Форма входа

Категории раздела
Творчество по Сумеречной саге [266]
Общее [1586]
Из жизни актеров [1623]
Мини-фанфики [2353]
Кроссовер [679]
Конкурсные работы [5]
Конкурсные работы (НЦ) [0]
Свободное творчество [4573]
Продолжение по Сумеречной саге [1235]
Стихи [2326]
Все люди [14653]
Отдельные персонажи [1474]
Наши переводы [13821]
Альтернатива [8925]
СЛЭШ и НЦ [8386]
При входе в данный раздел, Вы подтверждаете, что Вам исполнилось 18 лет. В противном случае Вы обязаны немедленно покинуть этот раздел сайта.
Рецензии [152]
Литературные дуэли [104]
Литературные дуэли (НЦ) [6]
Фанфики по другим произведениям [3948]
Правописание [3]
Архив [1]
Реклама в мини-чате [1]
Горячие новости
Топ новостей февраля
Top Latest News
Галерея
Фотография 1
Фотография 2
Фотография 3
Фотография 4
Фотография 5
Фотография 6
Фотография 7
Фотография 8
Фотография 9

Набор в команду сайта
Наши конкурсы
Важно
Фанфикшн

Новинки фанфикшена


Топ новых глав 01-15 марта

Новые фанфики недели
Поиск
 


Мини-чат
Просьбы об активации глав в мини-чате запрещены!
Реклама фиков

Проклятые звезды
Космос хранит несметное количество тайн, о которых никому и никогда не будет поведано. Но есть среди них одна, неимоверно грустная и печальная. Тайна о том, как по воле одного бога была разрушена семья, и два сердца навеки разбились. А одно, совсем ещё крохотное сердечко, так и не познает отцовской любви.
Фандом - "Звездный путь/Star Trek" и "Тор/Thor"

Неважно через что. Главное вместе.
Чтобы укрепить свой, и без того надежный, бизнес, главы двух корпораций решили объединиться и поженить своих детей. И неважно, что отпрыски не согласны, важно, что бизнес останется в семье. Плюс ко всему, конкурентам не нравится могущество двух семей, и глава одной из таких компаний поставил цель во что бы то ни стало уничтожить соперников и прибрать к рукам хорошо отлаженный бизнес.

Темный путь
В ней сокрыта мощная Сила, о которой она ничего не знает. Он хочет переманить ее на свою сторону. Хочет сделать ее такой же темной, как он сам. Так получится ли у него соблазнить ее тьмой?

От 13 августа до 13 сентября
Когда наступает апогей переживаний, когда все нити судьбы, наконец, сходятся в одной точке, когда кажется, что надежды нет, а завтра не наступит - кто в этом водовороте заметит эмпата, забившегося в угол и рвущегося на части?
От медового месяца до перерождения Беллы - глазами Джаспера.

Вечная свобода
В начале 1950-х, когда, кажется, жизнь пяти Калленов только устроилась, неожиданное появление таинственной пары предвещает великие перемены.

И мальчики умеют любить
Когда прошлое настигает врасплох, ты понятия не имеешь, что с этим делать. Нельзя принять, невозможно забыть. А оно всё настойчивее вторгается в настоящее, снося всё на своём пути, подобно урагану. И вот приходит момент, когда ты должен решить: вернуться в прошлое или двигаться дальше. Жаль, что твой выбор неминуемо потянет за собой последствия. Но, кажется, лучше бы было пустить всё на самотёк…

Twilight Stories
Изабелла, Элис и Розали - рабыни в доме Калленов. Вампиры присутствуют, но кто именно - пока секрет.

И настанет время свободы/There Will Be Freedom
Сиквел истории «И прольется кровь». Прошло два года. Эдвард и Белла находятся в полной безопасности на своем острове, но затянет ли их обратно омут преступного мира?
Перевод возобновлен!



А вы знаете?

... что ЗДЕСЬ можете стать Почтовым голубем, помогающим авторам оповещать читателей о новых главах?



...что на сайте есть восемь тем оформления на любой вкус?
Достаточно нажать на кнопки смены дизайна в левом верхнем углу сайта и выбрать оформление: стиль сумерек, новолуния, затмения, рассвета, готический и другие.


Рекомендуем прочитать


Наш опрос
Оцените наш сайт
1. Отлично
2. Хорошо
3. Неплохо
4. Ужасно
5. Плохо
Всего ответов: 9590
Мы в социальных сетях
Мы в Контакте Мы на Twitter Мы на odnoklassniki.ru
Группы пользователей

Администраторы ~ Модераторы
Кураторы разделов ~ Закаленные
Журналисты ~ Переводчики
Обозреватели ~ Видеомейкеры
Художники ~ Проверенные
Пользователи ~ Новички

QR-код PDA-версии





Хостинг изображений


Главная » Статьи » Фанфикшн » Свободное творчество

HVALFANGER / КИТОБОЙ

2017-3-23
4
0
HVALFANGER
КИТОБОЙ




Первым он снимает пропитавшийся запахом крови комбинезон. Темно-синий, надежно закрывающий кожу от влаги, стаскивает с себя почти с животной ненавистью.

Чем пахнет кит, спрашивают они… амброй? Йодом? Или «тихим, теплым океаном, в котором плеск соленых волн умиротворяюще влияет на нервную систему»?

Прежде он усмехался им в глаза, но сегодня, до смерти усталый, даже не пытался бы. Отвел бы в крытый ангар, распахнул холодильные установки с четырехсоткилограммовым сердцем, и дал насладиться запахом кита. Настоящим. Чтобы больше не спрашивали.

Выбравшись из завонявшегося комбинезона, он, не трудясь даже прикрыться – все равно в такое время здесь даже муха не пролетит, сморенная тяжелым днем – отправляется в душевую. Бледные плиты, почерневшие от частого использования и некачественной кладки, встречают запахом хлорки. Он с усмешкой, вставая под душ, делает глубокий вдох.

За свою долгую пятнадцатилетнюю карьеру ему, кажется, под силу узнавать теперь лишь три запаха – вспоротой китовой плоти, океанских волн и хлорки. Все они при ежедневном использовании так выжигают слизистую, что даже в цветочном салоне уже ничем не пахнет. Повсюду лишь кровь. Концентрированный йод. Очистители.

Впрочем, плюс тоже существует – не слышать собственного запаха тела, пропотевшего сверху донизу раз двадцать за рабочий день. Вонь наверняка стоит страшная.

Шампуней на полке немного, не говоря уже о каких-то изысканных ароматах. Каждый китобой покупает себе сам. Он выбирает, вот уже пять лет, мускусный запах. Ядреный, устойчивый, как ничто, он… пахнет. А с запахами у Сигмундура разговор короткий.

Он выливает на себя полбутылки, не меньше. Берет жесткую желтую мочалку кислотного цвета и, не желая остатков сил, трет кожу. Выбивает хоть немного этого смердящего рабочего недостатка, намеренный завтра встретиться с Ингрид. Она, конечно, проститутка, и запахи – последнее, что должно ее интересовать – но в то же время, она делает ему скидку… и надо бы постараться соответствовать. Раз в неделю он может даже позволить себе плеснуть на кожу старого одеколона от Армани.

Мускулы играют под нутром мочалки, пена течет по длинным темным прядям, по бровям и ресницам, будто выкрашенным тушью, по жестким волосам на груди и у паха, сбегает на ноги тонкими ручейками. Спасибо, что не кровавыми. Когда вспарываешь кита, сотни этих же ручейков окрашивают твои ботинки и пальцы на руках в темно-алый цвет. Они, наверное, единственное, что Сигмундур никогда не пытается отмыть. Это невозможно.

Согреваясь под горячими струями, уперевшись лбом в плитку, мужчина, перебарывая озноб от ледяного ветра, под которым провел весь день, с ненавистью думает о Рагнаре, командире их корабля. Он, как и многие другие, принадлежит предпринимателю Ананду Свенссону, что ежедневно зарабатывает сотню тысяч долларов на продаже мяса китов. И он же, ярый борец против Моратория Китобойной Комиссии, желает воспитать в подрастающем поколении «уважение и гордость традициями предков» (чтобы не потерять свои сотни тысяч долларов). А Рагнар, известный лизоблюд, любезно предоставил возможность проводить это политвоспитание на их корабле. Уже сегодня два десятка школьников, дрожащих, бледных, с ошарашенными глазами наблюдали, то фотографируя, то вскрикивая, как он разделывает свежего финвала. Кто-то кричал – сводило скулы, кто-то восторгался – зудело во всех местах, а кто-то просто… рыдал. И от этого подрагивал в руках тесак, чего никогда прежде с Сигмундуром не бывало.

К черту такие мысли.

К черту Рагнара.

К черту образование молодежи.

Китобойный промысел – не развлечение, китобои – не клоуны. Хоть один из этих молокососов… хоть один из этих правителей, вроде Рагнара или самого Ананда, может двенадцать часов подряд возиться с семидесятитонным китом? Шесть раз в неделю!

Сигмундур с силой зажмуривается, приникнув щекой к плитке. Его не коробит ее вид.

Надо расслабиться. А здесь тепло, одежды нет и, по сути, никто не помешает. Плевать, что вокруг тонны трупного мяса.

Мужчина, рыкнув, с головой погружается в собственное удовольствие, орудуя большой, шершавой ладонью в известном месте, и не намерен отступать, пока все свое не получит. Еще идти к дому… по холоду… для этого нужна хоть какая-то реакция мышц…

* * *


Здесь кто-то есть.

В теплой, хоть и мрачной раздевалке с металлическими шкафчиками, небрежно висящим на стуле полотенцем и одеждой, сброшенной на пол, она не одна.

Комбинезон, совершенно безразмерный, просто нечеловечески воняет кровью и рыбой. Два этих запаха, смешиваясь, доводят рецепторы до исступления, подталкивая их закончить жизнь самоубийством – атрофироваться. А если учесть, что к чудесному аромату добавляется еще вполне человеческий пот и морская тина, можно даже не считать «1..2..3».

Ее передергивает, но на сей раз не от холода.

От вони.

И от страха.

И от холода, наверное, тоже да. Потому что температура за пределами ангара и внутри него различна градусов на пятнадцать.

Она приникает к темной ледяной плитке стены, боязливо морщась, и складывает ладони вместе, несильно на них дуя. Пытается спасти положение стремительно леденеющих пальцев.

Может быть, взять что-то теплое и уйти? Но что? Здесь нет ничего, кроме комбинезона и полотенца, а эти две вещи не помогут делу… тем более, если хозяин заприметит и выйдет из душевой…

Надо убираться.

Берислава, съежившись, торопливо идет к выходу. Здесь две одинаковых приоткрытых двери и, хоть не помнит толком, через какую зашла, отступает в надежде не быть пойманной. Уж лучше было остаться в порту. Там хотя бы существует маленький, но шанс, что кто-то не позволит причинить одинокой девушке зла. Заступится?..

Выход… в другой стороне? Бериславе становится теплее, вольно или нет, нечто мягкое и влажное, тепло-влажное, окутывает кожу.

Бежит где-то рядом вода. Здесь душевая?

Помедлив всего на секунду, чтобы проверить – а на деле, насладиться теплом – она выглядывает за дверной косяк.

И тут же, подавившись на очередном вдохе, прячется обратно за плиточную стену.

Это… мужчина. Там мужчина. И он, похоже…

Краснея, как рак, девушка буквально вжимается в плитку. Ее по-крупному трясет.

Так нельзя. Так неправильно. Так будет плохо.

Но черт, что же он?.. Какой же он!

Берислава уговаривает подсознание подсмотреть еще на секундочку. Просто убедиться, что ей показалось, что не то это, что обман зрения от переохлаждения или вони.

Но второй раз глаза уже не соврут.

Она впервые видит такого человека.

Если это человек, конечно же, а не йети из легенд или кто-то из воплощения троллей, хотя вряд ли тролли бывают такими…

Огромный. Не просто широкий в плечах, не просто высокий, большой, сильный, а именно огромный. Ширина его спины как минимум медвежья, обхват предплечий равняется четырем ее, а ноги… дубовые косяки от дверей в папином доме. Скорее сам убьешься, чем сломаешь их.

Он почти чистое проявление силы, сбитень из мышц и плоти, широких костей. Опасность?.. И истинное, по-Торовски размашистое проявление мужской красоты.

Берислава прикусывает губу.

Он по первобытному негромко рычит и стонет, лихорадочно двигая бедрами и набирая необходимые себе обороты. Струи душа текут по спине, по плечам, играют с черными вымокшими волосами, задевают упругие бедра…

Берислава ежится. Но теперь уже точно не от холода.

Первобытный человек подбирается все ближе к грани. Он шире разводит ноги, движется яростнее, хрипит громче. В порыве неудержимой жажды наслаждения даже задевает, правда, полностью проигнорировав, банку шампуня.

Она падает, громко ударяясь об пол, и Берислава придушенно вскрикивает. Зрелище, вперемешку с неожиданным звуком, не дает ей и секунды, дабы себя сдержать.

В то же мгновенье черные, как смоль, глаза утыкаются в ее фигуру у двери, замечая за постыдным занятием и подергиваются непередаваемой пеленой ярости…

…А потом в ней тонут. Рявкнув так, что заглушается плеск воды, Первобытный достигает своей кульминации. И, изливаясь в собственную руку, отпускает девушку глазами. В спазме горбится, впитывая все свое животное блаженство. Мышцы его бедер еще сокращаются.

Берислава, поняв, что дело плохо, бежит. Не оглядываясь, не останавливаясь, не крича. Просто очень быстро и очень прытко. Перепрыгивает тот стул с полотенцем и игнорирует смердящий комбинезон.

На выход, пожалуйста…

На выход…

На…

Но у двери, прежде впустившей девушку внутрь, планы исключительно иные. Она, подпертая коробкой с традиционным флагом и дружелюбными млекопитающими, плавающими возле надписи «Свенссон. Лучшее китовое мясо. Свежесть и доставка», рушит все ее планы.

Просто… закрывается.

Со всей своей металлической силой ударяет убегающую Бериславу по левой ноге.

Девушка даже вскрикнуть не успевает, как сбивает локти об бетонные полы раздевалки.

* * *


Сигмундур, не потрудившись как следует набросить на бедра полотенце, покидает ванную разъяренным.

Во всей своей необхватной мощи, обрадованный сильным оргазмом, но им же и до предела разозленный из-за появления неожиданной вуайеристки, мужчина спешит к раздевалке, дабы нагнать беглянку.

Конечно, у нее уже было достаточно времени, чтобы скрыться, но если вдруг попалась медлительная, если вдруг задержалась у двери или у самого ангара, уйти не получится.

Сигмундур не чувствует стыда, но раздражение чувствует. И злость, пышущая в нем, окрашивает мир в красный фильтр кислоты. Разъедает сознание.

Прерывисто выдохнув, он с силой распахивает дверцу между коридорчиком к душевой и раздевалкой, выходя наружу.

К преследованию он готов как никогда. Согревшаяся под душем кожа вообще не ощущает холода.

Но преследование никому не требуется. Горе-вуайеристка здесь. На полу. В бордовой парке, черных джинсах, выцветших до синих, и сапогах на тонкой подошве. Лежит, как ребенок постанывая и поглаживая свою левую ногу, а по щекам текут слезы.

- Справедливость существует, - жестко замечает Сигмундур.

Беглянка всхлипывает, вздрогнув всем телом, и утыкается глазами в пол. Ее потряхивает.

Длинные волосы цвета красного дерева, собранные в косу, пронзительный зеленый взгляд, лицо, бледное и худое, с острыми скулами, и здоровенный синяк справа от глаза. Лиловый уже.

- Слышала, что подглядывать нехорошо?

- Слышали, что двери закрываются? – дрожащим голосом язвит она.

Сигмундур хмыкает, всматриваясь в лицо девчонки. Сколько ей? Восемнадцать есть? Неестественно молодая.

- Ты кто?

- Одеться не хотите?

- Ты кто? – с нажимом, прищурив глаза, переспрашивает Сигмундур. Эта игра начинает его раздражать. В жизни китобоев вообще мало радостей, а такая девчонка и ее поведение, пусть даже запоминающееся, отнюдь их не добавляет.

- Я просто хотела согреться, - она поджимает губы, - я вас не искала.

- Но нашла. И видела больше, чем надо. Кто тебя пустил?!

Беглянка на глазах бледнеет. Даже не столько бледнеет, сколько сереет. На лбу выступают капельки пота. Она воровато смотрит на него, будто все, что происходит – его рук дело, а потом как-то обреченно глядит на свою ногу.

- Дверь была открыта…

Сигмундур не верит такой игре. Они все умеют играть, на то и относятся к женскому полу. И чаще всего играют с ними, мужчинами. Это их заводит.

- Я ее всегда закрываю.

- Не закрыли… - она чуть приподнимается, а лицо, наоборот, опускает. Из бело-серого оно становится розовым, румяным. – Мне нехорошо…

- Нехорошо тебе должно было быть раньше, - грубо докладывает мужчина, нависая над девчонкой. Кожа да кости, ей богу. Где таких берут? Она чудесно говорит на его языке, но явно не отсюда. Здесь таких не бывает. У всех особые черты лица, узнаваемые, а у нее… другие. И холода боится. Кто из потомков викингов боится холода?

Его близость девушку доводит.

- Не могу…

Она как впервые глядит на его руки, мокрую кожу на груди и животе, на тонкое полотенце на бедрах, спадающие на лицо пряди. Задерживает взгляд на отросшей не так давно бороде, утыкается в глаза. Смотрит в них полминуты, не моргая. Как в игре.

А затем ее собственные, такие зеленые, закатываются.

* * *


Тащить девчонку в свой дом Сигмундуру пришлось на плече.

Вначале он воспротивился этой ненамеренно проскользнувшей затее. Во-первых, она ему не нравилась. Во-вторых, она подглядывала за ним в душе. В-третьих, он чудовищно, просто до невозможности устал, а нести лишние килограмм пятьдесят по снегу – не лучший способ расслабить мышцы.

Он серьезно намеревался оставить вуайеристку в раздевалке, на усладу другим китобоям, что уже часа через три будут здесь, дабы выйти в море на рассвете. У некоторых нет женщин и они, определенно, смогут развлечься, что накажет маленькую извращенку. А некоторые, быть может, окажутся достаточно сердобольными, чтобы оказать ей помощь. Хоть в их среде рассчитывать на такое, разумеется, было бы довольно смело.

Он уже почти ушел. Оделся, упаковал комбинезон, выключил свет, дверь вздумал запирать… но вернулся. Ненавидя себя за слабость, презирая за снисходительность, попытался оправдать свой интерес необычайно сильным оргазмом, что незнакомка, сама того не ведая, ему подарила.

И смирился. Иного выхода все равно не было и быть не могло.

Она была слишком маленькой и беззащитной, бледной, с выпирающими костями, чтобы бросить ее. Имел китобой тягу, за что порой себя ненавидел, защищать что-то мелкое и непотребное.

Но сейчас, примерно в миле от дома и пяти от порта, когда горят огнем уже все мышцы, спирает от холода дыхание, а вес девчонки на левом плече клонит к земле, о своей затее Сигмундур страшно жалеет.

Он свирепеет, но старается не бросать балласт раньше времени. Чтобы отвлечься, представляет, как ударяет по льду, лежащему под ногами, как трахает Ингрид, заставляя кричать свое имя, как заваривает крепкий кофе с коньяком и откидывается на старое, но такое теплое кресло у каменного камина… как получает удовлетворение. Раз за разом. Раз за разом…

Дотерпеть бы.

В своем доме у подножья горы, чуть выше пролегающей автомобильной дороги, теряющейся за ледовым массивом, Сигмундур скидывает девчонку на диван. Он пылится у него второй год, являясь местом отдыха Ингрид (для него катастрофически мал), но беглянке подходит идеально. Чересчур маленькая для всего, что в его лачуге будет ее окружать, она вмещается. Осознанно или нет, но скребет темно-зеленую ткань, что ближе всего к камину, желая согреться.

Сигмундур жертвует ей шерстяной бабушкин плед. Ему все равно лет сто, не жалко.

А сам, глотнув горячего алкогольного кофе, возвращается на ледяную темную улицу. Идет к хранилищу дров, предусмотрительно нарубленных. Центрального, да и вообще хоть какого-нибудь отопления в доме нет. Викинги холода не боятся.

…Девчонка оживает, когда от камина начинает веять теплом. Задохнувшись от горячего воздуха, она тихо постанывает, содрогаясь от крупной дрожи. Сигмундур, подумав, накидывает на нее древний олений тулуп.

Китобой валится на кресло возле дивана, расположенное ближе к камину.

- Скажи спасибо, что вообще здесь, - заприметив взгляд незнакомки, наполненный черной завистью, бросает через плечо.

- Вы мерзнете?..

У нее зуб на зуб не попадает. Дыхание свистящее.

- Все мерзнут. А я – страшно, - он улыбается кривым оскалом, глотая еще немного разогретого спиртного.

- Но у вас одежда…

- Ты тоже не голышом, - закатывает глаза, раздраженно хмурясь, - предлагаю тебе помолчать. Есть шанс тогда, что оставлю здесь на ночь.

- Еще неизвестно, что хуже…

Детскими ручонками она с нечеловеческой силой сжимает плед и тулуп, зарываясь в них всем телом. Только два зеленых огонька выглядывают наружу да расплетшаяся коса. Говорят, если волосы лежат на лице, теплее.

- Проверим? – Сигмундур говорит без всяких шуток. Оборачивается, вопросительно взглянув на девушку, изгибает широкую левую бровь. Она замечает возле нее глубокий шрам, и еще один, чуть попроще, левее.

Сжимается в комочек.

- Не надо… ладно…

Китобой примирительно пожимает плечами, допивая содержимое своей кружки. Знает, что больше пяти глотков нельзя – можно окочуриться, но до пяти организм его не пьянеет, так что как согревающее подойдет.

Он блаженно, расслабленно выдыхает. Впервые за всю трудовую неделю.

На минуты две, а может быть, даже три, в небольшой деревянной комнате, именуемой гостиной, повисает относительная тишина. Слышно лишь постукивание зубов девчонки. Их обоих этот звук раздражает.

- Можно попросить воды? – нерешительно зовет вуайеристка. Жмурится.

- Можно. Встань и возьми.

Она прожигает его грозным взглядом.

- Я не могу встать.

- Тогда не бери.

Их противостояние длится недолго. Победитель заранее определен, в чем китобой уверен. Сейчас она попросит еще раз, скажет «пожалуйста» и понудит, а он снизойдет и принесет ей кружку с этой водой. Все они, женщины, одинаковые.

Но девчонка оказывается тем еще «слабым полом».

Сигмундур слышит шевеление сзади, что за долгие годы в море научился определять за несколько метров, а потом неровный вдох. И быстрее, чем успевает подумать, отдавая дань неусыпной реакции, толкает летящую вниз с дивана упрямицу назад. Одной рукой ловит ее, придерживает и закидывает обратно.

Ошарашенная, она даже не стонет от задетой ноги.

- Вы… - но слов нет. Только глаза пылают, так пылают… китобой прежде такого не видел.

- Твоя вода, - мрачно произносит он, буквально кидая нежданной гостье кружку, - мне жалко заливать пол кровью от твоего расшибленного лба. Вижу, за это уже получала.

Его недвусмысленный взгляд, направленный на лиловый синяк у глаза беглянки, ее смущает.

Синеватыми пальцами обхватывая чашку, девушка дрожит сильнее. Но не молчит. Не язвит.

- Спасибо вам…

И, с выражением глубокого удовлетворения, почище, чем от оргазма, залпом выпивает воду.

Сигмундур возвращается на свое кресло, но на строптивицу теперь глядит иначе. Будто присматривается.

- Как тебя зовут?

Несмотря на то, что лицо побито, выбелено, оно красиво. Изящно даже. Нет прожженности во взгляде, нет замашек закоренелых стерв. Девочка, это точно. Совсем молоденькая. Ее страх физически ощутим.

- Вы не выговорите.

- Скорее ты не выговоришь мое имя. Ну же.

- Берислава, - неловко пожав плечами, но рассудив, что вода стоит вопроса, признается незнакомка.

- Это что за зверь?

Сигмундур морщится, скривившись от незнакомого, непроизносимого звучания.

- Это два слова. «Берет славу», если дословно.

- Язык-то какой?..

- Старославянский.

Глаза мужчины распахиваются.

- И такой есть?..

- Каких только нет, - она неожиданно боязливо, кусая губу, смотрит на него с явной просьбой, - пожалуйста, можно еще воды?..

Заинтригованный происхождением своей юной «гостьи», Сигмундур не устраивает спектаклей. Просто встает и просто приносит. Две чашки.

Берислава от его щедрости подрагивает ритмичнее. Но воду берет.

- Русская, что ли?

- Почти…

- В каком смысле «почти»? – что-что, а загадок-догадок китобой ужасно не любит.

Только ответа дождаться у него не получается. Девушка с ним тянет, опуская голову, ее волосы заслоняют лицо, острые плечи даже под так и не снятой паркой, съежены. И стоит Сигмундуру попробовать призвать ее ускориться, как у него звонит телефон. В спальне.

- Сука, - просто резюмирует он, выслушав абонента.

День становит еще «лучше». Ингрид заболела. Секса завтра не будет.

* * *


Ночью Сигмундура будит шум.

Этой необычайно холодной ночью, когда ветер воет отовсюду, мороз пробирается под кожу и даже шкуру поверх его одеяла, а луна, прячась за облака, лишает последнего света. И метель метет, заметая окна.

В тишине, столь приятной уху, в покое тесной спальни темно-зеленого со вставками древесно-коричневого цвета, шум, помимо воя ветра, к которому легко привыкнуть, существовать не должен. Догорает камин, сохраняя тепло в доме, но не более того. А треск поленьев явно не вяжется с треском и вздохами, что доносятся до его слуха.

Сонный, злой и готовый рвать и метать за прерывание такого долгожданного отдыха, Сигмундур своим железным кулаком до хруста пластика ударяет в старенький выключатель. Всматривается в дверной проем.

Там… тень. Тень, которая, вскрикнув от зажегшегося света, совершает превращение в его недавнюю знакомую, Бериславу. Она, как лесной дух – с растрепанными волосами, в пледе, тулупе из оленя и еще какой-то тряпке, обнаруженной в его прихожей – стоит, пошатываясь от подвернутой нерабочей ноги, и крупно дрожит. Так крупно, что, кажется, и стены видят. Губы посинели, пальцы тоже. Выбеленное лицо не держит в себе ни кровинки, а на шее выступила голубая сетка вен.

Плохи у нее дела.

- Чего тебе надо? – хоть и утеряв часть грубости от вида девчонки, Сигмундур не удерживается от ноток гнева.

- Согреться, - не оттягивая момент признания, бормочет она, решительно вздернув голову, - иначе я сейчас умру. Я больше не могу…

Китобой смотрит на нее как на видение, помутнение рассудка. Может, не было никакой девушки? Может, это все – начинающийся сумасшедший дом? Или переутомленность. Ингрид частенько рассказывала, что от этого бывает.

- И как греться хочешь? – сам себя веселя, даже забывая о злости, интересуется Сигмундур. В холодные зимние вечера, говорят, люди часто теряют рассудок.

- Просто, - видимо, прикусив язык, отчего морщится, Берислава ковыляет к его постели. Хватается за стены, спотыкается, но идет. Бежит даже. Воплощает в жизнь его предположение.

Точно дуреет – она пытается забраться к нему под одеяло и, желательно, поближе к телу.

- Я прихлопываю мышей одним пальцем, - сквозь зубы, опалив девчонку взглядом, предупреждает китобой, - только посмей.

Но ей, отчаянной, плевать.

- Я отсосу вам, если согреете, - без лишних раздумий, покорно докладывает она, протягивая выбеленные руки к нему, теплому, с плохо измеримой надеждой.

Стонет.

* * *


Он полулежит на постели, опираясь локтями о старые потертые простыни, и смотрит на нее.

Такой необхватный, страшный, злобный… притягивает. Теплотой. Она ваттами, ничуть не скрытая, от него лучится. Царапает кожу, дерет горло, вызывает едва ли не наркотическую зависимость.

У Бериславы сводит скулы и побаливает в груди от одной лишь мысли, каково будет, если прижмет к горячему телу (а он спит всего лишь в боксерах!), крепко обняв этими каменными руками. Цветные фантазии, разрывающие сознание, слишком сильны, дабы им противостоять.

- Глупая шутка, - тем временем, мрачно докладывает великан.

- Я не шучу.

- Тогда у меня дурное чувство юмора, - приметливый темный взгляд, будто проверяя, проходится по Бериславе с ног до головы, - тебе сколько?

- Это не важно…

- В принципе – да, - милостиво кивает мужчина, - и все же? Не скажешь – не пущу.

Он укрыт толстым шерстяным одеялом, небольшим покрывалом на пуху и… шкурой? Это точно шкура. Не тулуп, не шуба… просто выделанная, высушенная шкура. Судя по всему, медвежья.

Берислава прикусывает губу.

- Двадцать один.

- Лжешь, - ему даже думать не приходится, она видит. Закатывает глаза, намеренно отодвигая от нее край одеяла и, ничуть не жалясь на сконфуженный, замерзший вид, удобно устраивается на подушке.

А ветер завывает. А пурга за окном метет. А холод калеными железными копьями, вгрызаясь в кожу, рвет на части плоть. Бериславе кажется, что у нее покрываются инеем даже ресницы. Как, как этот великан может лежать здесь почти обнаженным?! Как он вообще может лежать?..

- Восемнадцать, - на выдохе, сдавленно сглотнув, все же признается девушка, - у меня был день рождения три месяца назад.

Недоверчивый, мужчина не принимает ответ слишком быстро. Он все еще смотрит на нее, все еще внимателен и даже немного зол, но основная пелена ярости спадает, оставляя глаза из аспидных скорее иссиня-черными. Стихает этот недобрый огонь.

- А сосешь хорошо?

Задохнувшись от дуновения острого, как лезвие, холода, девушка отрывисто кивает.

- Сегодня – как никогда…

* * *


Она прижимается к нему, как умеют прижиматься друг к другу в холода лишь животные. Отчаянно, по-звериному быстро, без проблеска сомнений.

Со своей поврежденной ногой, послав ее к чертям, забирается на давно не стиранную постель, под навес из одеял, с едва слышным постаныванием подползая к его груди. Девчонку не заботит ни ее внешний вид с широким неровным рубцом посередине, ни поросль жестких волос. Лицом она, наоборот, зарывается в них. Морщится, да так сильно, что Сигмундур чувствует ее черты кожей.

Она ледяная. Не просто холодная, не просто замерзшая, а именно ледяная. Хорошо, если еще кровь циркулирует при такой температуре. Где, когда сумела так окоченеть? Укрытая! У растопленного камина!

Сигмундуру становится немного стыдно, что не подпускал ее раньше, измываясь. Он даже переступает через себя и кладет одну из ладоней не на одеяло, как вторую, а под него, на спину своей гостьи. Она хныкает, прижавшись к ней крепче, и неровно дышит. Игнорирует и разъедающий запах апельсинового шампуня, и кроваво-китовую отдушку. Первая из женщин, вроде бы не относящихся к проституткам.

Но со сделанными выводами, жалость отпускает Сигмундура, удаляясь восвояси вместе с глупым чувством вины. В конце концов, девчонка ему никто и он и так оказывает ей большую честь, приведя к себе. Бежала на корабельную базу – там надо было и оставить. Грелась бы в душе.

- Не реветь, - строго велит китобой, услышав первый, хоть и задушенный, всхлип. Она содрогается, как в лихорадке, впитывая в себя тепло. Цепляется за него, стараясь забрать побольше.

- Это от холода…

Берислава до треска сжимает зубы.

- Хоть от чего. Грейся молча, - Сигмундур выключает свет, накинув все одеяла и тряпки поближе к шее.

Ситуация, несомненно, кажется китобою странной. Прежде всего потому, что никто на его памяти так не мерз, как это тощее зеленоглазое создание, успевшее не только подсмотреть за его мастурбацией в замочную скважину, но еще и пообещать похожий результат в тандеме с собственным ртом. К ней страшно прикасаться – кожа белая и тонкая, как яичная скорлупа, того и гляди разорвется вместе с костями.

Сигмундуру как-то неуютно. Одному лежать удобнее и проще. Не зря он выгонял Ингрид на диван.

Китобой, чей сон, похоже, безвозвратно утерян, в раздумьях. Об этом дне. Об этом вечере. О встрече с этой «почти» русской, что дрожит уже от одного вида снежинок, не успев их даже почувствовать. Спасибо, что забирается к нему не в сапогах – куртку так и не сняла.

Лежит, молчит, время от времени – неровно выдыхает. Но постоянно дрожит. Трясется, не унимаясь, лишь сильнее трепыхаясь от его близости.

Сигмундуру это начинает надоедать.

- Ты хоть что-нибудь в состоянии сделать нормально?

Не спрашивая разрешения, подтягивает ее ноги выше, устраивая у своих бедер. Тонкие носки неприятно касаются кожи. Руки кладет на свои ребра, прижимая локтями. И голову – вперед, к шее. Прячет под подбородком, создавая загородку тепла.

- Больно… - едва шевельнув левой ногой, хнычет Берислава.

- Либо больно тогда, либо холодно, - отрезает китобой, - терпишь?

Не поднимая глаз, не отрываясь от него, девчонка, такая дерзкая прежде, сдавленно кивает:

- Всегда терплю.

Но крохотной улыбки, разогнавшей немного хмурости уже минут через пять, не скрывает. Дрожь уменьшается, дышит она ровнее.

Сигмундур сам поражается, откуда знает, что ей было нужно.

- Спасибо…

- Это все не просто так, - твердо напоминает мужчина.

Берислава капельку ежится.

- Да… но все равно – спасибо.

В ее искренности, наверное, что-то есть. В груди у китобоя екает.

- Тебя запах не смущает?

- Простыней?

- Меня.

Она, будто услышав какую-то шутку, сдавленно хихикает.

- Главное, что здесь тепло. Плевать мне на запах.

Китобой щурится.

- Зато теперь ты знаешь, как пахнет кит.

- Яблоками?.. – она зевает? Сигмундур изумленно моргает, не до конца в это поверив. Наглость, но и смелость. Рядом с ним, к тому же, обнятый им, что вообще нонсенс, еще никто не спал.
- Плотью.
- Но максимум, что я слышу – это мускус.
- Он – мой шампунь.
- Мускусно-яблочный?
- Яблочный? – китобой озадачен. Она услышала… другой запах? На нем?
- Очень даже. И мускусный, - девочка уверенно кивает.
Сигмундур же хмуро пытается осознать вероятность, с которой ее слова могут оказаться правдой. Не сходится.

Тему с запахами на сегодня мужчина закрывает. Молчанием. Но удовлетворенным молчанием, как бы там не было.

- Как вас зовут? – а вот девушка, похоже, немного отогревшись, приходит в себя. Пока не рискует оторвать головы и сменить позу, но уже говорит смелее. Более облегченно.

- Тебе это поможет при минете?

- Вы знаете мое имя. Я бы хотела знать ваше.

Китобой, прищурившись, в упор глядит на ее макушку. Бордовую, растрепанную, теплую. Но глаз девчонка так и не поднимает. Побаивается? Или заранее уверена в своей победе?

- Сигмундур, - себе на удивление и сам признавая и то, и другое, мужчина просто отвечает, без уверток, - но не называй меня так.

- По имени не называть?..

- Глупое имя. И ты глупая. Не стоит все яйца класть в одну корзину.

Такой его вывод Бериславу то ли коробит, то ли смешит. Он не может разобрать, чему обязан ее неровный выдох – ухмылке или оскорблению. Но почему, черт подери, его вообще заботит, оскорбилась она или нет?

А девочка, тем временем, все сговорчивее.

- Как скажете.

Они замолкают. Слушают ветер, потрескивание догорающих поленьев в камине, летящие в водовороте зимней пурги снежинки, даже шум деревьев.

Берислава расслабляется, обмякнув во власти могучего и сильного, но теплого и достаточно уютного тела, а сам Сигмундур кое-как обвыкается с ощущением ее под боком. Уже и не так неприятно вроде. Ему и самому теплее.

Проходит десять минут?

Час?

Он, кажется, задремывает, вздрогнув и очнувшись примерно через это время.

По ощущению тепла возле себя догадывается, что теперь можно требовать с Бериславы долг, его часть уговора выполнена.

- Ну все, твой черед.

Однако она даже не двигается. Как и прежде сонный, Сигмундур злится.

- Вранье – худшее из зол. Не заставляй меня брать свое самому.

Но снова – тишина. Он скалится. Но ровно до тех пор, пока не понимает, что уговоры бесполезны.

Берислава спит. Крепко и успокоенно. По-младенчески.

А китобой, почему-то, не в силах ее разбудить. Заслуженно, с полным правом, всего одним движением… но нет. Рука не поднимется, нельзя.

Сигмундур просто смотрит на Бериславу. Долго, долго смотрит… пока не засыпает сам.

* * *


Она сидит на узком старом пуфике у деревянной стены, поджав под себя правую ногу.

Комната тесная, зато теплая. Утро, пусть и свежее, приносит с собой немного солнца, а оно уже чисто психологически способно согреть. К тому же Берислава тишком утаскивает с постели великана ту самую медвежью шкуру, набросив себе на плечи.

Какой была гибель этого зверя? Девушка подмечает, что не удивилась бы, если бы китобой задушил его собственными руками – размер у него подходящий.

Шкура пахнет им. Все пахнет теперь им, даже она, это уже похоже на назойливый сон.

И мужчина ночью был прав, предупреждая, что запах может потревожить. Он странный. Перемешанный, пряный, горький от соли, сладковатый от пота, насыщенный от йода и сбитый в густой сироп апельсиновым шампунем. Все эти сочетания, конечно, сложно проигнорировать, но Берислава отыскивает истинный аромат мужчины. Не под стать промыслу на китобойном судне, не под стать его не слишком чистому дому, но под стать ему самому.

Сигмундур пахнет зверем. Горячим, жестким и по-настоящему диким.

Ей никогда не приходилось такого чувствовать.

Здесь, в окружении толстых деревянных стен, в чужом доме, девушку окутывает неподдельный интерес. Да, комнаты всего две, да, они обе маленькие, особенно для такого великана, и да, здесь самая настоящая мужская берлога… но по сравнению с ней все папины дома, все дядины квартиры кажутся ей неприметными тенями прошлого. Изыски, изящество, итальянская мебель… та, что здесь, сделана самостоятельно, на скорую руку. Но ее грубая красота цепляет больше. Нас всех больше цепляет то, что настоящее. Поэтому она и убежала. В мире ее детства и грядущей юности настоящего не было ничего.

Кое-как выбравшись из объятий мужчины, утробно прорычавшего что-то тихое и недовольное в ответ на ее первое же движение, Берислава сделала себе чая. Вернее, сначала нашла кухоньку (тумбочку, холодильник и электроплиту), а потом сделала. Вместо привычного ей электрического чайника северный медведь использовал древний, металлический, с тяжелой ручкой. Она с трудом подняла его, а он наверняка мог крутить на одном пальце.

И вот теперь, с этим чаем, состоящим из кипятка и трижды заваренного прежде пакетика, гостья, греясь, сидит. Смотрит. Ждет.

Чего – пока еще сама не знает.

Хозяин спит умиротворенно и раскованно, как ему, медведю, и подобает. Левая рука за головой, струной вытянув мощные мышцы, правая вгрызается в подушку, длинными и большими пальцами терзая наволочку, одеяло наброшено едва ли до груди, как раз на уровне шрама. И чуть ниже, где уже нет шкуры, а покрывало тоньше, виден холмик. Холм.

Берислава смущенно хихикает, уткнувшись носом в кружку с чаем. Но потом замолкает.

Вспоминается вчерашняя картинка из раздевалки…

Девушка краснеет, восстановив по цепочке памяти, что обещала Сигмундуру за возможность спать рядом.

Ей тепло. Нога даже болит меньше, хотя синяк большой. И уж точно не предвидится иных проблем. Берислава так хорошо давно не спала, как с этим незнакомым, пугающим человеком.

Все-таки, возможно, это везение, что она наткнулась на него.

Китобой просыпается в десять тридцать утра, когда солнце уже окончательно занимает свое место на горизонте, а утренний ветерок сменяется приполуденным затишьем.

Задремавшую на своем кресле Бериславу, так и не отпустившую кружку чая, будит глубокий, сопящий вздох. А затем с быстрым, но протяжным выдохом, она находит темный взгляд. Еще сонный, в океанском смоге от брызг, таком же сером. Но вот Сигмундур разминает затекшие мышцы, вот поднимает голову, изучая ее, а вот валится обратно, с силой жмурясь.

- Доброе утро, - почувствовав робость рядом с нечеловеческой силой, которая пробудилась, Берислава говорит тише обычного.

- Приснится же…

Иссиня-черные пряди спадают на его лицо, теряются на фоне бороды, оттеняют светлую кожу. С этого ракурса, несмотря на размеры, смотрится красивым.

- Я – не сон.

- Как же, - он прикрывает глаза и длинные черные ресницы, точно длиннее, чем ее, отбрасывают тень на щеки, - ты пьешь из моей кружки. В реальности бы не решилась.

Его голос, хриплый после сна, дает прямое определение мужественности. Такой глубокий и тяжелый, напитанный этими звериными замашками, внутри Бериславы он заставляет что-то задрожать.

- Извини, но она единственная здесь. У меня не было выбора.

Сигмундур внимательно смотрит на нее, с подрагивающими в глазах искорками ожидая, когда поймет свою ошибку.

Не понимает.

- Так быстро утратила все уважение?

Берислава смелеет на глазах, удобнее усевшись на кресле. Делает вид, что ее ничуть это не тревожит, кружку держит в руках. Пока зверь добрый, с ним можно немного поиграть, верно? Признаков опасности нет.

- Непохоже, чтобы тебе было за семьдесят.

Великан-китобой на ее слова чуть скалится.

- Но уж явно побольше, чем тебе, девочка.

Берислава принимает эстафету с ухмылкой.

- А у мужчин считается дурным тоном спрашивать про возраст? - она откидывает упавший на лицо локон и совершенно неожиданно для себя подмечает, что Сигмундур как раз в эту же секунду нервно сглатывает. Нравится ему?

- Смотря у каких мужчин.

- У таких, как ты, - на сей раз девушка касается волос намеренно, устраивая их поудобнее за ухом. Китобой следит. Даже чуть прищуривается.

- Ты – папина дочка, - делает решительный вывод он.

Берислава изумленно приподнимает бровь.

- К вопросу о возрасте?..

- К нему самому, - мужчина посмеивается гортанным, низким смехом, а вместе с ним «посмеивается» и постель, завибрировав. Он удивительно живописно, со своим роскошным телом и пугающими мускулами, занимает целую кровать. Истинно двуспальную.

- А как же интерес?

- Тут не интерес, - он проницателен, - тут другое. Узнаешь, сколько дядечке лет, и думаешь, он тебя не обидит?

Черные глаза угрожающе наливаются чем-то ало-прозрачным. Зажигаются.

- А обидит? – она с сомнением приподнимает уголок губ.

Но внутри дрожит. Ведь одного удара этой огромной руки даже наотмашь, не говоря уже о кулаке, хватит, чтобы ее убить. Если китобой вздумает… одним синяком на скуле она уж точно не отделается.

- Живи пока, - басом хмыкает он. Унимает страх, но на вопрос не отвечает.

И поднимается. Собирается подняться. Откидывает одеяло, напоследок еще раз потягивается, зевает. Всеми своими нехитрыми действиями буквально вынуждает Бериславу заметить… холм. С куда более близкого расстояния. В куда более реальном размере.

Поняв, куда девушка смотрит, Сигмундур останавливается. Его взлохмаченные волосы нависают на лоб.

- Девочка обещала что-то дяде.

Еще вчерашняя вуайеристка нерешительно передергивает плечами. На ее щеки пробирается жгучий румянец.

Китобой ожидает ответа. Не встает, не набрасывает одеяло обратно. Но и боксеры пока не трогает, хоть они явно уже очень и очень ему тесны. И кажется, дело не просто в утре.

Берислава поднимается с кресла, отставляя кружку на пол. Уговор дороже денег.

Она с некоторой опаской, словно уверена, что раздавит ее, подбирается к мужчине. Прихрамывая, забирается обратно на постель.

Он молчит, только смотрит, наблюдает даже. Но, стоит отдать должное, не торопит и не принуждает.

Она осторожно, чуть подрагивающими пальцами касается пояса боксеров. Тянет вниз, впрочем, без особого успеха.

- Раньше такое делала? – Сигмундур ей помогает, собственным большим пальцем без труда избавив причинное место от всяческих сокрытий.

- Да…

Она врет. Сама знает, что врет, он знает… но будто не замечает. Это что, мужская фантазия? Теперь зверь с ней играет…

Берислава широко распахнутыми глазами изучает его достоинство, припоминая, что вчера в душе, с расстояния в метров пять, все казалось меньше. Как с таким?.. Как вообще?..

Она с трудом сглатывает.

- Правильно, глотать будешь, - и ободряюще, и без возможности оспорить, сам себе кивает мужчина. Довольно мягок с ней по сравнению со вчерашним днем, как Берислава подмечает. Виной всему длинная ночь? Тепло? Время? Или просто… возбуждение? Он очень твердый.

Великан кладет подушку себе под голову, облегчая созерцание, а она устраивается поверх его ног. Снова тепло, даже жар, исходящий от сильного тела. Легкая шершавость упругой кожи ей по вкусу. Немного расслабляет.

С Богом.

Большой. Пылающий. Живой.

Совсем не так, как представлялось…

…Что она делает неправильно? Да, наверное, как потом анализирует, все.

Не облизывает губ. Не дотрагивается руками. Не пытается начать с малого, почти сразу лезет на рожон… радуется, что догадывается спрятать зубы, но потом жалеет, что так сделала.

Могучая рука Сигмундура перебирается на ее волосы, крепко их оплетая, пока неумелыми движениями пытается как-то исправить ситуацию и выйти из нее победительницей, и, стоит языку чуть уйти в сторону… следует толчок. Резкий, грубый и болезненный.

Она взвизгивает от зажатых между его пальцами волос, с хрипом вырывается из-за проснувшегося рвотного рефлекса, задыхается из-за резко прервавшегося доступа воздуха.

Что-то мокрое и соленое само собой начинает течь из глаз. А запах зверя, соединяясь воедино с плотью и йодом, становится личным проклятием.

За тем, как девчонка кашляет и поглаживает горло, китобой наблюдает пусть и с хмурым, но удовлетворением.

Натягивает боксеры обратно. Разжимает кулак с волосами, выдавив из Бериславы всхлип.

Отстраняется. Встает.

- Не предлагай то, чего не умеешь, - советует суровый голос, - такой исход – еще самый лучший для тебя.

* * *


Расположившись на неудобном маленьком стуле у крошечного окна, обзор из которого наполовину закрывает дымоход камина, в своей несменной парке, грязных от его полов серых носках, и с оленьим тулупом сверху, она молчит.

Сидит, изредка подрагивая от слез, что текут по щекам, и глотает воду из треснувшей кружки с наклейкой финвала. Ингрид любила так шутить, подсовывая китобою напоминания о его профессии и здесь, дома, где делал многое, чтобы о ней не думать.

Мелкая, с выпирающими костями ключиц и запястий, она плачет сильнее после каждого глотка, неровно выдыхая. Ей больно.

И как бы ни желал Сигмундур все объяснить тем, что просто довела его до ручки, разозлила, дерзила, не исполнила обещание, ему все же кажется, что поступил чересчур жестко. В конце концов, она домашняя, тепличная папина девочка, давшая деру под действием глупых импульсов. Уже и так достаточно наказана – ногой, присутствием в этом доме, холодом… черт с ней.

- Ешь, - китобой, разделив свой традиционный утренний омлет с сыром и беконом напополам, лично приносит девчонке тарелку. Ставит на криво прибитую доску, служащую порой подставкой под ноги.

Берислава в его сторону даже не смотрит.

- Повторяю: ешь, - мужчина, супясь от ее молчаливого игнорирования, сжимает принесенное сильнее.

Хмуро выдохнув, девушка опускает голову вниз. Зарывается в тулуп.

Благие намерения оборачиваются очередным приступом идиотизма от его бунтарки. Она только шмыгает носом время от времени, проглатывая соленую влагу.

- Не будешь есть – сдохнешь.

Два зеленых глаза, что светятся сродни кошачьим в полумраке дома, утыкаются в его. Жгутся.

У Сигмундура уже больше недели нет секса. Ингрид – его единственный способ свое получить, а те жалкие крохи приятности, что приносит мастурбация, явно не способны удовлетворить. Мужчине нужна женщина, китобой убежден. Ему нужна. И эта девчонка… был бы он умнее, не зацикливался бы на всякой мелочи, отымел бы в первый же день. Согрел бы как следует…

А теперь она точно ему не даст. Разве что поиграть в сопротивление?.. Но зачем тогда ее вообще держать?

Сигмундур вдруг представляет, глядя на Бериславу, как стаскивает ее с кресла на пол, на ковер, на нем. Как спускает с плеч шкуру, разрывает куртку и, в попытке добраться до груди, еще и всю одежду под ней. Как пальцами, нетерпеливыми и подрагивающими, одним движением освобождает гостью от джинсов. Есть белье – его вниз, нет белья – еще лучше. Входит в нее. Движется в своем ритме, прислушивается к стонам, к вскрикам… ощущает ее негодование, ее стремление убраться. И свою власть. И свою силу. И свое бесконечное удовольствие.

Ведь чем больше сопротивляется, тем сильнее сжимает… тем все острее…

Но вот китобой моргает, и картинка, что так сладка, пропадает. Вместо нее снова кресло, несговорчивая вуайеристка и дрожащая в ее руках кружка воды.

- Лучше сдохнуть, - хриплым шепотом, заменившим голос, выдает она.

- Бери, пока дают.

- Этим руководствуешься?..

Сигмундур вконец теряет терпение. Он принес ей! Сам! Он приготовил! Он кормит! Он настаивает! А тварь еще вздумала препираться… еще упрямствует, считая, что на все будет ее воля.

Девчонка. Какая глупая, как отвратительная девчонка!

- ЕШЬ, я сказал! – его пальцы, сжавшись в кулак, проскальзывают мимо ее лица, к груди. Глаза, тут же расширившиеся, воздух, тут же задержанный, наполняют пространство детским ужасом. Ощутимым как никогда.

Китобой хватает девушку за ворот куртки, дергая на себя, и от неожиданности она поддается. С легкостью повисает в пространстве между стулом и ним.

Слезы на ее лице высыхают. Проходит горечь и дрожь.

Глаза зияют пропастью ненависти, губы изогнуты в оскале. Будь змеей, даже самой мелкой, уже бы впилась в артерию.

- Сдохни, - негромко, зато выразительно желает Берислава. И опрокидывает ногой стоящую на доске тарелку.

…Разозленного до предела Сигмундура от удара, способного смести и ее, и кресло на пол, удерживает лишь лиловый синяк, что уже красуется у зеленого глаза.

Он просто стаскивает Бериславу с кресла. За мгновенье ставит перед собой во весь рост, не обращая внимание на то, что ногами она давит по полу остатки завтрака. Его. Того, которым поделился…

- Пошла вон, - предельно кратко и ясно, велит китобой. Сдергивает с худых плеч тулуп.

Он ждет просьбы. Мольбы.

Любой человек в здравом уме и трезвой памяти, находясь в доме у ледника, недалеко от кромки густого северного леса, изберет этот вариант. Немного унижения продлят жизнь на хорошие лет сорок. А может, и пятьдесят.

Сигмундуру важно почувствовать себя главным во всей этой сумасшедший канители. Глядя на девчонку, он уже который раз жалеет, что забрал ее с корабельной базы. Им не следовало встречаться. Его терпение отнюдь не железное, так долго не протянет.

Пусть склонится. Пусть признает, кто есть кто. Пусть начнет вести себя как полагается. Он не обязан просто так ее здесь держать.

Берислава, не поднимая глаз, остатки еды пинает ногой. Резко подается назад, вырываясь из рук своего недавнего спасителя.

- Как скажешь, - шипит. И, все еще ковыляя, уверенно направляется к двери.

- И шагу не пройдешь.

- Пройду десять.

Сигмундур прищуривается.

- Ты знаешь, куда идти? Тут две стежки. Одна выведет на дорогу, вторая - в лесную чащу.

- Я узнаю.

Девочка морщится от каждого слова. Еще не прошло.

Он был так жесток?..

- Спросишь? – чуть смягчается, уже замечая за собой постыдную тревогу и пытаясь прикрыть ее сарказмом, интересуется китобой.

- У зайцев, - глубоко вздохнув, она берется за дверную ручку. Решается. – Что-нибудь передать?

Еще существует надежда, что передумает – в дверную щелку выглядывает боязливо, а природа-то за ней расходится на полную. Утреннее затишье уже сменяется крепким морозным вечером, свинцовые тучи наползают на горы, оставляя на снегу страшные черные тени, а лес шумит. Сигмундур знает, что для непривыкшего уха такой шум – страшнейшая какофония. Ветер здесь что надо.

- Передай им привет от волков, Берислава.

Упрямая, глупая, еще и совершенно не знающая, что делает. Просто позорно сбегающая. Откуда в таком неказистом тельце столько смелости? Идиотской.

Девушка сглатывает. Ее лоб прорезает морщинка.

- Передам, - и, пнув тяжелую дверь, выходит наружу.

Под ветер и мелко сыплющий снег. Ночью опять будет буря.

Сигмундур, прислонившись к стене у маленького окошка, вслушивается.

Вот обходит крыльцо, вот ступает на стежку, судя по скрипу снега, вот идет. Прихрамывая, что ее выдает. Всем.

Китобой все еще ждет, что она одумается. Бывает с людьми такое. Сделав глупость, они ее осознают и возвращаются. Признают.

Но тут случай тяжелый. Через пять минут шаги лишь удаляются, а не приближаются обратно. Это обязано насторожить.

Мужчина открывает дверь наружу, с прищуром наблюдая, куда девчонка повернет. У нее как с фортуной? С дороги идти еще десять миль, но хотя бы видно, куда. А из леса выхода не будет.

…Берислава делает свой выбор.

К черту ее. Пусть идет. Пусть бродит. Пусть расплачивается за то, что вытворяет. Хватит с него помощи. Лимит и так уже набран. А за добрые дела еще и дают по ногам твоим же завтраком.

Китобой возвращается в гостиную, мрачно собирая с пола следы эмоциональной бойни.

А потом плюет. На все.

Мотнув головой, в прихожей он надевает куртку. Вынимает из ящика, столь неприметного, длинный тесак. И выходит за Бериславой следом.

* * *


Семьдесят пять шагов.

Семьдесят пять сложных, суровых битв, выигранных с собственным организмом.

По все более глубокому снегу, где явно нога человека не ступала пару недель, под страшное завывание ветра в кронах деревьев, в окружении свинцового неба.

Буря опускается на землю темным покрывалом грозовых туч, пригибает остатки растительности к снежному покрову. Начинает сыпать мелкий снежок, и снежинки, острые как бритва, оседают на лице.

Холод похож на тоненькие алюминиевые иголочки. Сначала он покалывает легонько, чуть-чуть, пока еще прогоняемый внушением о тепле, ныне оставленном позади. Потом покалывание нарастает, и иголочки уже входят под кожу. Они леденят ее, саднят внутри. И дрожь, такая неудержимая, такая болезненная, распространяется по всему телу.

Семьдесят пять шагов.

Семьдесят пять перешагиваний через себя саму.

У Бериславы нестерпимо болит нога. Каждое движение, даже самое малое, почему-то теперь отдается в ней. И пустяковое на вид повреждение, становится почти фатальным по ощущениям.

Девушка идет вперед лишь потому, что знает, что обратно возвращаться некуда. Сигмундур, или как там его, хоть и спас ее изначально, но затем причинил боль. И мало того, что боль – ударь он ее, наверное, не было бы так горько. Китобой ее унизил. Болезненно, дико и без капли сомнений. Он не пытался извиниться. Он принес еду. И повелел его простить…

Отец говорил, она была максималисткой, не умела подстраиваться. Дядя сетовал, что нужно быть терпимее, видеть истинное даже среди потемок напускного, не размениваться на мелочи.

Они желали для нее лучшего. А Берислава, как самое твердолобое создание на свете, отказывалась это принимать.

На ее счету было четыре побега из закрытых школ – неудачные, и одна, стало полагать, в ее пользу. Бросившись с утеса в воду, она убедила всех в своей смерти. Никто не будет ее искать и потому некуда ей возвращаться. Не к кому. Ни домой, ни в лачугу китобоя. А значит, путь всего один. Всегда.

Ему она и следует. Не разменивается на мелочи вроде тепла и воды, своими принципами. Как дядя и учил…

Восемьдесят пять шагов.

Восемьдесят пять бороздок на снегу.

Берислава утомленно останавливается у ствола одного из деревьев, обвивая его замерзшими руками. В горле неописуемая тяжесть, мешающая глотать. Носом на морозе дышать больно и она переключает основной поток воздуха на рот, но все равно задыхается. Даже от глубоких вдохов, которые болезненной печатью ложатся на глотку. Удивительно будет, если она вообще потом сможет говорить.

Берислава ощущает себя кусочком льда. Маленьким в этом снежном королевстве, принадлежащем ему. Как любой осколок ледника или снежинка, летящая вниз.

Один из самых холодных островов мира стал ее последним пристанищем. При всей своей звериной тупости и необузданности, Сигмундур был прав… она и дня здесь не протянет одна.

Поздно.

Девушка морщится, отпускает ствол. Шершавый, выжженный холодом, он почти мертв. Это их роднит.
Нет ни травы, ни другой какой растительности. Пустыня льда. Страшнейшее из мест.

Восемьдесят пять шагов.

Восемьдесят пять навстречу верной холодной смерти.

Световой день весны смыкается на горизонте. Солнце, так и не появившееся, прячется за гору-ледник.

Оно как огонек, затухающий на свечке. Чуть-чуть воздуха, чуть-чуть льда… но не гаснет сразу. Солнце сильное.

И это же солнце, к изумлению девушки, отражается в серых глазах напротив нее. Чужих.

Берислава, чье сознание от холода притупилось, не сразу понимает, в чем дело.

Она не двигается, тихо дышит, просто хмурится. Пытается уловить суть…

А огоньки тем временем становятся ярче. Солнца больше нет и теперь они – не его воплощение. Они сами по себе.

Платиновые шерстинки, одна к одной, на поджаром теле.

Пушистый хвост, подрагивающий в ожидании.

Медленно приподнимающаяся верхняя губа. Уже виден кусочек клыка, с которого капает слюна. Желтовато-опаловые зубы предвкушают грядущую расправу.

Берислава находит ответ вместе с тем, как черный нос вытягивается по воздуху. В ее сторону. И огоньки жгутся… никогда, никогда не было ей так страшно.

Волк.

На взгорье напротив нее стоит волк. Не моргая, смотрит. Подсказывает всем своим видом, что бежать уже поздно. Сильные лапы нагонят, повалят, страшные зубы изорвут в тряпье.

Обречение пришло быстрее, чем ожидалось… и вовсе не от ледяного ветра.

Берислава с силой стискивает зубы, ощущая, как дрожь становится нестерпимой. Она плохо чувствует ноги, но отступает. Медленно, по полшажочка, признавая поражение… хищник здесь король. А короли порой склонны миловать.

- Не надо… не надо… - неслышным шепотом, выгрызающим душу, сама себе бормочет она. Молится. Наверное, впервые в жизни. Тугой ком страха кромсает внутренности изнутри, а это не та эмоция, на которой хотелось бы покончить с мирским существованием.

Волк оголяет оба клыка. Подается вперед.

Но в тот момент, когда Берислава готова услышать звук захлопывающейся на ее шее пасти, почувствовать горькое дуновение смерти в зверином обличье, замечает едва уловимый треск веток. Он отвлекает волка. На секунду.

А из-за деревьев, ему навстречу, с громким гортанным выкриком наступает человек.

Уже едва не замершее от избытка адреналина сердце Бериславы и вовсе падает куда-то вниз. К пяткам.

Огромный мужчина, на белом снегу выделяющийся лучше любого дикого зверя, с лицом, наполненным ненавистью и глазами, налитыми кровью, ей знаком. Сигмундур.

Его аспидные волосы взметываются на ветру, черные как смоль глаза прожигают, не отводя и не боясь волчьего взгляда, а руки… в необхватных шершавых ладонях замер, в ожидании действий, блестящий тесак.

Господи… он ее зарежет… сейчас… и волк не понадобится…

Но, к немому ошеломлению девушки, на нее китобой даже не смотрит. Смело идет к хищнику.

Волк сперва скалится сильнее, переключаясь с Бериславы на новоприбывшего.

Тот готов к нападению.

- ЗА СПИНУ, - не уменьшая ни громкости, ни гневности тона, но совершенно не испытывая страха, велит Сигмундур.

Она, полностью на автомате, кое-как сглотнув, исполняет. Медленно перебирается куда следует. Уж лучше быстро и в сердце ножом, чем зубами волка в глотку… волки – ужасные животные!..

Китобой наступает на хищника. Громче кричит, бьет тупой частью тесака по своей ладони, расправляет медвежьи плечи.

Выглядывая из-за его спины, своим резко улучшившимся зрением девушка видит, как волк пятится. Рычит, подлаивает, но… отходит. Злобно, брызгая слюной, недовольный в корень и униженный, отступает. Гордость гордостью, а противник сильнее…

На поляне они остаются вдвоем. И тесак китобоя, заточенный до блеска лезвия, тот обращает в сторону девушки.

Ее взгляд застывает на одном лишь этом предмете.

- Ты… - Берислава, крупно дрожа, не может говорить. Она плачет, это вроде бы ясно по скатывающимся по щекам слезам, но вроде бы и нет. В груди странное давящее опустошение, куда хуже по ощущениям, чем ужас. Голос, хриплый и сорванный, не громче падения снежинок.

Мужчина смиряет ее жестким, суровым взглядом, но не без капли смешка. Сильнее сжимает тесак в руке.

Она сглатывает.

- Я, - соглашается бас.

И поворачивает нож острием к своему локтю. Убирает.

- Волк здесь не один, - делая вид, что не замечает ее вспыхнувших благодарностью глаз, внимательно всматриваясь в деревья, докладывает Сигмундур, - надо уходить.

- Ты меня нашел…

Тот качает головой.

- Ты предсказуемая дура. У меня на таких нюх.

Берислава не слышит ни грубости этого ответа, ни ноток злобы в басе китобоя. Он только что волка отогнал… он ее спас… и резать не будет!

- Пошли, - он понимает, что она ни на что не годна сейчас. Сам все решает, железным кольцом пальцев перехватив за плечо. Волочит, игнорируя заплетающиеся ноги, по снегу.

- Как?..

- Просто так, - Сигмундур все еще предельно внимателен к каждому шороху. Его нож наготове в правой руке, а глаза присматриваются к силуэтам.

- Я далеко ушла…

- В моем лесу? Едва ступила на первую поляну.

- Ты за мной шел…

- Уже жалею, - китобой приостанавливается у одного из деревьев, окинув перекресток впереди пронизывающим взглядом, - иди быстрее.

И она идет. Бежит за ним, как может, хромая и спотыкаясь, но уже почти сама. Чуть отойдя, левой рукой хватается за его руку, сжав до треска зубы.

Больно. Везде.

Но то, что все могло так быстро и глупо кончиться, подсказывает не останавливаться. Это недопустимо.

- Спасибо…

Китобой молчит. Упрямо.

Он теплый, большой и сильный. Какой бы тварью не был, в лесу, в окружении животных-убийц и ледяных мертвых стволов, в царстве льда, с ним не страшно. А пока это все, что Бериславу волнует.

Она ощущает непередаваемую, согревающую донельзя радость, когда впереди из-за деревьев выступает лачуга китобоя. Деревянный дом с покатой крышей и тремя окнами по периметру. На фоне ледника и грядущей бури он кажется бумажным, маленьким, но Берислава знает, каким защищенным чувствуешь себя внутри от всего внешнего. И даже с хозяином можно смириться.

Сигмундур скидывает девушку со своей руки в прихожей. От греха подальше отводит от двери, способной прихлопнуть, и высвобождается. Резко и без предупреждения.

Берислава кое-как, не чувствуя ни кусочка собственного тела и задыхаясь от тепла, окатившего изнутри дома, заползает на диван. Вся боль возвращается в десятикратном масштабе, горло сковывают цепями. Она не может сказать ни слова, издать ни звука – вибрация связок просто убивает.

А здесь все по-прежнему. И прежнее выражение лица у хозяина, скидывающего тесак в тумбочку прихожей. Не в нее.

Девушка с ногами забирается на подушки, зарывается лицом и телом в свой ставший родным олений тулуп. Дрожит, но не жалуется. Ничего не просит.

Просто дрожащими, посиневшими губами робко улыбается.

Жива.

* * *


Ночью, под завывания ветра и напор снега, летящего прямо в окна, Сигмундур приходит в гостиную на тихонькие постанывания, чем-то напоминающее предсмертные хныканья животных в его силках.

Посреди темной гостиной, на полу у камина, что не так давно приглушил, лежит маленький комок чего-то живого, зарывшийся в старый плед.

Диван пуст.

Удивленный китобой хмуро приседает перед лежащей на полу девушкой. Ее ритмичные содрогания, перемежаясь со стонами, выглядят жалко.

Ее накрывает тень, вызванная его ростом и отголоском пламени среди каменного очага. И девочка замолкает. Прикусывает кулак, стараясь заглушить себя, зажмуривает глаза.

- Ползла? – наблюдая за тем, как стянутый и валяющийся у дивана, в некотором в отдалении, олений тулуп брошен на произвол судьбы, спрашивает он.

Берислава не отвечает. Она, как потревоженный детеныш безобидного скунса, столь упрекаемого за средство самозащиты, прячется от мужчины под пледом. Слышен стук зубов.

Сигмундуру внезапно становится ее жаль. Он видел много женщин и много людей в принципе, но чтобы они так беззащитно смотрелись… чтобы так дрожали, предпринимая последнее усилие согреться, и ползли к камину… по полу… с поврежденной ногой…

Китобой тяжело вздыхает.

Рядом с ней, измученной бесконечным холодом, он, в одних боксерах на голое тело, выглядит слишком жестоко.

Сигмундур тоже молчит. Он просто приседает, плотным кольцом каменных рук обхватывая тоненькое, содрогающееся тело, и поднимает его вверх. Встает.

Берислава хнычет, плотно закрыв глаза и игнорируя слезы. Они текут по ее белым щекам, падают на шею, на грудь… парка стала грязной, мокрой от шастанья по лесу. И до сих пор не высохла, как и ботинки. Она даже их не снимает.

- Не выгоняй меня…

Мужчина, задетый прорезавшимся сквозь постанывания голосом, глядит на девчонку сверху вниз. Его роста хватит, чтобы сейчас, если разжать руки, убить ее. В таком состоянии сильного удара будет достаточно.

Слезящиеся зеленые глаза, мутные, с красными жилками капилляров, на нем. Заклинают.

От кольнувшей в сердце иглы от такого взгляда он даже не может подобрать достаточно грубый ответ. Просто обещает:

- Не выгоню.

И несет в спальню.

Берислава горячая. Китобой кладет ее на постель, подкладывая под голову подушку, и ненароком касается лба. Пылает.

Твою. Мать.

- Не надо… - она не восклицает, не вскрикивает, больше даже не стонет. Нет ни возмущения, ни возможности помешать. Девочка просто плачет, кусая свои сине-красные губы, и морщится. По опаловому лицу проходит дрожь.

Сигмундур не слушает. Раскрутив ее кокон из пледа, откинув слабые руки на простыни, стаскивает сначала сапоги, затем – парку. Расстегивает ее, высвобождая беглянку из насквозь вымокшей ткани.

Немудрено, что мерзнет. Все это время причина была на поверхности и никак нельзя было ее исправить. Какая глупая, глупая девчонка…

Берислава изгибается дугой, когда его пальцы проскальзывают по ее груди вслед за молнией или же выправляют руки из рукавов. Распахнувшиеся зеленые глаза мерцают животным страхом.

- Не надо!..

- Будет теплее, - не соглашается Сигмундур, не прекращая своих действий, - а так ты точно обморозишься.

- Не хочу… - ее голос глухой, каждое слово отражается на лице мучением. Горло так и не прошло?..

Китобой действует осторожнее, впервые в жизни задумываясь о том, чтобы не причинить боли. Вид Бериславы, кем бы она не была и что бы ни делала, в это мгновенье рвет ему сердце. А казалось, каменное-то ничем не взять…

Под паркой оказывается тонкий свитер из овечьей шерсти с узором из крабиков на груди. Никакого лифчика – соски вытянуты и оживляют клешни одного из крабов.

- Я тебя не трону, - заметив, как извивается девушка, стараясь спрятаться, твердо произносит китобой. Скидывает парку к сапогам, к чертям с кровати.

Нужно что-то теплое. Что-то, в чем можно предотвратить поражение тканей.

Мужчина думает около минуты, рассеянно прощупывая пульс на белесой руке.

Двойное Твою. Мать.

Он поднимается с постели, оставляя ее ворочаться в воображаемом холоде и идет в прихожую. Проверив, заперта ли дверь, забирает с крючка свою куртку.

Скунс бы оценил ее запах. От него у всех, наверняка, вылезут глаза – плоть и кровь то еще сочетание. Но Берислава, почувствовав тепло, когда вынуждает ее надеть свою одежду, лишь признательно, облегченно выдыхает. Вздрагивает, ослабевшими пальцами стараясь укутаться посильнее.

Сигмундур возвращает ей диванный плед, сверху накрывает своим одеялом. Подушка его и так уже под ее головой.

- Холодно…

- Ты горишь, - спокойно объясняет он, сев рядом и отбрасывая тень, благодаря светильнику у постели, на ближайшую стену. – Это не холод. Надо терпеть.

- Не могу…

- Можешь. А я буду искать градусник.

Проглотив слезы и отчаянный хрип, она зажмуривается. Утыкается лицом в подушку.

Она мучается до двух ночи, переворачивая постель и оглушая стонами безысходности, в которых можно утопиться. Громче ветра, снега, всех погодных условий. Но когда температура, наконец, замирает на одной отметке и Сигмундур готов действовать, она всеми силами пытается отбиться от рук китобоя. Отползает, вырывается, пытается прокусить кожу?.. Каждая из попыток терпит неудачу, а она не сдается. Слабая, а все равно упрямая. До смерти боится обтираний.

- Не будет плохо, - пытается объяснить ей мужчина. Он хмурит брови, глядя на градусник. И каким боком он оказался в доме?..

Берислава убежденно качает головой. Она, видимо, верит, что его интересует некрофилия. Или же что он совершенный, неисправимый извращенец.

- Не холодно уже…

- В жаре умрешь.

Хватаясь за горло, девчонка хныкает. Неиссякаемые слезы щедро орошают ее лицо.

И Сигмундур перестает спрашивать, вдруг только теперь вспомнив, что сильнее.

Заставляет ее раздеться.

Худое выбеленное тельце, но высокая грудь и тонкая талия. Округлые бедра, что он не трогает, остаются в трусиках. Сигмундур избавляется лишь от майки.

Спиртом из большой банки, заготовленной давным-давно на случай абсолютного неимения алкоголя, он разбавляет воду в тазу.

Берислава почти кричит, когда трогает ее. Выгибается, выворачивается, но бессильна… одной рукой он держит ее в неизменном положении. Делает свое дело.

По окончании процедуры, когда минует уже предел необходимой выдержки на воздухе, китобой натыкается на ее взгляд.

Снова облегченный. Но убитый. Расстроенный. Потерянный.

И детский… никогда, никогда он не видел такого взгляда…

К чему бы?

К трем она засыпает. Выравнивается сбитое дыхание, прекращают безумно вращаться глаза, ладони не сжимают простыней, и благо, больше зеленые омуты не укоряют. В свой плен их забирают веки.

В любимой позе клубочка, поджав ноги, она, как ребенок в кофту родителя, прячется лицом в его куртку. Игнорирует любой запах, если вообще его слышит.

Сигмундур, убравшись, ложится рядом с пленницей в свою постель. Рядом.

И, когда она, расслабившись, делает довольно глубокий вдох, притягивает к себе.

Как во вчерашнюю, первую ночь рядом.

Только теперь не ей тепло необходимо, а ему.

И разбираться в причинно-следственных связях этого китобой сегодня не намерен.

* * *


Утром, когда Берислава просыпается, ей тепло. Неожиданно тепло, слишком, и, главное, непонятно, почему. Всю ночь ей снился ледяной лес, спертое дыхание волка, высящегося над ее могилой, и тяжелые облака. Они плыли, плыли… и летели снежинки. Ее ранили снежинки, морозили. Как правило, от груди к рукам. И касания их были уж слишком реальны.

Берислава медленно, ощущая тяжесть в теле, ноге и голове, привстает на локте. Мышцы побаливают, реагируя на усилие, зато девушка понимает, где она. Очень красноречива древесно-коричневая стена с зеленой вставкой и кресло напротив кровати. На нем пара мужских брюк и прямо на них, в раскрытом виде, просушиваясь, ее парка.

За окном спокойствие. Нет ни снега, ни ветра. Погода улучшилась и не выгоняет из дома тепло.

Щеку Бериславы что-то царапает. Несильно, просто как дуновение ветерка…

И вторая истина, накрывающая этим утром, занимает сознание.

Она лежит прямо в постели китобоя, на его плече. И прядь мужчины, непокорная, щекочет ее кожу.

Девушка пугается, вздрогнув.

Сигмундур спит на спине, оставит левую руку без движения, а правой накрывая ее спину, пока лежит рядом. Под одеялом легкая шершавость больших пальцев прекрасно ощутима… голой кожей?

Берислава пугается сильнее.

Она с опаской смотрит на китобоя, не зная, чего ожидать.

А он спит. Зверь, такой с виду опасный, спит так безвредно… не как в первое утро. Он рядом, слышно его глубокое дыхание, видно, как ходят пазухи носа, как размеренно вздымается грудь. Его губы чуть приоткрыты, борода выделяется на фоне оленьего тулупа, а ресницы не подрагивают. Не притворяется.

Берислава слышит, что его запах, смешиваясь с ее, не только причина близости хозяина. Куртка. На ней безразмерная, темно-синяя, но такая теплая куртка… правда, не застегнутая…

Девушка медленно, осторожно возвращается на свое исконное место, на плечо китобоя, думая о том, что происходит.

Но не двигаясь. Не пытаясь встать, уйти.

Согреваясь.

Она думает… думает, робко коснувшись ладонью его груди, думает, тронув лбом жесткие волосы бороды… думает…

И заново, чем-то успокоенная, засыпает.

* * *


Сигмундур настороженно ставит тарелку с мясными тостами на тумбочку у кровати.

Берислава, смущенно взглянув на мужчину, медленно качает головой.

- Я не голодна, - хриплый, тихий голос для нее – усилие. Но не молчит, что уже большой плюс.

- Ты не ела только те двое суток, что я знаю, - не соглашается китобой, - ешь.

Знакомое слово, вчера приведшее к череде безумных событий, она встречает прерывистым вздохом. Опускает голову.

- Пожалуйста, поешь, - поправляется Сигмундур, нахмурившись. Бас звучит мягче.

Зеленые глаза касаются его. С теплом.

Встреча с волком и то, что было после, творят с Бериславой что-то необыкновенное. Ныне она не спорит, не упрямится, не бросает в его сторону презрительных взглядов и не выкрикивает глупости. Ставшая мягкой и сговорчивой, просто соглашается. Со всем.

Возможно, это влияние болезни, она все еще слаба после ночного жара, а возможно, просто в крови докипает остаток адреналина… но Сигмундуру нравится такая девочка. Он и сам с ней другой.

Берислава берет с тарелки тостовый хлеб с прослойкой из двух беконных полосок и одной сырной. Откусывает аккуратно, очень стараясь не рассыпать крошек.

Приметливый мужчина сразу же замечает, что ей нравится. Почему-то ему это важно.

…Но глотает девушка все равно с большим трудом, морщится… и всю приятность того, что его стряпня ее порадовала, разом покрывает серыми тучами.

Китобой подает ей кружку с чаем. На сей раз свою, без глупых наклеек.

Ему стыдно.

- Спасибо.

Тепло расслабляет мышцы, смягчает болезненные ощущения. На ее губы просачивается блаженная улыбка.

Все еще смущенно посматривая на Сигмундура, Берислава кусает снова. Активнее.

- Вкусно?

- Очень, - и по всему видно, что душой не кривит.

Мужчина берет тост себе. Более поджаристый.

Неплохо, хоть и не требует кулинарных изысков в готовке. Что-что, а она ему никогда не давалась.

В молчании, запивая бутерброды чаем и изредка погладывая друг на друга, они завтракают. Сигмундур, всегда ненавидящий тех, кто вламывается в его жизнь, пытается составить компанию, наводит свои порядки и лезет в постель, сейчас по-настоящему… счастлив. Просто разделить завтрак. Просто посидеть рядом.

За шесть лет службы на корабле Рагнара он впервые попросил у него отгулы на пару дней. Соврал про здоровье… и теперь видит, что действительно его поправляет. Как бы ни парадоксально это было, но рядом с Бериславой.

Китобой до сих пор не может толком понять, как это случилось. Что в нем перевернулось? Что треснуло, что развалилось? А что появилось?.. Что в этом сумасшедшем мире могло быть более постоянным, чем его убеждения?
А одна девочка, подсматривая в замочную скважину, раз – и все посылает к чертям.

Вчерашнее зрелище этого теплого комка костей и кожи, дрожащего от каждого дуновения ветерка, всадило ему нож куда глубже, чем в сердце. Похоже, задело мозг. А от мозга и вся эта кутерьма с приятностями… но в чем, в чем, а в ней мужчина себе отказывать не хочет.

Пока может, он просто наслаждается обществом Бериславы. Она все равно здесь ненадолго.

- Сигмундур?

Китобой поднимает глаза от своей тарелки.

Девушка, с отпечатком улыбки на светлых губах, будто бы впервые его рассматривает.

- Интересное имя, - объясняется она.

- Твое интереснее.

Она прищуривается. Рассеянно смотрит на свой сэндвич.

- Оно не популярное. Так уже давно не называют детей.

Мужчина пробует чай, только сейчас вдруг подумав, что не клал сахар. Он горький.

- Ты родилась в России?

Вести такую беседу, к удивлению Сигмундура, не выглядит чем-то вопиющим или глупым. Просто они оба здесь и оба могут, хотят говорить. Как и с сахаром, он только теперь видит, как ему не хватало общения.

- Я почти русская, - Берислава морщится, несильно потерев горло после того, как кусает поджаренный край тоста - крошки раздражают слизистую.

Китобой с силой сжимает свою кружку.

- В чем это выражается?

- Мои родители познакомились на территории маленькой страны рядом с Россией. Ее название переводится как «Белая Русь».

Берислава прикусывает губу, о чем-то задумавшись. Ее взгляд теряет осмысленность, а руки рассеянно скользят по мякоти хлеба.

- Отец увез меня к себе, когда мне исполнилось десять лет, - заканчивает эту историю, прочистив горло. Опять морщится. И сразу, дабы перевести, отвести от себя тему, обращается к нему. – А ты?

Сколько бы любопытства ни испытывал, этим утром Сигмундур принимает правила игры. Ему нравится.

- Исландия. Я оттуда.

Берислава тихонько хихикает, глотнув чая.

- Я собиралась там жить.

Надо же. Китобой изгибает бровь.

- А как занесло в Гренландию?

- Долгая история… с учебой.

- Учеба на датском? Ты поэтому так хорошо его знаешь?

Девочка прикусывает губу, пряча улыбку. Ее щеки пунцовеют.

- Да. Но это несбыточная мечта.

- Отсюда близко.

- На расстоянии тысячи душ… - задумчиво бормочет она. Но, находя его недоуменный взгляд, возвращается в реальность. Качает головой.

И Сигмундур понимает, что для таких вопросов не время.

Они некоторое время снова едят молча. Кружки с чаем пустеют больше, чем наполовину, Берислава приканчивает одну треть сэндвича. И благодарно, хоть и виновато, кладет его обратно.

- Сильно болит? – мрачно зовет китобой.

Из-под черных ресниц, таких красивых, девушка смотрит на него с неожиданным утешением.

- Нет, - и смело поднимает голову. Хватает сэндвич с тарелки и, для доказательства еще раз, последний, кусает его.

У ее глаз появляются крохотные морщинки, на лбу – складочка. Но энтузиазма в зеленых глазах это не касается.

Сигмундуру совестно. Впервые так явно и впервые так сильно. Он теряется, толком не понимая, что со всем этим делать. Горло Бериславы, она сама, в постели, еще в его куртке… это чересчур.

- Спасибо, - когда он быстро забирает тарелку, намереваясь отнести на кухню, бормочет она.

- Просто бутерброды.

- За то, что спас меня, - уточняет, - от волка… и вообще…

- Не ходи в лес, - не готовый сейчас принимать ее благодарности, китобой отвечает достаточно резко – как всегда, - лучше спи.

А потом встает и уносит-таки эту тарелку на кухню. Алый от стыда.

Днем, пока девушка спит, у него появляется возможность подумать о своем поведении, словах и просто том, что происходит. Наконец по-настоящему, твердо, как полагается. Много, долго и с полагающимися рассуждениями.

Сигмундур варит большую кружку кофе с коньяком, достает еще один сэндвич из холодильника, и садится на диван Ингрид, глядя прямо перед собой – так лучше концентрируются мысли.

Но к тому моменту, как из спальни испуганный женский голос, сорвавшись на выкрик, зовет его, к четкому выводу прийти не удается.

…Бериславе снится плохой сон.

Она, вдруг ни с того ни с сего начиная плакать, по-детски отчаянно смотрит на него, ища поддержки. Ворочается в такой большой для себя кровати.

- Платиновый… с острыми… острые!.. И глаза… огоньки!.. Не люблю огоньки!..

Сигмундур лишь через полминуты понимает, о ком идет речь.

- Нет волков, - убеждает он, вдруг заговорив добрым, доверительным тоном, - они в лесу.

- И я в лесу… - Берислава, захлебываясь, плачет уже не только от кошмара, но и от саднящего горла. Ее ладошка накрывает его собой.

- Неправда. Ты здесь.

- Где здесь? – она оглядывается так, будто впервые видит это место. Дрожит.

- Со мной, - избрав такой ответ наиболее полным, решается Сигмундур. И, что считал раньше блажью, отдает девушке свою руку, возле которой ее пальцы, не решаясь коснуться, уже потирают простыни.

На коже ощущаются следы слез и прерывистые вздохи. Как маленький котенок, Берислава утягивает его ладонь к себе, скручиваясь возле нее, и пытается побороть истерику, вызванную кошмаром.

- Спи, - китобой переходит на шепот, придвинувшись к девочке ближе. Неуверенный, что так правильно, но не имеющий иных вариантов, кладет руку на ее красивые волосы. Гладит их. – Спи, Берислава.

Она с благодарностью, хоть и прерывисто, выдыхает.

Крепче перехватывает его руку, словно сейчас отберет. Прижимается всем телом к ней.

И через какое-то время правда засыпает.

А Сигмундур, наклоняясь к ее лицу, с нежностью произносит то, что должен был сказать уже давно, но на что у могучего китобоя всегда не хватало сил:

- Прости меня…

* * *


С этого дня их жизнь пошла по новой стезе.

Сигмундур, прежде и в страшном сне не способный представить, каково это, жить с кем-то и о ком-то заботиться, теперь наслаждался каждым днем. Он открывал новые грани в себе, своем характере, даже своем доме… и не хотел от этого отказываться.

Изначально они с Бериславой условились, что она пробудет здесь еще неделю, до полного выздоровления. И оба с этим согласились, далеко не загадывая. Но позже, конечно же, сроки пришлось корректировать.

Китобой не возвращался на корабль все эти семь дней. Оставить столь хрупкую девушку, еще и больную, в такой глуши и одну, казалось ему совершенно не здравым решением.

Он отлучился раз – в магазин ближайшей деревни, где необходимо было пополнить запас продуктов. Запер Бериславу в доме, велел никуда не выходить и ничего не делать. Он должен был вернуться через три часа, а вернулся через четыре – из-за снега.

И застал ее, сидящую в неярком свете торшера, перед камином. С обожженной рукой.

- Я пыталась растопить… ну, холодно же… - сбито от слез объяснялась она, виновато глядя в его черные глаза, пока с мужской щедростью сыпал на ожоги соду, - и ты наверняка замерз…

- Лучше ничего не трогай, - хмуро посоветовал Сигмундур, не показывая, что тронут ее заботой. И, наказав девчонке вернуться в постель, занялся ужином.

Он не обладал кулинарными талантами и не жаждал обладать, по сути дела, но вряд ли бы Бериславе понравился простой кусок мяса, щедро посоленный. Потому, странно улыбаясь самому себе во время готовки, китобой добавил к мясу немного замороженных, уже нарезанных овощей, уменьшил количество соли и перца, капнул масла. На запах получилось ничего.

Девушка с горящими глазами, тут же заставив Сигмундура покраснеть, приняла новое блюдо.

- Спасибо.

Он снисходительно кивнул, попытавшись скрыть, что с каждым ее «спасибо» ему становится теплее.

Время, что отсутствовал Сигмундур на рабочем месте, надо было чем-то занять. Он уже так не привык быть свободным в плане времени и спокойно им распоряжаться, что первый день откровенно не знал, что делать. Он нарубил дров, что наверняка хватит до лета, кое-как прибрался в кухне, вдруг смутившись ее грязноты, протоптал стежки вокруг дома, чтобы потом с Бериславой погулять. И все это за несчастных одиннадцать часов ее сна во вторник.

А в среду, разделавшись с больным горлом, уже чувствовавшая себя гораздо лучше девушка взяла ситуацию в свои руки.

Она предложила китобою, раз уж у них полный холодильник продуктов, приготовить нечто особенное.

Она учила его резать лук, правильно держа нож, на тонкие пластинки шинковать баклажаны, быстро чистить картофель, сохраняя большую часть овоща.

Сигмундур никогда так не заморачивался с продуктами, считая, что на готовку должно уходить минимум времени, но рядом с Бериславой отпустил прежние принципы и убеждения. С детским удовольствием кромсал овощи, подготавливал кастрюли, следил за ее руками.

Сколько бы не было девчонке лет, на кухне она была профессионалкой. Умела быстро делать сразу несколько дел сразу и ничего не портить. А еще искренне радовалась, когда что-то получалось у него самого.

Между плитой, холодильником и одной тумбочкой, что они делили, она скользила с балетной грациозностью. Засмотревшись на точеную фигурку в свитере, что наконец предпочла верхней одежде, китобой едва не отсек себе, как плавник финвалу, палец.

Итогом их кулинарного развлечения было потрясающее тушеное мясо с гарниром из овощей, в молочном соусе. Ничего вкуснее в своей жизни китобой не ел.

- Ты приукрашиваешь, - пунцовея, попыталась уличить его Берислава.

- Нет, - он, блаженно откинувшись на спинку дивана и кивнув на свою пустую тарелку, покачал головой, - нисколько.

Она улыбнулась. Так тепло, так нежно и так тронуто… подскочила со своего места, захватив посуду.

- Тогда я принесу добавки.

Четверг был избран днем уборки. Берислава со всей женской тщательностью, от которой китобой прежде бежал так быстро, как мог, провела ревизию всего, что есть в доме. И в одиннадцать утра они принялись за дело.

Укутавшись в его куртку, девушка стирала на крыльце грязные простыни, занавески и два пледа. Она меняла воду четыре раза и каждый из них Сигмундур ощущал стыд, такой первобытный, что становилось страшно. Он не представлял, как можно жить в такой грязи. Но пока все это лежало на своих местах, пока он спал на нем и ел на нем, страшного ничего не было. Возможно, он стыдился перед Бериславой. Она была чистоплотной девушкой.

В то время, пока она занималась стиркой, мужчина на дворе выбивал ковер, чехлы мебели и завалявшуюся верхнюю одежду. Пыль стояла столбом, как туман, опустившийся летними вечерами.

Хорошо хоть не было ветра, чтобы все нести в его сторону. Под конец чистки Сигмундур и так закашливался.

До ночи планировалось оставить все это во дворе, чтобы, если что, вывести насекомых.

Дом преображался на глазах. Берислава без устали, будто это было ей жизненно важно, орудовала тряпкой и метлой, сражаясь с застарелой грязью. Китобой исполнял все ее поручения, не веря, что это происходит на самом деле.

Больше всего сложностей девушке доставила кухня. И Сигмундур порадовался, что хоть немного, но прибрался здесь во вторник. Увидь всю картину целиком, наверняка бы запаниковала и опустила руки.

К вечеру берлогу китобоя, теперь тянувшую на такое название лишь из-за неяркого света, было не узнать. На окнах висели чистые занавески, в гостиной, на вымытом полу, лежал чистый ковер, была перемыта и красиво расставлена вся немногочисленная кухонная утварь, пропали следы жира с плиты, были чистыми окна.

А на кровати застелили свежие, пахнущие чем-то мятным, простыни. Сигмундур не поверил, когда услышал аромат. Впервые за столько времени.

Ему стало неудобно, когда девушка забралась в постель и подползла поближе, нерешительно глядя ему в глаза. Вывести запахи можно было с кухни, шкафа, даже с ковра. Но с него самого, с его одежды – нет. Даже когда не ходил в море. Даже после душа.

- Ты против? – когда отодвинулся от ее руки, робко позвала Берислава. В доме было тепло и она сняла наконец все куртки, оставшись в одном свитере, и даже хотела снять джинсы… но в последний момент передумала.

Мужчина, уткнувшись в зеленые глаза один на один, на таком близком расстоянии, поежился. Она со странным проблеском во взгляде встретила его опустившиеся уголки губ.

- Вонь, - кратко резюмировал он.

- Ты придаешь слишком большое значение запахам.

- Запахи формируют мнение.

- Мое уже сформировано, - она прикусила губу, виновато потупившись, - можно?..

Сама попросила. Сигмундур пододвинулся ближе, дозволяя ей устроиться на своем плече.

То, как на кожу легла теплая щека, как защекотали ее волосы, столь длинные и красивые, как затрепетали ресницы и послышался тихий смех, сделало с ним что-то неимоверное. В груди быстро-быстро забилось сердце.

- Ты пахнешь океаном.

- Тогда ты никогда не слышала запах океана.

Она мягко усмехнулась.

- Напротив, - шепнула. И, видимо, подавшись какому-то порыву, поцеловала его плечо. Быстро, легко и робко. А потом легла на него как следует, как нужно, прижавшись к боку китобоя. – К тому же, ты слышал.

- Только океана.

- А китов?

- Киты пахнут океаном. И кровью…

- Ты слышишь другие запахи? – она вдруг заволновалась, а голос погрустнел.

- Некоторые, - ощущая странную легкость, что привнесла в ситуацию она своим поцелуем, китобой стал гладить волосы цвета красного дерева, - сырого мяса, йода, хлорки… и того апельсинового шампуня.

- И все?..

- Ну почему же. Еще аммиака, экскрементов… всего, что пробивает любой нос.

Берислава насупилась.

- И что же, ни цветов, ни жарящихся овощей? Ни свежести?..

Он успокаивающе погладил ее плечо.

- Этих простыней – да. Сегодня.

А затем потянулся вперед, к ее макушке. Сделал максимально глубокий вдох.

- И твоих волос.

Девочка засмущалась, хихикнув.

- Они явно пахнут не свежестью…

- Они пахнут лучше всего на свете, - откровенно, почувствовав, что может это сделать, признался китобой. И накрыл их обоих одеялом, пожелав доброй ночи.

Следующей ночью девушка спала уже без джинсов…

В субботу Берислава взялась за стирку. Вытащила их одежду, прежний таз, и потребовала принести все грязное, что есть.

Сигмундур такое требование исполнять был не намерен. Он догадывался, как пахнут его вещи, о чем бы они вчера ни говорили. И если это было малое помутнение рассудка под наплывом момента, то больше ему поддаваться было нельзя. У нее атрофируются все рецепторы.

- Я серьезно.

- Я тоже, - он покачал головой, - ты их не тронешь.

- У тебя там золото? Бриллианты?

- Хуже.

- Но не век же ходить как медведь, Сигмундур, - чудесно зная, чертовка, как его всего перетряхивало на собственное имя, что она произносила, девушка попыталась взять измором.

Но в этом вопросе китобой не собирался уступать. Он всерьез опасался, что всегда тогда будет ассоциироваться с этим запахом. И она к нему не приблизится больше.

И тогда Берислава применила хитрость. Она прищурилась, посмотрев на него с интересом, чуть наклонила голову… а потом, с прытью оббежав, кинулась в дом.

Она хохотала, вытаскивая из шкафа одежду, пока он пытался ее, изворотливую, поймать. И продолжала хохотать тогда, когда ему это все же удалось. Но Сигмундур, которому было не до веселья, смех ее прервал. Не жалея силы, дернул ком безразмерных тряпок из ее рук. И, когда стала упираться, просто оттолкнул. Отдернул.

Берислава, больно ударившись головой о стену, замерла. Даже дыхание затаила, толком не в состоянии понять, что только что произошло. Ее большие и испуганные зеленые глаза перебегали с китобоя на ком вещей и обратно. И медленно, медленно затягивались ошарашенными слезами.

Она неловко, словно бы запретно, притронулась к затылку. Поморщилась.

Сигмундур, сжав кулаки и часто дыша, стоял рядом. Что-то у него внутри сжалось и обрушилось вниз кровавыми ошметками, когда она впервые за столько времени напуганно от него отшатнулась.

- Прости, что я их тронула, - кое-как пробормотала девушка.

- Я сам их постираю, - мрачно доложил он. И оставил, как мог стараясь больше не испугать, девочку в спальне.

Он никогда в жизни так не драил свои вещи, как этим утром. С мылом, с шампунем из ванной, со всем, что было. Даже накидал какой-то травы из холодильника, вроде мяты, в таз. Тяжелые ладони терли ткань со всей ненавистью к самому себе.

Берислава вышла из дома через час, молчаливо наблюдая за тем, как оттирает застарелое пятно на оставшихся брюках. Все остальное, мокрое, зато чистое, комьями лежало на ограждении крыльца. Белье короткой стопочкой высилось у лестницы.

Как мог стараясь что-то унюхать, китобой трижды все перестирывал. Благо, из одежды носил не так много.

- Здесь нужен будет отбеливатель, - заметила Берислава, подступив ближе к тазу. От усилий мужчины вокруг их места для стирки образовалась пенная лужа, уже начавшая подмерзать.

- Так выведу, - пробурчал он.

- Это кровь?

Наблюдательная. Он стиснул зубы.

- Да. Волчья.

При упоминании животного она поежилась и ушла. Сигмундур, пользуясь случаем, пытался рассмотреть, нет ли на затылке крови, но, к своей радости, ничего не заметил. Видимо, не так сильно…

Через пять минут Берислава вернулась. Немного боязливо взглянув на него, пристроилась у таза с пачкой соды. На отдалении пары сантиметров от его рук.

- Подними пятно.

И с той же щедростью, с какой обрабатывал ее ладонь, насыпала белого порошка на въевшуюся кровь.

- Дай мне, пожалуйста.

Китобой, отступив на шаг, позволил ей закончить. Кроме пятна, ничего, вроде бы, даже запаха, не осталось.

Она поморщилась на аромат воды, пышущий своими компонентами во все стороны, но промолчала. Просто принялась флегматично расправляться с грязью.

Когда закончила, руки от воды, холода и жесткости ткани были совсем красными.

- Она не высохнет, если оставишь так, - Берислава покачала головой, стараясь не встречаться с ним глазами. Но прежде, чем получила ответ, притрагиваться не стала, - можно?

Сигмундур просто отрывисто кивнул, тихо себя ненавидя.

Девушка развесила одежду по всему, что для этого подходило в доме. Места не нашлось лишь для белья, но его, хорошенько встряхнув, Берислава выложила на комоде.

Глядя на то, как сосредоточенно она это делает, он не выдержал.

Подошел, как можно дальше убрав от нее руки, и стал рядом.

- Прости меня, пожалуйста.

Уголок розовых губ вздрогнул. Оставив боксеры в покое, девочка подняла на него глаза.

- Я сильно тебя ударил? – Сигмундур с горечью оглядел ее с ног до головы, припомнив, как резко умолкла, встретившись со стеной.

- Нет, - не думая, шепнула Берислава.

- Этого больше не повторится.

- Я знаю, - она улыбнулась чуть явнее, сделав шаг вперед. Подняла голову, чтобы видеть его как следует, и чтобы видел эту улыбку тоже. Вытянула вперед, прямо перед китобоем свои руки. Попросила.

Он осторожно, как к хрусталю прикоснувшись к ее ладоням, едва-едва их пожал.

- Я ненавижу свой запах. Не хочу тебя оттолкнуть.

Берислава, прикрыв глаза, удовлетворенно положила его ладони себе на пояс, подступив вперед. Обняла его. Подтвердила, что ей плевать.

- Пообещай, что не ударишь меня намеренно.

Ее шепот порвал на жалкие кусочки всю его душу.

Сигмундур ответно, как умел ласково, погладил ее спину.

- Обещаю. Никогда на свете.

Девушка облегченно вздохнула, спрятавшись лицом у его груди, а сам китобой решил отныне касаться ее лишь тогда, когда полностью себя контролирует. О том, какой силой обладает, живя в одиночестве, он уже и забыл.

Берислава была слишком хрупкой.

Она была золотом.

Этой ночью, лежа в постели и наблюдая за тем, как доверчиво и умиротворенно она лежит на его плече, Сигмундур ощущал в себе большую и серьезную ответственность. Ощущал себя важным, взрослым и достойным. Мужчиной ощущал.

Потому, когда Берислава, поежившись от холодка в своем свитере, прижалась к нему покрепче, своей теплой рукой сразу же ее согрел. Без раздумий.

И понял, что уже давно, слишком давно, привязался к этой девочке.
Он посмотрел на нее внимательнее, чем прежде. Она, насторожившись, нахмурилась.
- Откуда у тебя синяк? – с трепетностью, не желая сделать больно, коснувшись уже выцветающей гематомы, позвал ее.
- Очередь за супом, - Берислава поежилась, - я была нетерпеливой. Меня успокоили.
- Ударили… - рычит китобой, страшно оскалившись. Ему хочется, вдруг так сильно и неожиданно, вырвать этой твари руки.
Вот почему пыталась увериться, что намеренно ее не ударит!..
- Уже прошло, - девушка пожимает плечами, ткнувшись носом в его шею, - не больно.
Мужчина вынужден принять такой ответ, что бы в себе не нес. Все равно ничем не поможет.
- Больше такого не повторится, - убежденно докладывает он.

В воскресенье Сигмундур решил загладить свою вину. Он повел Бериславу, предварительно накормив завтраком из тостов с сыром и горячего чая, на прогулку к леднику. Он высился у леса неприступной скалой и подниматься по нему было опасно, но пройтись вокруг – нет. А красота была достойна взгляда.

Они отошли от дома мили на две, по узкой стежке приблизившись к краю ледника. Он, уходя вниз, становился частью океана. Кричали чайки, на берегу устроились гаги, а солнце, впервые за столько дней выглянув из-за облаков, бликами играло на льдинах.

- Как красиво…

Ее восхищение, такое искреннее, подняло Сигмундуру настроение.

- Теперь ты знаешь, как на самом деле пахнет океан, - пошутил он.

Берислава, следившая за одной гагой, повернулась к нему. На солнце ее глаза сияли, волосы отливали золотом, а белая кожа искрилась как снег. Женщины красивее Сигмундур не видел.

- Знаю, - шепнула она.

И, приподнявшись на цыпочках настолько высоко, насколько это было возможно, его поцеловала.

…В то воскресенье он провел в душе около сорока минут, стараясь стать таким чистым и хоть немного, но более-менее приятно пахнущим, как только мог. Отмыл даже застарелую кровь на подушечках пальцев и у кутикулы, дважды намыливал волосы, что лучше всего впитывали запах. И все ее шампунем. Мускусно-яблочным.
Она терпеливо ждала, но тоже волновалась, все еще немного его побаиваясь. Перестелила простыни, уложила у изголовья чистые подушки… и расчесала, распустив, локоны.

Он впервые так волновался, выходя к женщине. Думал, одеваться обратно или нет, одеваться ли вообще… и в итоге сошелся на полотенце на бедрах. Как в их первую встречу.

Берислава затаила дыхание, его увидев. Она осталась в белье, забравшись под простыни, а со своего ракурса наблюдала мужчину во всем великолепии.

Как и тогда, кажется, уже сто лет назад, приметила его правильную мужскую фигуру, широкие плечи, мощные бицепсы и дорожку жестких волос к паху. Его мокрые, но уже подсохшие волосы чуть завивались, борода выглядела ухоженной, а глаза… согревали. Хотя Сигмундур намеренно два раза затопил камин этим вечером.

- Привет.

- Привет, - он мягко улыбнулся, подступив вперед. Стал на кровать одним коленом, проверяя ее реакцию.

Берислава не боялась. Но стеснялась? Волновалась? Все вместе, наверное.

Китобой, не спуская полотенца, устроился на постели.

- Можно тебя поцеловать? – своим тихим, очарованным басом попросил он.

Берислава, вольно или нет, сильнее сжав простынь, кивнула. Потянулась ему навстречу.

Это был особенный поцелуй. От него все запылало искрами, зажглось светом. В полумраке комнаты, здесь, он был самым лучшим за все их существование. Он был одним из первых.

Сигмундур медленно, как полагает хорошему любовнику, принялся гладить ее тело. Сначала лицо, потом шею, узкие плечи… но пока невидимой грани, отделяющей главное, в виде простыни, не касался.

- Ты очень красива…

- Ты тоже, - сглотнув, она еще раз, аккуратно, но на сей раз сама, поцеловала его. Дыхание сбилось.

Сигмундур медленно повел дорожку из поцелуев по ее шее. Все ниже, к груди.

- Расскажешь мне, как тебе нравится?

Она вдруг смутилась, опустив глаза.

- Я сделаю все так, как скажешь, - дав себе указание на эту ночь быть самым нежным, насколько его сущность то позволяет, и даже больше, прошептал китобой, - не бойся… ты боишься?

- Нет, - честно ответила девочка. На мгновенье зажмурилась. – Просто я… просто ты… первый.

На такой ответ слов у Сигмундура заготовлено не было.

Девственница, которая предлагала минет в первую же встречу?.. И он ее так…

- Первый? – недоверчиво переспросил он.

Будто ее девственность была чем-то неприличным, Берислава заволновалась. Ее глаза повлажнели, с губ упала улыбка.

- Так получилось...

Мужчина не мог поверить своему везению. Или просто счастливой звезде. Это вообще возможно?

- Берислава, - катая ее имя на языке, он легко поцеловал ее порозовевшую щеку, - это самый большой подарок, который женщина может сделать мужчине. Я очень рад… но ты уверена, что хочешь, чтобы я был первым?

Взглянув на него широко распахнутыми глазами, девушка убежденно кивнула. Отбросила от груди простынь.

- Очень хочу.

Ее горячий шепот, ее руки, пусть и неуверенные, пусть медленные, но коснувшиеся его спины, вдохновили китобоя. Больше он переспрашивать не решился.

Припоминая все, что когда-либо делал или умел, попутно анализируя, подходит ли это девушке, Сигмундур старался стать лучшим любовником для зеленоглазого хрупкого создания. Он не спешил, был мягок, нежен, целовал и гладил как можно больше ее кожи, стараясь уверить, что не перейдет к самому главному слишком быстро. Что весь процесс – это удовольствие, а не те пару фрикций…

И она, как бы ни беспокоилась, ни стеснялась, в конце концов себя тоже отпустила. Стала постанывать от его касаний, особенно на груди, ворочаться на одеяле, стягивать его… и гладить. По-настоящему его гладить.

Сигмундур, решив, что она готова, в очередном поцелуе сдвинул простыни между ними, не оставив ничего, что разделяло бы тела. Опустился ниже, скользя губами по бархатной коже, остановился у бедер.

Она вспыхнула, когда развел ее колени в стороны, склоняясь над самой большой драгоценностью. И как медленно, как нежно там поцеловал.

Берислава прикусила губу, предвидя, что намерен делать дальше.

- Это больно?.. – сорвалось у нее.

Мужчина, остановившись, поднялся обратно, к ее губам.

- Всего мгновенье.

- Ясно… - она храбро кивнула, но Сигмундур увидел, что боится. По-настоящему.

Он нежно покрывал поцелуями ее лицо. По щекам, по лбу, к носу, губам… таким красивым, розовым. А руками поглаживал грудь. Она откликалась на эту зону лучше всего.

- Будет очень приятно потом, - пообещал он.

- Конечно.

Заручившись ее поддержкой, мужчина вернулся вниз. Снова, прежде чем что-то делать, поцеловав. Надел презерватив.

Берислава вся напряглась, когда он оказался у входа. Кажется, немного даже задрожала.

Он увещевал ее несколько минут, прокладывая по телу дорожки из поцелуев. Наклонился к губам, легонько их пощипывая, улыбнулся.

- Ты – мой океан, - с потемневшими глазами шепнул Бериславе. И медленно, но глубоко в нее вошел. Маленькая, тесная, горячая. Лучшего в жизни он не чувствовал. И его… первый… она навсегда его.

Берислава вздрогнула. На ее щеках показались слезы.

- Прости, - забормотал, стараясь скрасить ее недовольство, мужчина. Поцелуи углубились, продолжились. Он перешел на щеки, утирая слезинки, - сейчас пройдет… уже все, видишь? Все.

…Она первой начала двигаться. Обхватив его шею, перехватив поцелуй, повела бедрами. И их первый раз стал вполне полноценным.

- А ты – мой. Яблочный, - и ее губы впились в его.

Сигмундур ни с кем, нигде, никогда такого не чувствовал.

Она словно бы была его. Для него. Всегда.

До боли идеальная…

…И когда сейчас Берислава изгибается дугой, ловя свое наслаждение, когда стонет, требуя его сильнее, когда почти хнычет, цепляясь за его руки и получая свое, Сигмундур ощущает себя самым счастливым.

И видит, понимает, осознает наконец, что эту девушку от себя не отпустит.

* * *


Берислава лежит на груди китобоя, лениво водя по ней пальцами. Довольная, развеселившаяся, еще румяная после своего первого, и такого приятного секса, она глубоко и спокойно дышит, наслаждаясь теплом, что греет и изнутри, и снаружи. Больше в этом доме она не мерзнет.

Сигмундур зарывается лицом в ее волосы, с удовольствием впитывая тот аромат, что слышит. Один из немногих.

- Сколько тебе лет?

Девушка хихикает.

- Это стало важным?

- Мне интересно, - китобой, перебирая ее локоны, пожимает плечами.

- Я уже говорила.

- Это правда?

- Да, - она с негромким вздохом, чуть повернув голову, целует его плечо. Как в тот, первый раз. Только теперь по всему телу мужчины бегут мурашки. – А тебе?

- Мне?

- Ты мне так и не сказал, - журит она.

Сигмундур посмеивается.

- Тридцать шесть.

Пара изумленных зеленых глаз, внутри которых смешинки, встречается с его.

- В два раза больше? Так бывает?

- Как видишь, - он гладит ее спину, радуясь тому, что больше не прячет ее одеждой, - тебе не холодно?

- Ы-ым, - девушка радостно качает головой и прижимается к нему крепче. Но теперь просто от желания близости, нежели в попытках согреться.

Эта тишина, такая блаженная и глубокая, радует слух. Сигмундур за столько времени впервые ощущает себя по-настоящему свободным. И, хоть завтра ждет тяжелый день на корабле, хоть обещают бурю из снега, хоть он снова станет пахнуть китами… ему все равно. Жизнь его уже не будет прежней, а это воодушевляет. В той ужасной жизни не было ничего. Берислава дарит ему все этой ночью.

- Что с тобой случилось? – тихо, словно бы вопрос запрещенный, она осторожно проводит пальцем по шраму на его груди. Он расчерчивает ее на две неровных части полосой без волос.

- Я учился резать китов.

- Это как-то?..

- Ага. Слишком усердствовал и заодно вспорол себя. Еще и здесь, - указывает на область у глаз, где два небольших шрама красуются среди ровной кожи.

Он говорит об этом спокойно, без лишних эмоций и воспоминаний. Это часть работы. Это нормально. Все ранятся. И ему еще повезло, как полному новичку.

Только Бериславе до спокойствия, почему-то, далеко. Она с грустной, подрагивающей улыбкой подвигается ближе и целует его шрамы. От начала до самого конца. А потом и у глаз.

- Любишь отметины?..

- Нет, - она хмуро качает головой, недовольная такой идеей, - просто мне жаль.

- Это было давно.

- А мне все равно жаль.

Ее упрямство, помноженное на нежность, растапливает китобою сердце окончательно.

Он, перехватив ее бедра, резко усаживает Бериславу к себе на талию. Гладит ее ребра.

- Эй…

- Дай мне полюбоваться видом, пожалуйста, - довольный, он по прядям устраивает ее волосы спереди, поглаживая их, - ты ужасно красива.

Смущенная девушка улыбается.

- У меня тоже вид что надо, - и ведет руками по его плечам, по груди, по ребрам. И вдруг почесывает там, проверяя на стойкость к щекотке.

Сигмундур почти сразу начинает смеяться, завертевшись под ней.

- Правда боишься? – развеселившись, она его по-настоящему щекочет. Такой большой, необъятный, он вызывает истинное умиление, едва ворочается под ее пальцами. Подчиняется ей. Дает над собой совладать.

- Я не для того тебя туда посадил…

- А для чего же?

Блеснув глазами, китобой так же резко, как и начал все это, переворачивает их на другой бок. Теперь сам нависает над девушкой, перехватывая ее руки. Она все еще смеется, такая потрясающе красивая, нежная и молодая. Она бесподобна.

- Ну дай, - она пытается вырвать руку, дабы добраться до его ребер, - ты так красиво смеешься… пожалуйста!

Сигмундур ласково целует ее лоб.

- Дам, если расскажешь мне, почему оказалась на корабельной базе.

Берислава закатывает глаза.

- Ничего интересного.

- В щекотке – тоже.

Она останавливается, прекращая вырываться. Глядит на него каким-то странным, пронизывающим взглядом. Мрачнеет. Но зато не молчит.

- Я сбежала из школы. Она немногим севернее Нуука.

- Школы?..

- Громкое название для почти тюрьмы. Частной. Но мне удалось подкупить одного из охранников.

Сигмундур смотрит на нее с неверием.

Берислава отворачивается, прекрасно это уловив. Пытается повернуться на бок.

- Эй, - китобой останавливает ее, наклонившись ниже. Несколько раз осторожно целует в плечо, - почему ты там оказалась? Россия очень далеко.

- Отцу нужно было место, откуда я не убегу. На год, дабы уладить все вопросы, - бурчит она.

- В Гренландии? Ты же боишься холода…

- Зато здесь тихо и спокойно, как он сказал. И буду привыкать к климату Исландии.

- Он гораздо мягче.

- Ему-то откуда знать? – Берислава все же изворачивается, и обиженно, и с горечью взглянув на Сигмундура, - он меня искать не будет… ему сказали, я утопилась в океане.

Она закатывает глаза. Сглатывает, ненавидя тишину.

- И что теперь? Выгонишь меня?

- С чего бы?

Девушка настороженно глядит на китобоя, не понимая, шутка это или нет. Ежится.

- Не выгоню, - мягко поправляется мужчина, завидев, что ей нужно, - наоборот, я бы хотел предложить тебе здесь остаться… хотя и дом неказист, и климат суров, и меня целый день по будням нет дома…

Ее глаза зажигаются двумя изумрудами. Очень, очень быстро.

- Зато ты дома по выходным, - отпуская невеселые мысли о прошлом, Берислава вдруг проникается будущим. Обнимает его за шею, возвращаясь в прежнюю позу, и посмеивается. Снова радостная, - этого мне достаточно. Я останусь.

…Тогда они еще не знают…

Да, да, тогда они еще определенно не знают…

Они не могут знать, никто из них, что через десять лет, когда окончательно переберутся в Нуук, в свой большой и красивый дом красного цвета с синей крышей и видом на океан…

Когда свяжут себя узами брака в каменной церквушке у подножья ледника…

Когда на свет появится малыш Севостьян, крупный малый с глубокими зелеными глазами и черными кудрями, к году начавшими чуть подвиваться…

Когда по сценарию Бериславы захочет снять кино сам Иггмар Бергман, четырехкратный обладатель «Оскара» за лучший иностранный фильм…

Когда Берислава, обнимая мужа, услышит от журналистов вопрос, чем же все-таки была эта история о китобое, основанная на реальных событиях…

Когда повернется к Сигмундуру, взглянув на него с улыбкой, и попросит ответить…

Тогда и только тогда, спустя столько времени, он с обожанием во взгляде скажет, прежде чем ее поцеловать:

- Это была любовь.

Такой и стала эта история. С нетерпением будем ждать ваших отзывов на ФОРУМЕ, где Сигмундур порадует вас шикарным воплощением и обложкой, а так же есть возможность хорошенько перетереть героям косточки smile Спасибо всем за прочтение!


Источник: https://twilightrussia.ru/forum/305-37066-1
Категория: Свободное творчество | Добавил: AlshBetta (26.02.2017) | Автор: AlshBetta
Просмотров: 544 | Комментарии: 16 | Теги: AlshBetta, КИТОБОЙ


Процитировать текст статьи: выделите текст для цитаты и нажмите сюда: ЦИТАТА







Сумеречные новости, узнай больше:


Всего комментариев: 16
0
16 робокашка   (15.03.2017 20:53)
Красивая история, начавшаяся холодом, продолжившаяся жаром

0
14 kotЯ   (06.03.2017 01:47)
Всех слов не увидела, потому что читала взахлёб. Но такие слова как:
кислота
скунс
отбеливатель
нежность
заметила. Ты её продолжила-подстроила под Марафонку. Но писался-то миник чуть раньше. Я помню.

0
15 AlshBetta   (10.03.2017 23:52)
Ага, правильно biggrin Спасибо за прочтение!

Но не-а, миник свеженький. Начат и закончен под Марафон.

0
13 NJUSHECHKA   (01.03.2017 17:42)
Спасибо

0
12 Elfo4ka71   (01.03.2017 16:27)
Спасибо за классную историю!

0
11 GASA   (01.03.2017 00:46)
мне понравилось...растопила она ледяное сердце китобоя....

0
10 Latiko   (01.03.2017 00:30)
Не возможно не проникнуться эмоциями к Китобою. happy
Очень понравилось, когда Сигмундур, лёжа в постели рядом с девушкой после наполненного общением и заботой друг о друге дня, почувствовал себя мужчиной. Настоящим.
Ведь так и есть - мужчину мужчиной делает прежде всего не грозный вид, большие мускулы и исходящая от него грубость, а то, как он ведёт и ощущает себя рядом с его женщиной. ИМХО smile

0
9 na2sik80   (27.02.2017 23:23)
Спасибо за чудесную историю.Она совсем не похожа на Ваши произведения.Я даже не узнала руку мастера

0
8 NJUSHECHKA   (27.02.2017 19:23)
Спасибо

0
7 ДушевнаяКсю   (27.02.2017 17:36)
ВАУУУ!!! улет! Господи, я конечно уже нафантазировала себе всего по нашей опупеновской обложке и Мамао biggrin но это... превзошло все мои ожидания и даже самые крутые фантазии biggrin cool Лизонька, это просто решает меня дара речи и зарождает огонь в груди... я просто покорена этим образом китобоя!!! его силой, его слабостью, его жизнью, его любовью... очень хочется, чтобы эта история обрела продолжение или влилась в нечто большее типа Русской biggrin

0
6 ДушевнаяКсю   (27.02.2017 15:18)
Цитата Текст статьи ()
Сигмундур, прислонившись к стене у маленького окошка, вслушивается.
стежку, судя по скрипу снега, вот идет. Прихрамывая, что ее выдает. Всем.

здесь тоже кажется оборвано cry

0
5 ДушевнаяКсю   (27.02.2017 15:07)
Цитата Текст статьи ()
Вот обходит крыльцо, вот ступает на
Мелкая, с выпирающими костями ключиц и запястий, она плачет сильнее после каждого глотка, неровно выдыхая. Ей больно.

солнце, здесь кажется что-то упущено sad

0
4 Korsak   (27.02.2017 11:12)
Очень интересная и романтичная история!
Спасибо!!!

+1
3 Ice_Angel   (27.02.2017 07:44)
Очень интересная история получилась!!!! Прочитала взахлеб!!!! Спасибо!!!

+1
2 Ol14ga   (27.02.2017 07:36)
Спасибо за интересную историю.

+1
1 Nina666   (27.02.2017 01:49)
замечательная история, спасибо!

Добавь ссылку на главу в свой блог, обсуди с друзьями



Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]




Материалы с подобными тегами: