Лицо горело. Нужно было приложить лед, но он боялся спускаться на кухню, ведь там наверняка дожидалась мать. Эдвард не хотел отвечать на ее вопросы, не мог. Оставалось лишь, не раздеваясь, забыться сном. Он лежал в брюках и рубахе. Оказалось, что спать он тоже не мог.

Увидев его утром, Эсми тихо вскрикнула и отвернулась. Он выглядел ужасно: огромный отвратительный синяк, распухшее лицо. Мать ничего не сказала. Она не знала, как сказать, лишь вспоминала девушку в ночи: худые ноги, невероятные каблуки, короткая юбка. Миссис Каллен, даже когда была молодой, даже когда была совсем еще юной, не позволяла себе ничего подобного. Вечно элегантна, вечно скромна… скучна!

Карлайл молча листал газету и равнодушно ковырял вилкой аккуратно разложенный на тарелке завтрак. Эдвард сел на свое место и потянулся за соком.

– Я слышал, ты вчера припозднился? – Эсми вздрогнула, но ничуть не удивилась как всегда ровному и спокойному голосу мужа, все еще прятавшего лицо за усыпанными мелкими черными буквами газетными листами. Он читал некрологи. Ему отчего-то нравилось их читать.

– Танцы, – коротко ответил Эдвард. – Вечеринка.

– И как? Хорошо повеселился?

– Хорошо.

Камень. Глыба. Ни единой эмоции на лице. Ничего. Одни только глаза казались живыми. Посветлевшие в лучах яркого солнечного света, пробивавшегося сквозь прикрывающий окна легкий тюль, они играли всеми оттенками зеленого, переливались, горели.

– Эдвард… – необдуманно произнесла Эсми.

Он повернулся всем корпусом в ее сторону и молча поднял взгляд. Поняв, что теперь нужно что-то сказать, что-то спросить, что-то ответить, она произнесла первое пришедшее на ум:

– Твоя девушка. Как ее зовут? Ты нас познакомишь?

– Нет, – прозвучало вместо ответа.

Вновь воцарилась тишина. Эдвард жадно пил сок и, не глядя, глотал завтрак, сидел прямо, дышал ровно. Молча. Опять молча. Кто знает, сколько бы еще они так просидели, сколько секунд, сколько минут? Все изменил звонок. Эсми хотела поднять трубку, но Карлайл оказался у телефона быстрее. На задаваемые невидимым собеседником вопросы он отвечал тихо и односложно: «да», «нет», «где?», «не знаю»… Закончив разговор, он пошел к двери, хотел уже выйти, но вовремя вспомнил о забытом пиджаке, вернулся.

– Ты куда-то уходишь? Что-то случилось? Что-то срочное? – брови Эсми были сдвинуты, чуть тронутые тушью ресницы быстро хлопали, показывая и вновь скрывая обеспокоенные глаза.

– Да, ухожу, – ответил профессор Каллен, нацепляя на лицо соответствующую маску. Он остановился: знал, что жена ждет объяснений, но не мог их вот так сразу дать. Потребовалась пауза. Им обоим. Оставив завтрак недоеденным, Эдвард с нескрываемым любопытством переводил слева направо взгляд. Он… она. Она… он. Родители разыгрывали немую сцену. И что? Разве в подобной ситуации так уж нужны слова?

– Не думала, что ты сегодня работаешь. Воскресенье… – подсказала Эсми.

– В одной из лабораторий ночью случился пожар. Требуется мое присутствие.

«Весьма правдоподобно, – подумал Эдвард, – только вряд ли ты будешь так спокойно говорить, если в одной из твоих лабораторий что-то действительно сгорит». Эдвард улыбнулся. Ему вдруг стало так смешно, ведь мать… Она далеко не дура, неужели она не понимает?

– Пожар? Надеюсь, никто не пострадал? – спросила Эсми. Вежливо. Спокойно.

– Если только бумаги и техника. Я должен ехать, в любом случае должен ехать.

Едва касаясь ладонями ее плеч, обнял, поцеловал в щеку. Привычные, отработанные до автоматизма жесты. Сколько же раз Эдвард уже все это видел… Видел, но не замечал?

– Люблю тебя, милая. Позвоню, как поеду домой.

– Будь осторожен, – улыбнувшись, Эсми прильнула к дверному косяку, ее внимательные серо-зеленые глаза следили за уходившим мужем, пальцы теребили край платья.

Эдвард не знал, что теперь делать. Нет, знал, конечно, но боялся. Это ведь низко, недостойно, грубо. Его не так воспитывали. Та же Эсми…

– Эдвард, ты… ты тоже куда-то собираешься? – ему было стыдно за этот ее извиняющийся тон, за неуверенность, за то, что она робела перед ним, стеснялась. Он хотел как-то все исправить, изменить, он не желал получать от матери вымученное притворство и искусственную вежливость, он хотел другого. Подошел, попробовал неловко улыбнуться.

– Прости меня, я… – стоило ему сказать, как все слова застряли в горле. За что он просил прощения? Эсми опустила глаза и потянулась рукой к его руке, их пальцы переплелись, крепко-накрепко сцепились.

– Эдвард, ты не должен извиняться. Ты… ты просто объясни, почему не разговариваешь со мной. Если это из-за свитера. Или если это результат нашей прошлой беседы. Я не знаю, Эдвард…

– Прости, я не могу, – схватив куртку, он побежал к машине. Он хотел обернуться, по-настоящему хотел, но вновь не смог.

Огромное здание торгового центра отталкивало холодностью стен и чудовищной высотой потолков. Не было здесь ни уюта, ни красоты, ни элегантности. Кругом орали яркие, поражающие своей вульгарностью вывески. Безразлично смотрели на многочисленных покупателей своими пустыми глазницами пластиковые манекены, увешанные целым ворохом всевозможных тряпок, темных и светлых, блестящих, иногда тусклых.

Эдвард прикасался кончиками пальцев к прозрачному стеклу перегородок, прислонялся к вешалкам с дорогой одеждой, скользил практически бесшумно по тщательно намытым и натертым плиткам, которыми был уложен пол. Он не стремился быть замеченным, он лишь следил.

На Изабелле была тонкая кофточка с коротким рукавом, грудь оставалась открытой, темные завитки волос оттеняли белизну кожи. Совсем как вечером… ночью. На ноги она надела бесформенные шлепки на плоской подошве. Такой контраст со вчерашними туфлями! И еще брюки, широкие, клешеные, из какой-то мягкой ткани. Мягкой на ощупь…

Они с Карлайлом сидели за одним из столиков скромного кафе, представлявшего собой неотъемлемую часть любого крупного торгового центра. Таких местечек, где можно отдохнуть от бесконечного хождения по магазинам, магазинчикам и бутикам и что-то на скорую руку съесть, здесь было больше десятка. Незатейливое меню, пластиковая или бумажная посуда. Хотя… Тонкие пальцы Беллы сжимали отнюдь не пластиковую чашку. Фарфор, фаянс, глина? Так крепко…

Эдвард прятался буквально в нескольких футах. Его присутствие скрывала импровизированная ниша – глупый и ненужный элемент декора. Эдвард старался не шевелиться и не дышать, он просто смотрел, следил за движением худых рук, за гибкостью пальцев, мягкостью губ. Белла что-то говорила, возможно, спрашивала. Отец отвечал, его лица не было видно, да Эдвард и не хотел: хватало и обтянутой синей тканью пиджака спины. Разобрать слова и фразы не представлялось никакой возможности: громко играла музыка, и еще люди, толпы людей, снующих туда и сюда, непрерывно мельтешивших перед глазами по одиночке и группами. Крайне оживленное место.

Изабелла положила на стол руку: пальцы расслаблены, а губы плотно сжаты. Карлайл испуганно дернул плечами и отшатнулся в сторону. Ее чашка покачнулась и чуть не упала. Эдвард зажмурился, а когда открыл глаза, картина, развернувшаяся перед ним во всей красе, поменяла и жанр, и тон, и даже раму. Белла сидела бледная, белая. Щеки, нос, лоб. Накрашенные губы и тонкие брови выделялись теперь пуще прежнего, и еще эта линия скул, подбородок. Белла кивала и что-то говорила, кивала она невпопад, улыбалась искусственно, неправдоподобно. Карлайл поспешно отодвинул стул, на котором сидел, стальные ножки грубо прошлись по полу, даже Эдвард услышал. Так громко, так неприятно! Отец небрежно тронул указательным пальцем уверенно державшиеся на его запястье тяжелые часы. Их подарила Эсми, кажется, на Рождество. Эдвард приезжал на каникулы и помнил. Изабелла понимающе кивнула, вновь улыбнулась, развела в сторону руки. Карлайл нагнулся и что-то ей шепнул… на ухо… тихо, ее щеки в миг порозовели. А потом он ушел, вот так запросто встал и ушел, а она осталась.

Эдвард следил за ее глазами, за ее губами, за растерянным выражением лица. На столике остались пустые чашки и салфетки, много салфеток, Белла перебирала их и искала чистую. Сбоку, у подноса валялись порванные бумажные пакетики из-под сахара, в ногах у Изабеллы стояли пакеты: какая-то одежда, то, что сегодня было куплено, глупое, ненужное, всего лишь повод встретиться в людном месте и поговорить, разыграть что-то… притвориться.

Она не чувствовала внимательного взгляда, не слышала шагов за спиной. Ей было все равно. В этом огромном магазине, в этом месте, призванном собирать изо дня в день тысячи людей и дарить им, всем и каждому, хоть маленький, но все же вполне осязаемый кусочек счастья, она одна казалась себе несчастной, брошенной и одинокой, потерянной в толпе, забытой.

Он шел за ней шаг в шаг, яростно сжимал спрятанные в карманах куртки кулаки, отмерял ширину плиток, яркость подвешенных у потолка ламп. Он хотел, чтобы она обернулась, хотел вновь увидеть ее лицо, ее глаза, вместо того, чтобы довольствоваться ногами, плечами, затылком, спускавшимися почти до талии волосами. Стоило Белле скрыться за ведущими на улицу стеклянными дверьми, как он остановился. Дальше он не мог, не хотел. Достал телефон, нашел нужный номер.

– Здравствуй, Эдвард, – ответила она сухо. – Что-то случилось?

Он прислонился к стене, молчал.

– Эдвард?

Она беспокоилась? Нет. Он просто хотел ее беспокойства и ее заинтересованности, оттого и путал желаемое с действительным. Наверняка, обычное раздражение. Кто он ей? Ненужное, совершенно лишнее приложение к человеку, который по-настоящему нужен, нужен несмотря на то, что боится прикоснуться к ней на людях, даже взять за руку боится.

– Эдвард?

– Я случайно набрал твой номер. Прости, – нажав на красную кнопку, он закончил разговор, зажатый в руке сотовый упал на пол и сразу же, вибрируя, зашевелился, царапанный дисплей засветился голубым.

– Я же сказал, что ошибся, – Эдвард говорил грубо, почти кричал. – Зачем ты перезваниваешь?

– Ты извинился. Раньше ты не извинялся. Значит, что-то действительно случилось. Так что, не ври. И не изображай из себя труса, раз уж решился позвонить. Как твой нос?

– Тебе охота говорить? Тебе интересно?

Она молчала. Похоже, подбирала слова. Он ждал.

– Нет, не интересно. Обычная вежливость.

– Сука!

Гудки и треск разбиваемого пластика, слезы, его слезы. Ее слез не было, да и не могло быть. Их место занимали вранье и притворство…