Берлинский вокзал Ostkreuz (нем. Bahnhof Berlin Ostkreuz), буквально «Берлинский Восточный Крест», станция пригородной железной дороги Берлина S-Bahn и самая загруженная пересадочная станция в столице. Расположена в бывшем восточноберлинском районе Фридрихсхайн, ныне входящем в состав района Фридрихсхайн-Кройцберг. Ежедневно восьми линиями поездов Ostkreuz пользуются 235 000 пассажиров.

Dunkelheit (нем.) – тьма, темнота, мрак.



Черный. В жизни Фабиана давно и полноправно властвует черный цвет.
Подростки любят темную одежду, я сама ее любила, но в гардеробе Фабиана практически нет вещей другого цвета. Только последние пару месяцев – вместе с переездом в Берлин, к папе – в его шкафу стали появляться темно-голубые рубашки, цветные джемперы и даже одна серая пижама. Но они – капля в море. Черный по-прежнему доминирует в жизни юноши: начиная от его одежды и заканчивая мельчайшими деталями в комнате.
Мне порой кажется, что я задыхаюсь в его спальне. Она просторная, теплая, но такая... мрачная. Беспробудно, бесконечно мрачная. Как логово вампира – но не новообращенного, не того, что пользуется популярностью у девушек на экранах, а истинного Дракулы: заточенного, обреченного и... отчаявшегося. Давно потерявшего свою цель жить дальше.
Что же нам с этим делать?
Фабиан прижимается ко мне, он плачет сейчас, и я держу его. Я всегда, всегда буду его держать, чтобы не случилось. Но поверх его плеча – тоже в траурно-черной пижаме – я вижу комнату мальчика как впервые. Словно бы смотрю на нее с нового ракурса: и мне страшно. Blackout-шторы, прикрытые наполовину даже днем. Черное постельное белье. Черная лампа на рабочем столе, книги в темных обложках, ноутбук, даже подставка для канцелярии – и та черная. Черные рамки с фотографиями. Черные браслеты, чокеры, шкатулки на комоде. Черная корзина для белья, чехлы, тетради, ручки... все просто тонет, гаснет в этом черном цвете. Мебель сдавалась с квартирой, она изысканная, дорогая, выполненная из дерева и с отличными пропорциями, под стать уровню аренды, который хотел Falke. И, благо, мебель здесь – островок света. Но мельчайшую деталь, которую можно было изменить, Фаб выбрал... в черном варианте. И я держу его, я слышу его сбитое дыхание, чувствую тепло его тела, запах кондиционера для волос, простыней, комнаты... и как будто бы запах этой тьмы тоже. Потому что тьма сгустилась вокруг Фабиана не туманом уже, а полноценным коконом – и легко разрубить его не выйдет. Он сам потворствует этому мраку. Темнота безопасна, темнота привычна, темнота – как его альтер-эго, сколько раз сам Эдвард помещал себя в эту клетку тьмы, не давая выхода. Скорбь, бесконечная скорбь в душе Тревора. Это уже не просто боль, это трагедия. И меня пугает, что она расползается дальше, проникает глубже... я очень боюсь, не победит ли она однажды, эта мгла. Не сдастся ли ей Фабиан.
Dunkelheit. Беспроглядная Dunkelheit.
Фабиан плачет и у меня саднит в груди. Не глядя на взрослость, на показную браваду, все чаще последнее время мальчик позволяет себе быть настоящим. Живым. А внутри него ноют, обливаясь кровью, все эти давние раны. Порой их вскрывают заново – то, что и произошло с Розали.
«- Пожалуйста! Пожалуйста, помоги мне это закончить».
Господи. Обнимаю его крепче.
- Фабиан, - зову его, качнув головой, оторвавшись от этой черной комнаты за нашими спинами, - мое солнышко, послушай, сейчас не надо ничего решать. Ты весь горишь, ты знаешь?
Он сглатывает, уткнувшись лицом в мое плечо. Чувствую, как жмурится.
- Я давно решил.
- Все кажется страшнее, когда нам плохо. Сначала нужно отдохнуть.
- Ты просто не понимаешь.
Я глажу его волосы, такие густые и такие темные. Они блеклые, спутанные этим мрачным днем, совсем иные, чем обычно. Но Фабиана пронимает, когда я так его касаюсь. Он с самого начала позволяет мне чуть больше.
- Я не вынесу все это снова, - вдруг признается ровным, тихим тоном, перестав всхлипывать. Сжимает кулаки на моей талии, мелко задрожав всем телом. Я хочу посмотреть на него, чуть отстраниться, но мальчик не дает. Не сейчас.
Хорошо. Я также глажу его. Тихонько спрашиваю:
- Чего именно, милый?
Фабиан выдыхает следующее слово сквозь зубы. Опускаются его плечи, вздрагивает голос. Как будто такое признание отбирает слишком много сил.
- Рассказывать.
- Это одна беседа. Дать показания и...
- Нет, - он качает головой, красивый его голос ломается, он жмурится, хрипло выдавливая из себя эти слова, - нет, нет, нет... не «одна беседа». Белл...
Вот теперь отстраняется. Сам. Все лицо его, бледное, но с нездоровым румянцем щек, изрезанно слезными дорожками. Фабиан дрожит, то и дело кусая губы. На них снова кровь. А в глазах так бесконечная мгла, что впору удавиться. Последними искорками живого там блестят слезы – и гаснут в этой черной дыре.
- Будет много бесед. Будут следственные эксперименты, блядские расспросы, будет игра «а докажи что» и переворот событий – это слишком тяжкое обвинение, чтобы все прошло легко. Они захотят убедиться. Они вытрясут из меня... они выжмут все... я побываю в этом Аду снова – от начала и до самого конца. В каждой минуте. Ты знаешь... в каждой минуте той ночи... в каждой...
Он не задыхается. Говорит ровно. И смотрит прямо, даже излишне прямо, почти враждебно. Но изнутри Фабиан... ломается. Разлетается на мелкие, крошащиеся осколки. От них не спрятаться – и всю землю они, медленно, но верно, устилают битым стеклом – чтобы каждый шаг стал пыткой.
Мне сложно подобрать слова. Он так смотрит на меня, он просто выжидает мой ответ, а я совершенно не знаю, что ему сказать. Фабиан передо мной как без кожи сейчас – и я могу почувствовать каждую рану, каждый надлом – как все кровоточит.
- Это все больно, солнышко. И нелегко, я знаю. Но мы не до конца понимаем, как все будет происходить. Может быть, стоит узнать чуть больше?
Фабиан поджимает губы. В черноте его глаз выгорает последний островок надежды. Ему сейчас не пятнадцать, о нет, ему пять... и мы будто бы вместе смотрим на крах всего мира.
- Ты не поможешь мне? – вздернув голову, серьезно, почти по-деловому спрашивает он.
- Я всегда на твоей стороне, ты ведь знаешь.
Фаб отступает, отдаляясь. Ненавязчиво, но покидает наши объятья – те, о которых так молил сам. Все лицо его сведено от сдерживаемых слез.
- Но этого недостаточно, чтобы остановить все, да?
- Мы поговорим еще раз все вместе, как считаешь? Только когда ты отдохнешь.
Он убирает руки от меня, все также не разжимая кулаки. Сдержанно кивает, отступая еще на шаг назад. Не скрывает своего разочарования, но в этом чувстве куда больше боли, чем злости. Мне кажется, боль преследует его повсюду.
- Вот и все наше «доверие».
- Тревви.
- Не надо. Все же любят громкие слова, да? Ты обещала, что не предашь меня!
- Так и есть.
- Я поверил тебе. Я пришел к тебе, - выплевывает он, - ты сказала, что мне можно приходить... и вот теперь, когда мне правда нужно, когда я просто... вот теперь ты говоришь: нет?!
- Тревор, папа...
- Он камня на камне не оставит, он потащит меня туда даже мертвым, просто чтобы свои принципы... все эти принципы, «справедливость», - он не кричит, говорит даже тише нужного, но голос его просто звенит, а в глазах мрак почище, чем во всей спальне, - он не поверит мне. Только ты могла мне поверить! И я был почти уверен, Белла, что ты не выкинешь меня! Какой же я... какой же я конченный.
Он сам как будто пытается осознать свои слова. Непонимающе хмурится, как впервые взглянув и на меня, и на свои руки. На комнату позади нас. Сглатывает. Что-то вздрагивает в глубине его взгляда.
- Тревви, мы к этому еще вернемся, - предпринимаю последнюю попытку удержать и его, и наш хрупкий мир я. – Я тебя не бросаю.
- Уже.
- Нет. Ты ведь понимаешь, что нет.
Что-то в позе мальчика меня тревожит. И я подступаю к нему ближе, уже не столько поддерживая диалог, сколько наблюдая. Лицо его как будто застывает. Мне кажется?..
- Ладно, Белл, - жмурится Тревор. Видит, что я смотрю, проводит ладонью по лицу, словно сдирая маску. Но хмурится сильнее. Делает еще шаг назад, чтобы быть подальше от меня, загнанно оглядывается на свою же спальню, - лад...
И замирает на середине слова. И на середине этого шага. Черты его пробивает вдруг истинное страдание, крайне резкое и глубокое. Фабиан судорожно выдыхает. И также судорожно, почти вслепую хватается за мою руку.
- Тревор? Что такое?
Я сама сокращаю между нами расстояние, я подступаю к нему, крепко пожав его ладонь, а второй рукой придержав у спины.
- Голова... кружится. Белл, я сейчас... я....
- Я держу тебя, - убеждаю, перехватив его покрепче, - смотри, до кровати всего два шага. Ты не упадешь. Я тебе держу, милый. Все хорошо.
Мой нарочито спокойный, уверенный голос эхом звучит вокруг нас. С лица мальчика сходит вся краска, он белый, как бумага, как тогда, в Портленде. Совсем сухие его приоткрытые губы и излишне воспаленными, темными кажутся глаза. Во взгляде Тревора тихий ужас. И я сдерживаюсь, чтобы не поддаться такому же.
- Давай, - мягко, но настойчиво прошу его, сделав маленький шаг вперед, - просто назад. Мы ровно напротив кровати.
Он цепляется за меня, но не крепко. Как будто не может крепко. Снова дрожит. И тихо, совсем тяжело, неглубоко дышит. Я начинаю просчитывать, как поймать его, чтобы минимализировать удар, если потеряет сознание прямо сейчас. Я ниже его, меньше... но главное – удержать голову. С этим я справлюсь.
И все же, Тревор делает шаг назад. Сам. Из последних сил. И еще один. И еще. Я поддерживаю его руку, обнимаю за талию, мягко двигаюсь следом. Тут чуть дальше, чем я думала. Но мы справляемся.
- Уже садимся, - утешаю его, помогая опуститься на простыни, - тише. Уже все. Все, Тревви.
Нагибаюсь к нему, убрав волосы с лица. Лоб у него влажный, в испарине. В глазах тихие слезы.
- Все хорошо. Сейчас будет легче. Скажи мне, тебя тошнит?
Он качает головой.
- Отлично. Тогда давай ложиться.
Фабиан сжимает мою руку в своей, не сразу догадавшись ее отпустить. Разжимает пальцы резко, смятенно. Зажмуривается. Я помогаю ему лечь на постель, разровняв подушку и закинув на простыни ноги. Фабиан на ощупь тянется к своему одеялу. В чертах его бесконечное страдание.
- Еще кружится голова?
Я подаю ему одеяло.
- Так – нет.
- Ну вот, - я присаживаюсь рядом, на самый краешек его постели, и Фабиан до белизны костяшек сжимает ладони на своем животе. Все щеки его мокрые.
- Белла.
- Я здесь.
- Белл, я... – он поджимает губы, потом кусает их, потом шумно сглатывает, стараясь с собой справиться, - я больше... я больше не могу...
- Это не навсегда, Тревор. Ты приболел, ты устал. Это пройдет.
- Нет, - он запрокидывает голову, борясь со слезами, совсем траурно выглядит на своей черной подушке, - посмотри на меня. Я уже распадаюсь... я просто... я уже – ничто. А там от меня ничего не останется.
- Ты плохо спал ночью.
Он почти улыбается, но это очень страшная, очень горькая улыбка. Уголками губ, без отзвука в глазах. Я видела ее все там же, в его комнате в Портленде. Я уже все это видела и потому все страшнее.
- Я готов на все, чтобы это закончилось, - замогильным, тихим голосом говорит он, глаза его зияют. - На все.
Спокойно. Сейчас – спокойно. Только спокойно.
- Прежде всего нужно поспать, - говорю с ним мягким, ровным тоном, чем можно только гордиться, внутри у меня все переворачивается. Хочется прямо сейчас позвать Эдварда, я боюсь, что что-то не то происходит, ему бы надо здесь быть. Но и оставлять Тревора одного сейчас нельзя. Ему просто нужно немного времени.
- Ты все думаешь, что я проснусь и... все исправится?
- Нет, - я глажу его щеку костяшками пальцев, и Фабиан супится, как ребенок, не сдержав слез. Они, совсем свежие, соленые, текут по его скулам. И как будто меньше становится этот мрак в глазах, чуть легче ему, - но будет легче, солнышко. Давай сначала сделаем так, чтобы тебе стало легче.
Он всхлипывает, кое-как задержав дыхание. Рвано выдыхает.
- Ты бросишь меня?.. Если я откажусь, ты бросишь меня?..
Господи.
- Я никогда тебя не брошу, - обещаю ему, утерев еще пару горьких слезинок, - никто из нас, Тревви, никто из твоей семьи. Никогда.
- Я уже такое... разочарование. Просто посмотри.
- Нет. Тебе плохо и больно. И в такие моменты мы рядом, чтобы заботиться друг о друге.
- Эта забота... она продлит агонию, - жмурится Тревор, сжав покрывало, - ты устанешь... все устанут... я просто... а я просто разойдусь по швам. Я немощный как... я жалкий...
- Тревор, послушай меня внимательно, - серьезно говорю, погладив его плечи и дожидаясь, пока нехотя, кратко, но все же посмотрит на меня, - в тебе нет ничего жалкого. Вообще ничего. Запомни.
- Я так говорил с тобой, но ты все равно...
Он хрипло всхлипывает, сильно нахмурившись. Касается щекой подушки, избавляется от этих навязчивых слез. Вид у него совсем печальный, взгляд воспаленный, заплаканный, волосы липнут к влажному лбу. Тревор сейчас больший ребенок, чем в любую иную секунду после нашего знакомства. И забота, и нежность ему сейчас нужны больше всего. Прежде всего иного.
- Я здесь, - уговариваю его, как уговаривала бы Гийомку, поправляю одеяло, погладив его по запястью поверх ткани, - Я держу тебя, Тревви, как и держала. Чтобы ты не говорил. Все это неважно. Тише. Давай попробуем поспать. Хотя бы немножко.
Он смотрит на меня из-под ресниц, пронзительно, но тихо. То и дело его взгляд затягивается слезами, но он прогоняет их, раз за разом часто моргая. Кусает губы и хмурится от их ранок, они саднят. Но не дрожит больше. Нет больше всхлипов. Только слезы.
- Белла.
- Да, Тревви.
- Дай мне... дай мне пожалуйста моего... Bärchen. М-медвежонка.
Так скованно, смущенно он это говорит. Я глажу его ладонь. С готовностью поднимаюсь, оглянувшись в поисках сувенирного медвежонка «I love Berlin». Не слишком большой, как две мои ладони, в смешной панамке, в характерном берлинском свитшоте, темно-бордовом, медвежонок – само очарование. Он улыбается.
Фабиан принимает игрушку из моих рук, гоня прочь смятение. Румянец и от жара, и от стыда лижет его щеки, но постепенно затихает. Фаб еще горит, но мне кажется не так безнадежно, как ночью с Эдвардом. Поворачивается на бок, стянув простыни, одеяло и ткнувшись в подушку щекой. В самую ее глубину. Жмурится, сжав пальцами медвежонка. Видны вены на тыльной стороне его ладони, белые костяшки, туго натянутая кожа. Фаб сдавленно, тихо плачет.
- Господи, Белл, до чего же я... как же я... я vollkommen am Ende.
- Нет, мой хороший.
- Мне скоро на права... сдавать... а я с Bärchen...
- Нам всем иногда нужны Bärchen, - утешаю его, мягко улыбнувшись таким словам, - в этом нет совершенно ничего постыдного. К тому же, Bärchen у тебя очень красивый.
- У Сиб... у Сибель такой.
Его голос ниже, более хриплый. Это не совсем голос Фабиана. Там много страдания, там много боли, но и усталости тоже. Он как будто бы говорит из последних сил. Но хочет сказать. Не молчит. Молчание – самая страшная вещь, безнадежная, я уже знаю.
- У вас с Сибель парные медвежата, да?
Он кивает. Сильно кусает нижнюю губу. На наволочке остаются темные пятна. Я бережно глажу его волосы, едва касаясь, очень аккуратно, у виска. И Фабиан отпускает губу.
- Знаешь, как его зовут?
- М-м-м?
- Брецель.
- Какое чудесное берлинское имя. А у нее?
- К-кезе...
- Сыр? – улыбаюсь я. Фаб, глянув на меня краем глаза со своей черной подушки, чуть успокаивается. Судорожно кивает.
- Сырный брецель, получается.
Я все так же методично, успокаивающими движениями глажу его виски. Касаюсь теперь легко и скул, и линии волос у лба. Фабиан несколько ровнее дышит.
- Я обожаю сырные брецели.
- Пробовала?..
- Да. Папа водил меня в Wiedemann. Там самые вкусные.
- Папа в брецелях разбирается? – выдыхает Фабиан.
- Наверное, он хотел бы. Но там правда было вкусно.
- Н-надо тогда н-нам... сходить.
- Конечно. Как поправишься, сразу сходим, - обещаю, убрав пару черных прядей с его лба.
Он мрачновато, сдавленно выдыхает. Крепче прижимает к себе медвежонка.
- Белл, а если я... не поправлюсь.
- Мне бы очень хотелось поесть там с тобой эти брецели. И съездить в Неаполь, и побывать в Антверпене. Папа говорил, ты любишь Антверпен. И у нас автомобильная выставка в Стокгольме в мае, помнишь? И Сибель приезжает. Нет, солнышко, знаешь, надо поправляться.
Вот теперь он усмехается. Совсем слабо, но искренне. Дрожат его черные ресницы. И ладонь, свободная от игрушки. Он достает ее из-под одеяла, совсем некрепко пожав мою руку. Даже не пожав, а скорее накрыв своей, легко придержав. Пальцы у Тревора горячие, влажные и подрагивают.
- Никто не верил в меня так, как ты.
- Тревви.
- Правда, - он чуть поворачивается, несмело, совсем устало, но посмотрев мне в глаза. Это взгляд не мальчика, о нет, это взгляд повидавшего виды мужчины. И об него можно порезаться. – Я хочу тебе сказать кое-что.
- Я слушаю.
Он вздыхает. Перехватывает медвежонка другой рукой.
- Я хотел прыгнуть со скалы в том году. Тогда это было... невыносимо.
- Тревор.
Глажу его волосы, хоть как-то стараясь заземлить нас, боюсь опять вернуться на круги самобичевания и боли, что не даст ему поспать.
Он качает головой, призывая дослушать.
- Я тогда правда пришел на обрыв и стоял там... долго. Я знал, что никто меня не остановит и это... пьянило. А потом папа позвонил.
Тревор выдыхает, сморгнув парочку слезинок, и пожимает мою ладонь.
- Он меня остановил, хотя не планировал, даже не знал... я бежал из этого леса не оглядываясь в тот день. Я боялся вернуться. Но я пообещал себе, чтобы не сделать глупостей, Изза... я пообещал себе, что вернусь к обрыву, если не научусь жить со всем этим блядством... до Нового года. Вот первого января и вернусь.
Он сглатывает, подняв на меня глаза. Вот теперь по-настоящему. Пронзительно мерцает его черный взгляд. Я не прекращаю Тревора гладить, он не прекращает на меня смотреть. И все так же держит и мою руку, и медвежонка, и одеяло. Выдыхает.
- Знаешь, что случилось в этот Новый год?
Обвинение, связанное с наркотиками для матери Сибель. Приезд Эдварда. Его... идея выменять свободу Сиб на отказ от их связи Фабиана. Агония Фабиана. Кошмары Гийома. Наши первые ночи в большом доме Каллена возле скал и океана. Его предложение – его первое предложение мне. Ох черт, много было. Слишком много.
Но Фабиан смотрит так, будто бы ответ очевиден. А я никак не могу его найти.
- Папа привез тебя, - в конце концов поясняет он, приметив мое молчание. – Этот Новый Год папе и нам... подарил тебя.
Ох, Фабиан.
Я наклоняюсь к нему, бережно, но горячо поцеловав в лоб. Кожа у Фаба соленая. Я приглаживаю его черные волосы. Не знаю, как выразить то, что ощущаю внутри, когда он такое говорит. Вижу Фабиана на краю того обрыва. Вижу, как будто это не фантазия, а просто кадр. Реальный. И чайки, и скалы, и его волосы, и взгляд... и пенистые волны внизу, волны-убийцы на гладких камнях. И как бежал от меня в Берлине, и как мы говорили с ним после, уже в Портленде, и как в ту ночь я зашла в его спальню, пересилив страх, и увидела то, что он так злостно прятал – его отчаянье. Все это было... все это так недавно было. И мне страшно представить, даже просто представить, что однажды может воплотиться в жизнь худший из кошмаров. Что Фабиана может... не стать.
- Я здесь навсегда, - тихонько, но твердо напоминаю ему, не сдержав эмоций в голосе.
Фабиан загадочно, легко улыбается уголками губ, подавив всхлип. Баритон его звучит серьезно.
- Я стараюсь об этом помнить.
- Хорошо.
- П-прости меня.
- Мне не за что тебя прощать.
Поправляю одеяло на теле мальчика, медленно, тепло глажу по плечу, стараясь расслабить.
- Я люблю тебя.
- И я тебя люблю, Тревви.
Вид у него уставший, но без той ярой боли, все уже куда лучше, чем было. Высыхают его слезы. И он медленно, очень медленно, но... засыпает. Так и не отпускает Брецеля. Так и держит голову на подушке чуть правее – чтобы чувствовать, как я его глажу.
Я смотрю на спящего Тревора, оставаясь в спальне еще пару минут. Гоню прочь – изо всех сил – видение, что так может выглядеть он не во сне, а... закрываю глаза. Слушаю его дыхание. Открываю. Аккуратно убираю руку.
Мой маленький, маленький мальчик.
Боже мой.



Мне нужно чем-то занять свои мысли и немного успокоиться. Я прикрываю дверь в спальню Тревора, убедившись, что он крепко спит. Ничего не убираю, не трогаю шторы, лишь легко поправляю его одеяло – чтобы закрывало ступни. И неспешно, в чем-то даже тяжело выхожу в коридор. Останавливаюсь у несущей стены напротив спальни. Опираюсь о нее. Прикрываю глаза. Медленно, спокойно вдыхаю – и так же медленно выдыхаю. Случившееся с ним напугало меня – и впечатлило больше, чем я рассчитывала. Но сейчас все в порядке. Я еще успею обо всем подумать. Сейчас надо просто найти себе какое-нибудь простое дело.
Забираю наше постельное, подготовленное к стирке, что кучкой высится у порога комнаты Тревора. Несу его в прачечную. Методично укладываю в машинку, достаю капсулы для стирки, лавандовые, само собой. Я купила для их хранения красивую извитую вазочку, даже не стеклянную, даже не прозрачную, к вздоху Falke. Полноценный не-минималистичный предмет интерьера. Но мне нравится.
Закрываю дверь и в прачечную. В наших апартаментах подозрительно тихо. Медленно, будто у меня нет сил, бреду по длинному коридору. Гийомка в своей комнате играет на ноутбуке. На нем наушники, на экране – гонки. Гийом любит играть в гонки не меньше, чем в FIFA на PlayStation. А сегодня, во внеплановый выходной, удовольствия вдвойне больше.
Гийомка снимает наушники, увидев меня в дверях. В красной футболке с гиппопотамами и таких же шортах, он маленьким светлым лучиком освещает всю свою уютную спальню. Цветную, в противовес Фабу, просто-таки яркую. Живую. На столе, рядом с мышкой, у него кружка чая – та, что выпросил у папы в IKEA, с маленьким отделением для печений – и крохотные датские печенюшки там правда помещаются.
Малыш поворачивается ко мне, когда захожу к нему. Ставит игру на паузу.
- Белла?
Я мягко касаюсь его плечика, взглянув на экран. Там целая аллея гоночных автомобилей.
- Играешь, Парки?
- Ага. Хочешь со мной?
- Мне надо немного поработать, малыш, но спасибо.
Гийом закатывает глаза, но не похоже, чтобы он был сильно расстроен. Просто он вежливый, мой мальчик, и любит проводить время вместе. Но в гонки, наверное, не прочь поиграть и один.
- Ты точно как папа отвечаешь.
- Папа тоже работает?
- У него три звонка, он сказал. Заперся в кабинете.
Прямо заперся, ну да, Гийомка. Эдвард никогда не закрывает дверь полностью – если только за редким исключением. Это уже последствия нашей насыщенной тревожной жизни.
- Тогда увидимся за обедом. Только не забудь про домашнее задание, ладно?
- Я там почти все сделал, - кивает Парки, но вывернувшись, урывает у меня маленькое объятье, - не забуду. Будешь болеть за мой болид? Хотя бы мысленно.
- Всегда за тебя болею, - улыбаюсь Паркеру, легко поцеловав его макушку. – Хорошей гонки.
- Ты грустная, Белл.
Такая приметливость мне сегодня не на руку. Мягко глажу его густые пшеничные волосы.
- У меня куча статей, которые должны быть написаны. Но я справлюсь, Парки.
- Я тоже буду за тебя болеть, - хмыкает он.
Я улыбаюсь, прикрывая дверь и в его комнату. Хотя бы Паркер пока в порядке.
Возле кабинета Эдварда и правда слышу его голос. Он не проверял Фаба, не заглядывал к нам – не слышал?.. Или ушел на звонки раньше, чем Тревор пришел к себе? Мне бы хотелось поговорить с ним, но даже лучше, что он занят. Сейчас не время. Позже. Нужно собраться с мыслями.
Эммет пока всецело посвятил время Элис, в Берлине он лишь на несколько дней. Но статьи прописаны у меня в плане и, когда вернется, он сможет посмотреть их сразу все. Открываю макбук, налив себя стакан Сан Пелегрино. Пару секунд просто смотрю на матовую поверхность дубового стола. У меня готов материал к двум статьям – самое времени ими заняться. Прокрастинация откладывается.
Эдвард приходит на кухню, что выбираю своим рабочим местом на сегодня, где-то в начале третьего. Потирает переносицу, заходя в комнату. Останавливается, увидев меня.
- Привет, Schwalbe. Нам нужно будет выделить тебе помещение под кабинет.
Он так спокойно, но в то же время столь претенциозно это говорит... я не знаю. Улыбаюсь, хотя последние часы улыбаться мне не хотелось. Устало откидываюсь на спинку стула, сохранив черновик практически готовой статьи.
- Прямо-таки «выделить помещение»?
- Я только с колла, - поднимает вверх ладони Эдвард, усмехнувшись. – Там я так и разговариваю.
- Мне и на кухне нормально.
- В кабинете будет удобнее. Когда я уезжаю в офис, ты, надеюсь, занимаешь мой?
- Иногда.
- Ох, Изза.
Он выглядит уставшим, но не критично. Подходит ко мне, останавливаясь за спиной. Медленно, как я люблю, очень бережно обнимает за плечи. С удовольствием льну к Соколу, так и не вставая со стула. Перехватываю его руки своими, придержав у запястий.
- Ты сладко пахнешь.
- Сан Пелегрино?
Он усмехается снова, поцеловав мои волосы. Приникает к ним щекой, наклонившись.
- Собой.
- Ты не любишь сладости.
- Кто тебе сказал? Такие – обожаю.
- Я тоже.
Запрокидываю голову, заглянув ему в глаза. Эдвард тепло встречает этот жест, наклонившись ниже (ему должно быть совсем неудобно с его ростом) и легко поцеловав мой лоб.
- Хочешь кофе? Или чая?
- Кофе.
- Моя девочка, - смеется он, обняв меня чуть крепче, прежде чем отпустить. – Сейчас все будет.
- У тебя кофейная пауза?
- Для трех видеоконференций подряд я уже не в форме. Нужно будет пересмотреть график. Хорошо хоть перед четвертой есть окошко.
- Ты плохо спал сегодня.
- Терпимо, - он достает две кружки с верхней полки, наши извечно-синие, знакомые мне еще со старой квартиры, присутствовавшие с самого начала нашей истории. - После завтрака тебя не было видно, Белла.
- Я занялась стиркой.
Он хмурится, ожидая, пока капсульная кофеварка прогреется.
- Давай клининг будет приходить чаще. Или оставь стирку за мной.
- С одной уж стиркой я справлюсь, - я закрываю макбук. – Все в порядке. Но знаешь, я меняла постельное у Тревора, когда он пришел. И мы... поговорили.
Эдвард недоумевает.
- Он собирался поспать после мультиков.
- Он и спит, - киваю, усаживаясь ровнее на своем стуле. Складываю ладони на столе поверх друг друга, от Каллена это не укрывается. – Он очень встревожен, Эдвард. Ты говорил, вчера во время кошмара, он был на полу?
- У нашей спальни, - мрачно подтверждает мужчина, доставая кофейные капсулы из упаковки, - сказал, что не захотел нас будить. Что боится быть обузой.
- Господи.
- Мы идем к тому, чтобы это не было вопросом – приходить или нет. Но из-за Роз ему явно тяжелее. Дернул же ее черт все это устроить.
- Он сказал мне тоже самое сегодня, - вздыхаю, крепче сжав руки на столе, - и что не хочет, чтобы все это... повторилось.
Эдвард ставит чашки в кофемашину. Выдвигает себе стул рядом со мной.
- Кошмары?
- Нет. История с Кэтрин. Что в суде все заново всплывет, его будут спрашивать. А он не готов.
- Вы говорили об этом? Сегодня? – изумляется Эдвард.
- Тревви сказал мне, он не хочет давать показания. Он сказал, что уже поставил тебя в известность. Но боится, что ты не согласишься.
Эдвард мрачно, резво кивает.
- Конечно не соглашусь. Ему нужно дать эти показания. Порой что-то сделать нам просто нужно, как бы тяжело это не было.
- Не знаю... ему было плохо сегодня, пока просто рассказывал мне об этом. У него закружилась голова и он плакал...
- Пока я был на звонке? Когда, Белл?
- Пару часов назад, да. После Спанчбоба.
Эдвард потирает пальцами переносицу, словно бы стараясь заземлить себя. Пищит кофеварка – готов наш американо. Эдвард резко поднимается и так же резко, чуть громче, чем нужно, переставляет чашки на стол. Глубоко вздыхает.
- Мне жаль, что меня там не было.
- Ты знаешь, в чем-то ведь он прав. Вопросов будет очень много. И вопросы эти будут... жесткими. Ты ведь понимаешь, как прокуроры умеют спрашивать.
- У него будет психолог. Психиатр? Можем взять всех трех одновременно – с психотерапевтом в придачу. Найдем тех, кто умеет работать с детьми после насилия. Я буду рядом. Габриэль сделает все, чтобы он отвечал по минимуму, только в паре бесед, например.
- Это все равно немало.
- У нас нет выхода, - черты его мрачнеют, становясь жестче, острее, - Кэтрин не выйдет сухой из воды за то, что с ним сделала. Особенно теперь.
- Как думаешь, он... выдержит? Мне сегодня показалось, что нет.
Эдвард тревожно, совсем хмуро смотрит на мое лицо. Брови его сходятся к переносице, но вот дыхание становится чаще.
- Мы ему поможем.
Я не так уверена, как Эдвард. Я в принципе не могу быть ни в чем уверенной, даже в том, что считала последней истиной, после сегодняшней истерики Фабиана. Их уже немало было, я знаю. Но каждый раз он как будто ломается сильнее, глубже. И каждый раз его боль все более опустошающая.
Каллен накрывает мою ладонь своей, и тепло, и крепко пожав пальцы. Остывает наш американо.
- Я не меньше твоего хотел бы его оградить, Изза. Но это то, что нам придется пережить. Всем вместе.
- А риски для тебя, если суд?..
- Нет рисков.
Он отвечает быстро. Даже слишком быстро. Я хмурюсь.
- Обвинения против меня не будет. Габриэль звонил.
Эдвард притягивает себе чашку с кофе, сделав маленький глоток. Морщится горечи (или температуре?) напитка.
- Иск не удовлетворен. Маккензи не дала показаний, наоборот... к тому же, публично усомнилась во вменяемости Кэтрин. Но это она зря. До психиатрической экспертизы у нас не дойдет, эта тварь войдет в процесс полностью здоровой.
- Это уже окончательно?
- Да, Белл. Я бы рассказал тебе сегодня вечером. Или чуть раньше. Не суть. И поэтому так важно сейчас добиться справедливости для Фабиана.
Я даже не успеваю толком обрадоваться такой новости. Последние недели вопросов у нас явно было больше, чем ответов.
- Процесс может идти без него? Если он, как и Маккензи, откажется давать показания?
- Вряд ли. Габриэль настаивает, что ему нужно говорить. Я с ним согласен. И присяжные, и суд тогда вероятнее признают правду.
- Эдвард, ему очень больно. Он не будет говорить.
- Боль можно купировать. Мы будем рядом. Но я не оставлю это так. Только не совращение. Еще столько работы над собой его ждет просто потому, что однажды эта сука оказалась в моем доме.
Он сжимает ладонь в кулак, но убирает ее под стол. Держит чашку с кофе свободной рукой. Взгляд у Эдварда тяжелый. И я вижу, чего опасался Фабиан. Теперь я не только догадываюсь, но чувствую – и вижу.
- Вам стоит поговорить вдвоем, - аккуратно замечаю я, - с Фаби. Он ведь тоже может решать, что ему...
- Нет. Не в этот раз.
- Falke.
- Тише. Это будет нелегко, но это переживаемо. Мы с Габриэлем все устроим. Он будет жалеть всю жизнь, если упустит ее сейчас. И я тоже.
- Это не совсем... об этом.
- Я успокою его, - уверенно, я бы сказала, чересчур уверенно говорит Эдвард, сделав еще глоток кофе, - мы справимся.
- Выслушай его, хорошо? Пожалуйста. Мне кажется, порой все, что Тревору нужно, чтобы ты его выслушал, Эдвард.
Он садится чуть ровнее, выпрямив спину. Смотрит на меня с подозрением, но довольно мягким.
- Ты бы отпустила ее? Дала ему все послать к черту?
- Я не могу принимать таких решений.
- Если бы могла?
- Я бы спросила его. Потому что этот кошмар и то, что сегодня... он сам себя хоронит, Эдвард.
Сокол тяжело вздыхает, нервно запустив пятерню в собственные волосы. Совсем нетипично для него кусает губы. Хмуро смотрит на чашку с кофе. Потом – на стол. И на меня в конце.
- Порой нам приходится принимать тяжелые решения. Это будет одно из моих.
Я не переубежу его сейчас, я вижу. И не стоит, наверное. Им правда нужен откровенный разговор, возможно, Каллен-старший сможет утешить Тревора, если тот расскажет, что именно отнимает у него сон. Они найдут консенсус или примут план действий друг друга, а может, договорятся? Может Фабиан и правда боится, это правда просто страх? Ему нужна смелость, уверенность, папина прямолинейность и желание идти до конца?.. Или он не выдержит в таком подходе? Или стоит уступить?.. Я не знаю. Я видела все грани его отчаянья сегодня. Но и решимость Эдварда я вижу, ее пока ничем не пошатнуть. Хочу верить, они смогут довериться друг другу в таком непростом, в чем-то отчаянном разговоре. Как никогда сейчас нужна их способность слышать друг друга.
Но это будет позже. Пока Тревор отдыхает, пока у Эдварда работа, да и мои статьи еще не готовы.
Я поднимаюсь со своего места, так и не тронув американо. Останавливаюсь рядом с Соколом, не требую, но прошу. И он обнимает меня, привлекая к себе, придержав за талию. Размеренно, но очень тепло гладит у спины.
- Schwalbe?
Я не сразу отвечаю. Сперва обнимаю его, притянув к себе. Сидя Эдвард ниже меня ровно настолько, чтобы его лицо оказалось на уровне моей груди, у ключиц. И когда я так явно касаюсь его, обнимая, привлекаю к себе, он слабо улыбается. Я зарываюсь пальцами в его волосы. Наклоняюсь и горячо их целую. И его лоб. И ниже, у скулы. Каллен тронуто щурится.
- Белла.
- Я очень рада, что тебе ничего не грозит, - признаюсь, коснувшись губами его лба у линии роста волос, поглубже вдыхаю родной запах, - что вероятность иска позади. Ты не представляешь, как я рада.
- Все хорошо, моя маленькая, - утешительно обещает он. Очень мягко.
Я смотрю на Эдварда. Я помню его первую реакцию – в нашей гостиной, у окна. И ту непростую ночь, последовавшую за такой новостью. И как эти пять дней я заново училась – и дети тоже – жить без него, не допуская мысли, просто выжигая их, эти мысли, что придется жить без него и дальше. Наш страшный кошмар не воплотился в реальность – овации Габриэлю, Маккензи, Вселенной, Всевышнему? Не знаю. Я так просто и так полно счастлива, что наше будущее все еще наше – несмотря ни на что. И никто его не отнимет.
- Я люблю тебя.
- И я, Schönheit, - лучезарно, нежно улыбается Эдвард, проникнувшись моей реакцией, сам тоже обнимает теперь, тоже держит, ненавязчиво, но крепко, - все наладится. Теперь у меня развязаны руки, я отобью и Тревора. И мы будем жить дальше. Счастливо.
Его слова немного гасят мой энтузиазм.
Немудрено.
Стоит ли на самом деле тянуть Тревора так глубоко во все это? Готов ли он? Нет же. При всей логике, правде, браваде, инстинкте защитить его, отомстить за него... я очень боюсь, что мы его сломаем. Сейчас его как никогда легко сломать. И так, что уже ничто не поможет.
- Эдвард...
- Иди сюда, Солнце, - уверенно зовет он, не принимая больше никаких моих слов. Поднимает голову, потянувшись мне навстречу. Синие глаза его мерцают. – Иди сюда.
И целует меня, в эту одну конкретную секунду не оставив в мыслях больше ничего, кроме этого поцелуя. Кроме его близости. И кроме надежды – теперь мы вместе и все действительно может сложиться хорошо.
Может же?..