Говорят, любовь – это болезнь. Чем же в таком случае является ревность? Симптомом, осложнением или же непредвиденным последствием? Джеймс Симонс не ревновал. Предпочитая видеть себя на другой стороне чувств и эмоций, он не просто думал – был убежден в том, что не ревнует. Необходимость быть вторым он воспринимал как возможность не быть никаким, требование же делиться рассматривалось им как нечто скорее неизбежное, чем обыденное. Нельзя ведь в конце концов владеть лакомым куском единолично. Рано или поздно, и чем позже, тем хуже, обязательно наступит момент, когда придется так или иначе отдать лучшую его часть другому. Не проще ли самому устанавливать квоту?

Джеймс по природе своей был хозяином жизни – не слугой. Чувство преклонения перед кем-либо ему было не свойственно. Если Симонсу хотелось чего-то или кого-то, он подходил и брал. Встречая же со стороны желаемого объекта сопротивление, пусть даже несущественное, он отстранялся прочь и ожидал. Просить и умолять? Уговаривать? Нет – отнюдь не такой была его политика. Никогда он не шел напролом, никогда не позволял себе сталкиваться со стенами. Джеймс предпочитал выжидать, зная, что по-настоящему должное и нужное придет к тебе само, а придя, уткнется носом в галстук и рубаху и заплачет. И в этом случае только перепачканная остатками косметики одежда будет являться необходимой долей, неизбежной квотой.

Джеймс по природе своей не был сильным, скорее неломаемым, гибким. Умея мастерски держать удар, он никогда не выступал с ответом, предпочитая прятаться за спинами более вспыльчивых и менее рассудительных товарищей, мыслями, поступками и словами которых он манипулировал уверенно и со знанием дела. Почти везде. Почти всегда.

Джеймс, Джаспер, Джейкоб – их было трое. Все трое одного возраста и одних амбиций. Все трое – студенты юридического факультета Гарварда, не самые успешные, но и не отстающие. Познакомившись еще на первом курсе, буквально в первый же совместный день, они еще долго потом поддерживали... нет, не дружбу – отношения. Дружить они не могли: слишком разными были и по характеру, и по статусу, неизбежному атрибуту любого общества, хоть современного, хоть первобытного.

Джейкоб, в то время жил с отцом, человеком заслуженным и уважаемым всеми, пожалуй, кроме собственной жены: полковником в отставке, воевавшим в Заливе и вернувшимся домой калекой. Пенсия и бесплатные протезы, а также беспрестанные кошмары по ночам и ровное поскрипывание коляски, в которой он катался вдоль камина – таким запомнился Джейкобу Блэк старший, кавалер Пурпурного сердца и прочих, не менее значимых орденов, медалей и наград. "У Америки два врага: внешний и внутренний. Твой дед, твой прадед, я – все мы жизнь положили на борьбу с первым и никогда не жалели об этом, как бы тяжко иной раз нам не приходилось. Но времена меняются, меняются и приоритеты. Оглянись по сторонам и посмотри в глаза всем этим приезжим, всем этим эмигрантам: без рода, без племени, без принципов и устоев. Америка никогда не была против новой крови, никогда не закрывала границы, но и то, на чем зиждется государство, никогда не забывала всячески оберегать и защищать. Неизменно сытый и благополучный средний класс – вот она... наша извечная надежда и опора. Закон, на службу которому ты легко можешь встать – вот наш инструмент и наша защита", – объяснял, бывало, Билли Блэк сыну, уповая, видимо, на то, что Джейкоб станет в крайнем случае прокурором – никак не адвокатом по уголовным делам.

У давно уже не относившей себя к пресловутому среднему классу семьи Джаспера Уитлока, южанина до мозга костей, был весьма доходный бизнес в Джорджии: теплицы и оранжереи, а также сеть садоводческих магазинов по всему штату и тьма тьмущая цветочных киосков. Его мать, дважды вдова, была замужем за юристом, контора которого вела все их дела. "Не будь дураком, Джаспер, придет день, и все это станет твоим. Думаешь получить фирму деда в качестве подарка? Считаешь ее некой наградой? Ответственность – вот, что ты осознаешь и прочувствуешь, сев в кресло генерального директора. Иметь контрольный пакет акций и не уметь распоряжаться им должным образом – отнюдь не счастье, напротив – беда. Не пройдет и года, как они превратятся в бумагу, ни на что не годную и никому не нужную, пусти ты дело на самотек. Не слушай никогда никого, никому не доверяй. В бизнесе нет друзей, есть лишь партнеры, верные и не очень, а также завистники, готовые в любой момент подставить и продать. Ты не глуп, многое видишь, чувствуешь, понимаешь. Выучись. Приобрети знания, которые в перспективе помогут. Стань юристом. Только это позволит тебе выстоять сейчас, когда любой мошенник способен обмануть тебя, руководствуясь, как бы это абсурдно не звучало, буквой закона. Лишь зная методы потенциального врага, ты сумеешь ему противостоять", – твердила по утрам бывшая миссис Уитлок, в очередном замужестве Кейн, горячо любимая Джаспером мать.

Мать Джеймса всю жизнь проработала официанткой в дешевой закусочной на окраине города, отца же своего он и вовсе... не знал.

Миссис Симонс, а именно так представлялась соседям ни разу не побывавшая замужем Клэр Симонс, высокая, не лишенная привлекательности женщина лет пятидесяти - пятидесяти пяти, была замкнутой и молчаливой. Улыбка лишь изредка касалась ее испещренного морщинками лица. К жене своего единственного сына она относилась настолько тепло, насколько в случае наделенной весьма вспыльчивым характером Элис это вообще было возможно. Джеймс и сам иной раз удивлялся подобной выдержке матери, никогда не проявлявшей снисхождения к его собственному поведению, крайне редко являвшемуся необоснованным и по-настоящему грубым.

У Элис в Бостоне никого не было. Белла и Джеймс, а также мать Джеймса – вот она... вся семья. Ни отстраненный, давно уже живущий в провинциальном Форксе своей собственной, отдельной и непонятной жизнью Чарли Свон, ни обосновавшаяся в Аризоне Рене не интересовались больше судьбой своей старшей дочери. Их мнимое участие ограничивалось лишь поздравительными открытками на Роджество и редкими звонками. От разведенных родителей Элис десять лет уже, как ничего не ждала. Только на ветренную Беллу и на непреклонного в своих решениях и поступках Джеймса и оставалось уповать. В тот день и этого не стало. В тот день, расплакавшись, Элис от них ушла.

"Что же, будем теперь жить вдвоем, сестренка", – произнес, обратившись к Белле, Джеймс. Грохот захлопнувшейся за Элли двери, казалось, ровным счетом ничего не значил. Возможно, так давало о себе знать то напряжение, прочные нити которого медленно, но верно окутывали их обоих в течение двух последних дней.

– Значит, блондинка. Яркая блондинка с пухлыми губками и длинными ногами, – тянула Белла монотонно, не желая верить собственным ушам. Элис ушла. Наверняка, за неимением альтернативы, к миссис Симонс. И вряд ли навсегда.

– Блондинку зовут Розали Хейл. Она дочь... дочь моего клиента, – откидываясь на спинку стула, отвечал Джеймс скорее резко, чем грубо. В его голосе не было ни волнения, ни разочарования – одна лишь усталость, а вместе с усталостью и тонкая, едва заметная тоска.

Шел третий час их разговора "по душам". Они сидели в кухне. Белла задавала вопросы, Джеймс курил...

– И ты с ней спал? Ты изменял с ней Элис?

– Пусть, даже и так. Что с того? Это что-то меняет? Мое отношение? Мои взгляды? Мои стремления? Мои слова?

Его зубы так и лязгали, казалось, то открываясь ее взору, то вновь исчезая. Короткие светлые волосы. Стального цвета глаза. Прямой нос.

– Джеймс, ты спал с ней?

– Это что-то меняет?

Джеймс не любил Элис. Пытался, по крайней мере, убедить себя в этом. Пытаться он начал в тот самый день, когда впервые ее заметил, а ведь именно он ее тогда заметил... не Джаспер и не пьяный уже в стельку Джейк.

В том баре было душно и тоскливо. И только неизменно пребывающий в хорошем настроении Джаспер Уитлок сыпал шутками и улыбался. Одетая в короткое платье Элис, уверенно устроившаяся на стоявшем подле стены диванчике, всем своим видом пыталась доказать присутствующим, что ждет кого-то. Джеймс сразу же понял, что никого она на самом деле не ждала. Разве что Джаспера, решившего тем вечером завязать очередное знакомство. Вряд ли Уитлок предполагал тогда, во что, казалось бы, безобидная интрижка по прошествии двух - трех недель перерастет и какие последствия для него будет иметь мимолетный флирт с очаровательной феей, окутавшей его волшебством густых ресниц и ослепившей азартным блеском бездонной синевы глаз.

Миниатюрная брюнетка в ярком платье и с уложенными в непременно замысловатую прическу волосами. Постоянная спутница Джаспера Уитлока, его тень. Такой воспринимали Элис знакомые Джаспера и его друзья. И только Джеймс видел иное, нечто такое, чего и не следовало ему вовсе замечать.

Их расставание его не удивило. Он был тогда взволнован, взбудоражен... обречен. Желание пойти к ней, утешить, успокоить, разогнать тоску, было таким навязчивым, непреодолимым, очевидным, что мешало и есть, и спать, и думать, и дышать. И лишь одно останавливало: статус. Кем был Джеймс в глазах Элис? Всегда лишь другом Джаспера, скорее не другом даже, а приятелем, всегда лишь третьим лишним, не умеющим, не способным предложить ровным счетом ничего, оттого и боявшимся что-то по-настоящему ценное и дорогое попросить... взять...

– Это что-то меняет? – не унималась продолжавшая свой допрос Изабелла. – Тот факт, что ты спал с ней, меняет в первую очередь твое отношение к беременной жене, отношение, о котором ты только что со мной так вдохновенно болтал. Считаешь это шуткой?

– Нет, вовсе не шуткой. Считаешь секс с кем-то посторонним изменой? Что же, спорить не буду. Такой как ты сладкой штучке, давно уже успевшей побывать на другой стороне супружеских отношений... должно быть... все лучше известно. Кому, как не тебе, конфетка, знать?

Белле вовсе не нравилось столь пренебрежительное отношение к собственной персоне, отношение, которое в итоге Джеймс стремился превратить в шутку, в очередную, злую или не очень, шутку.

– Почему с дочерью клиента? Почему ни с кем-то со стороны? В конце концов, раз тебе так уж нужен был секс... Снял бы проститутку. На одну ночь. На один час.

– Всегда приятнее иметь бесплатную проститутку.

Их кухня была последним местом во всем доме, где бы Изабелла мечтала именно об этом говорить, именно это обсуждать. Все здесь указывало на недавнее присутствие Элли: и остывший уже ужин, так и не разложенный по тарелкам, и осколки этих самых тарелок, валявшиеся у раковины и вдоль стены, и едва заметный, но все же ощутимый ее и только ее аромат.

– Неужели ты совсем... совсем не любишь Элли? Неужели... неужели у тебя не хватило соображения хотя бы на то, чтобы исправно приходить каждый раз домой... ночевать?

– Спасибо, Беллз. Спасибо, что просветила. Я понял. Теперь я все понял. А сейчас по существу, – взорвался Джеймс, казалось, будто бы отчаянно, будто бы негодуя. – Думаешь, я был в восторге от этой новости? Думаешь, прыгал от радости до потолка?

– О чем ты? – Белла искренне не понимала, хоть и желала все понять.

– О ребенке, Беллз. Дети, не притворяйся, что не знаешь, требуют затрат.

– Скажи еще это Элис. Тогда она точно бросит тебя, совершенно определенно уйдет, – выдохнула Белла, с трудом проглатывая образовавшийся в горле комок.

– Не сказал тогда, не говорю сейчас и не скажу после. Эта проблема не должна становиться ее проблемой. Она моя. Только моя. Исключительно моя, – произнес Джеймс на этот раз уже грубо.

Белла не видела в сказанном никакого смысла. Ей все это казалось, по крайней мере, странным. Тот факт, что Джеймс использует, оправдывая свою измену, не родившегося еще ребенка, которому еще недавно он был безумно рад, воспринимался ею как нечто низкое, недостойное.

– Объясни, тогда, почему твоя проблема заставляет не тебя, а мою сестру грызть в отчаянии ногти и буквально на стену в истерике лезть... я хочу знать, ответь же, – спросила Изабелла.

– Почему? Потому что я вынужден работать по двадцать часов в сутки в попытке заработать больше, понимая лучше каждого, что деньги никогда не будут лишними и не будут зря. Потому что ребенок Элис – мой ребенок. И матери моего ребенка не пристало думать о деньгах. Это моя семья, и моя семья никогда не будет ни в чем нуждаться... Никогда!

– И не будет иметь возможность видеть тебя...

– Зачем же Элис я? Пусть утешается мыслью о той блондинке, которую видела в моем офисе. Пусть лучше думает о том, как я развлекаюсь с посторонними девицами, чем о том, что к концу недели у меня ни на кого уже не стоит.

– Кому, а главное, что ты пытаешься доказать, Джеймс Симонс? – закатив глаза, рискнула уточнить Белла. Ответ она знала. Желала лишь убедиться и еще раз услышать. Услышать не от Элис, а от него те самые, вечно остающиеся неозвученными слова.

– Кому? Тебе ли не помнить Джаспера Уитлока? – усмехнулся Джеймс, выуживая из кармана рубашки очередную сигарету.

Женщины никогда его не волновали, даже самые яркие, самые красивые, самые настойчивые не в силах были его соблазнить. Он сделал уже давно в этой жизни свой выбор. Хотя, не решила ли за него в свое время сама судьба? Ведь Элис...

Элис никогда не была для него просто девушкой, женщиной, женой, любовницей. Элис – его звездный час. Элис – его счастливый случай. Элис – его сбывшаяся мечта.

"Он никогда не изменял тебе, Элли, не изменяет сейчас и не будет изменять", – так и хотелось Белле не произнести уже – прокричать...

____________________

Главу прочла и отредактировала Женюша.