Гейл. Она посмотрела на меня широко открытыми глазами, пытаясь понять, куда ей деть остальных моих пациентов.
- Белла, твоя Белла. Он избил её до полусмерти, Эдвард. - Она уже кричала, а я побежал.
- Я уже еду, мам, только держись, я еду. - Я бросил свой бейджик и удостоверение личности от клиники на стол Гэйл. – Мне нужно ехать, - сказал я ей, но она уже махнула мне, говоря о том, что я могу идти.
Я прибежал на парковку и начал требовать у инспектора, немедленно отдать мой парковочный билет. Я не мог ждать.
Я вбежал через дверь в отделение скорой помощи и понёсся к стойке регистрации.
- Привет, Эдвард, - произнесла медсестра. Я даже не узнал её, потому что сильно волновался.
- Привет. Моя мать здесь с Беллой Блэк, - сказал я ей, и она начала смотреть данные в своём компьютере.
- Она в четвёртой палате. Я думаю, что твоя мама находится в приёмном покое, - начала она говорить, но я уже бежал.
Палата номер четыре находилась в отделение хирургии. Я бежал так, как будто кто-то подпалил мой зад. Я нашёл маму и свою сестру Элис в приёмном покое, они оби тёрли платками носы и вытирали красные от слёз глаза. Мама подскочила и схватила меня в жёсткие объятья.
- Как она? – спросил я Элис, смотря на неё через плечо мамы.
- Мы пока не знаем. Они привезли её сюда, но они не хотят говорить нам, потому что мы не её семья, - хлюпнула Элис.
- Ты была с ней в машине скорой помощи? – спросил я маму.
Она покачала головой.
- Они не позволили мне.
- Хорошо, ты можешь мне сказать, в каком состоянии вы нашли её? – спросил я. Если я буду знать какие у неё травмы, я пойму в какой хирургической помощи она нуждается.
Я отвёл маму к Элис и посадил на стул. Он неудобный и не в лучшем состоянии, поэтому Эсми ёрзала пока пыталась сесть поудобнее.
- Эдвард, место в котором она живёт ужасное, там чисто, но всё равно оно ужасное. - Она вытирала платком глаза, и меня расстраивало это.
- Мам, я не хочу знать какой дерьмовый дом у Беллы, я хочу знать какие у неё травмы, - требовательно спросил я.
Элис засопела из-за моей грубости, но проигнорировал её.
- Гм, ну, в общем, она в синяках, и один из её глаз раздут, он не открывается. Она кричала, когда медработник поднимал её с пола и помещал на носилки, поэтому, я думаю, что под её свитером тоже есть травмы. Она ужасно пахнет и выглядит безумно худой. Эдвард, её щёки настолько впалые, а волосы отвратительно грязные. - Она заплакала и уткнулась носом в мою шею.
Я обдумывал информацию, полученную от мамы. Её ударили, если её глаз раздут и не открывается. Она была на полу, значит, она была или без сознания из-за травмы головы, или она потеряла немного крови и упала в обморок от этого. Она кричала, когда они перемещали её, значит рёбра или руки и ноги у неё сломаны или у неё внутренние раны, возможно, всё вместе. Её запах меня тоже волнует. Я не хотел спрашивать, была ли она грязной, потому что я не хотел знать этого. Я знал, что она почти не ест, потому что в прошлый раз, когда я видел её, она была уже слишком худой.
Я обнял Эсми и посмотрел через её плечо на Элис, которая вытирала глаза платком.
- Ты давно её видела последний раз? – спросил я.
Она задумалась на секунду.
- Я фактически не видела её, так как она вышла замуж. С тех пор я только говорила с ней по телефону. Она постоянно отказывалась от встреч со мной, теперь я знаю почему. - Она снова начала плакать.
Значит Элис не видела её очень давно, возможно больше чем год, а моя мама вообще, по-моему, видела её сегодня первый раз после школы. Я всё ещё не знал, почему она поехала к Белле, вместо того, чтобы просто позвонить ей по телефону. Надо будет позже спросить её об этом.
Я гладил спину Эсми и пытался решить, что мне делать дальше. Если папа не будет её оперировать, то нет никакого способа, узнать, как она или что случилось с ней. Меня знают в больнице, так же как маму и Элис, таким образом, нет никакого шанса обмануть какую-нибудь медсестру, чтобы выудить информацию. Я могу заставить Эммета позвонить и изобразить её брата или что-то в этом роде, но я оставлю эту идею в качестве последнего средства. Я не знаю то, что написано в её карточке здесь, поэтому мы можем попасться, если там указанно, что у неё не ни братьев, ни сестёр.
Мой отец вошёл в приёмное отделение. Увидев меня, он сделал знак рукой, приглашая меня пройти в сестринскую. Я поцеловал маму в макушку и пошёл к нему. Он выглядел более мягким и заинтересованным, наверное, теперь он понимал и верил мне.
- Как она? – спросила я.
- Они всё ещё осматривают её. Эдвард, она находится в ужасном состоянии, я должен предупредить тебя, что она может провести здесь достаточное долгое время. - Он положил руку на моё плечо, и я чуть не упал.
Он никогда не прикасался ко мне прежде, предлагая свою поддержку. Я знал, что он заботился обо мне и моём брате и сестре, о маме тоже, но он действительно никогда не показывал этого телесными способами.
- Что известно на данный момент? – спросил я, боясь услышать ответ.
- У неё определенно сломаны суставы и несколько пальцев ноги. Поверхностное ранение головы, много крови, но никакого перелома черепа. Её щека и глазница находятся в плохом состоянии, они думают, что рентген покажет, что вызвало повреждение нервов в её щеке и верхней губе, но они не могут сказать наверняка, пока опухоль не сойдёт немного.
Я почувствовал, как мои коленки затряслись, и я стал оседать на пол.
- О, Боже, - пробормотал я, уткнувшись головой в свои руки.
- Тебе надо знать остальное? - спросил спокойно отец.
Я действительно должен был подумать над ответом, прежде, чем сказать ему:
- Я не могу помочь ей, пока не знаю, что с ней.
Я остался сидеть на полу, как будто чувствовал, что снова там окажусь, когда отец снова заговорит.
- Она недоедает и из-за этого её вес явно меньше нормы, поэтому её иммунная система очень слаба. Есть две большие раны во рту, так же, уголок её губы порван. У неё не хватает пары зубов, и она может потерять ещё два или три с правой стороны. У неё будет ортодонтическая консультация, как только её рот заживёт. Из того, что я знаю о ней, другие раны находятся в довольно интимных местах, Эдвард, - сказал он осторожно и тихо.
- Что ты имеешь в виду? – спросил я, хотя и сам мог предположить. Я был в ужасе. Конечно, он не причинил бы ей боль там? Ага, как же, он же сделал с ней всё остальное.
- Попытайся подумать сейчас, как врач, представь, что она твой пациент, а не твой друг, - сказал он. Он знал, что я не могу сделать этого, но продолжал. - Её левый сосок прокушен насквозь. Его надо будет сшивать. Я буду настаивать на пластике и не позволю обычному хирургу сделать это, хорошо? – предложил отец, и я был благодарен ему за то, что он проявляет участие. В конце концов, для него она была просто девушкой, которая ходила в школу с его детьми, и которая была больше подругой Элис, чем моей. Я никогда не давал ему поводов думать иначе. - Есть и другие раны, но сосок до сих пор кажется самым опасным, - пробормотал он, как будто бы хотел скрыть эту часть от меня. Всё, что я мог сделать, это просто смотреть на него. Какое животное так прокусило сосок женщины? Как она могла кормить ребёнка?
Я не хотел знать что-либо еще. Если это будет ещё хуже, чем уже есть, я не смогу это слушать.
Я чувствовал, как тошнота поднимается в моём горле. В ушах стоял грохот, когда меня начало рвать. Я слышал, как моя мать вздохнула, когда она подбежала ко мне и взяла меня за руку. Я слышал, что мой отец попросил уборщицу убрать за мной. Я слышал, что Элис позвонила Джасперу и попросила, чтобы он сообщил Эммету, и чтобы они приезжали сюда. Я слышал, что мой отец сказал мне, что он должен был вернуться к Белле, что он останется с ней, он предложил свою помощь, в то время, как они попытались восстановить её лицо и сломанные кости. Я слышал, его обещание позаботиться о ней.
С рвотой, капающей с моей нижней губы, со слезами, текущими по моему лицу, я повернулся к отцу и попросил его верить мне сейчас.
- Я делаю всё что могу, Эдвард, я делаю. Теперь мы будем заботиться о ней, я клянусь. - Он сжал моё плечо, а затем исчез в коридоре.
- Давай, милый. - Моя мать помогла мне встать на ноги и усадила на один из этих ужасных стульев в приёмной. Она погладила мои волосы и посмотрела мне в глаза. Элис погладила мою руку и продолжила писать непрекращающийся поток смс, без сомнения, сообщая Роуз, что происходит здесь. Моя сестра была хорошей женщиной, она переживала за Беллу.
- О МОЙ ГРЁБАНЫЙ БОГ!, - закричал я. Моя мать вскочила со своего места, в шоке от моей вспышки. – Где, блядь, её ребёнок? – заорал я.