Глава 15

Собрав в коричневую кожаную сумку вещи, которые могли ему понадобиться у Чарли, Эдвард провел рукой по голове пристально следившего за происходящим Хозяина, кивнул Сью и... остановил намеревавшуюся сопровождать его Лею одной-единственной короткой фразой.

— Останься, — велел ей Эдвард не глядя. С ним бесполезно было спорить — Леа знала. Грубость — все, что она в этом случае получала. А ей не хотелось грубости, не об этом она мечтала. Ее привлекали образ жизни Эдварда, его взгляды... и способ, каким он показывал ей свои мысли и переживания. Он любил ее руками: трогал там, где хотел, и где она ему позволяла; менял настойчивость на нежность, страсть — на слабость; целовал до изнеможения, касаясь обнаженной груди одними кончиками пальцев; срывая с разгоряченного тела остатки одежды, гладил...

Эдвард — вот в ком крылась причина болезненной одержимости, которой она на протяжении нескольких месяцев страдала. Такой особенный и такой разный... Скромный на людях — в городе, где они время от времени появлялись, непреклонный в их хижине — месте, где он с утра до ночи сыпал приказ за приказом, и жадный до любви в спальне.

Громкое слово спальня... Кровать — вот что оно подразумевало. А никак не старую продавленную софу, обтянутую протертым темно-красным бархатом. Леа хорошо помнила свою первую ночь в объятиях бархата. И цену, которую она за это предлагала.

Эдвард привык спать один. Никаких исключений! В его спальню не разрешено было заходить даже горячему как печка Хозяину. Лее — тем более: никаких женщин в спальне. Эдвард постелил ей на кухне. Но приготовленная им лежанка ей не понравилась. Она твердо решила остаться здесь как минимум на месяц, а не на день и не на два. И жить этот месяц так, как предлагал Эдвард, она не собиралась.

— Я мог оставить тебя на улице. Не возмущайся, — объяснил Эдвард, опять же, не глядя. Он никогда не принадлежал к числу тех, кто имеет привычку встречаться с собеседником взглядом: одиночка по жизни, не умеющий и не любящий кому-либо навязываться.

Леа дождалась пока он уйдет, и только тогда потушила лампу. Тонкий матрас и призванный заменить подушку набитый крупой мешок — вот и все, что он ей любезно оставил. Отсутствовало даже одеяло. Лее было жестко, холодно и одиноко. Промучившись час, она встала. Недолго думая, девушка разделась: ничего — даже белья — на себе не оставила. За дверью, куда она проскользнула, ее встретили зеленые огоньки глаз Хозяина.

Волк это или не волк, Лею не волновало. После ножа, которым утром ей грозил Сэм, зубы, какими бы они ни были, не пугали. Эдвард спал. В царившей вокруг тишине она едва различала его ровное дыхание.

Дернув за краешек одеяла, Леа замерла: думала, мужчина проснется, а проснувшись, выгонит. Снега и холода в отличие от зубов она боялась. Чуть приоткрыв рот, Эдвард вытянул вперед и в сторону правую руку, и та безвольно свесилась на пол. Эдвард спал с краю.

"Вот и хорошо", — подумала Леа, уже представляя, как будет вечер за вечером здесь укладываться. Определенно, девушку больше привлекала граничившая с софой обитая сосновыми досками стена, нежели пол, на который немудрено свалиться с края.

У стены, перебравшись через вытянутые ноги Эдварда, она и оказалась. Леа думала, что сейчас обнимет его и поцелует... в щеку, а он, удивленный, проснется и будет испуганным и смущенным. Девушка ошибалась: он обнял ее первым, не дождался даже, пока она коснется подушки своей стриженой головой, пока прикроет свою бесстыжую наготу простыней или одеялом.

"Не спал. Притворство!" — подумала Леа, и даже ахнуть не успела. Уже в следующее мгновение она чувствовала на себе вес его тела. Он смотрел на нее не дыша. Испепелял каждый дюйм ее гладкой кожи своим горевшим любопытством взглядом.

— И?.. — спросил Эдвард.

Ей следовало залиться краской. Но смущение было чем-то чуждым. В конце концов, придя к нему в постель, Леа хотела всего лишь тепла. Согреться. Он сам виноват, что не отдал ей одеяло. Она приподнялась над подушкой и ценой невероятных усилий поймала его губы своими. Почувствовала языком улыбку.

— Не нужно, — прошептал он глухо.

— Тогда, что тебе нужно? — спросила Леа, чувствуя между ног его теплую руку.

— А ты не двигайся и узнаешь.

Прикрыв глаза, она откинулась на подушку и задышала. Часто... еще чаще. Потом выгнула спину, дернула руками. Горячие влажные пальцы Эдварда были везде: внутри, снаружи, сзади.

А она и не думала раньше, что можно... можно одним движением лишить ее дыхания. Ей показалось, что она умирает: настолько мучительной была прошедшая по телу судорога, сладостная, пугающая. И Леа закричала.

— Тише ты, тише... — успокаивал ее Эдвард. Его слова терялись.

Остаток ночи Леа плакала. Он укрывал ее одеялом, а она то и дело раскрывалась. Он гладил ее по голове, а она, строя из себя молоденькую необъезженную кобылку, брыкалась. Леа заснула лишь под утро. Эдвард спать не стал. Он ушел в лес. Подальше: туда, где еще ни разу не был, где воздух чище, чем рядом с городом, и где не срублены еще вековые сосны. Ища взглядом небо, он стрелял по кронам. Никогда еще он не тратил попусту такое количество патронов: целый карман. А вся добыча — два тощих кролика.

Леа сидела на кухне, когда вечером, стараясь не глядеть ни под ноги, ни в сторону, он наконец пришел и, коротко кивнув, отдал ей кроликов.

Она молча взяла их и той же ночью освежевала. В спальне ее ждала пустая софа. Бархатная и холодная. Эдвард теперь спал на чердаке, там же хранилась используемая им приставная лестница.

____________________

Главу отредактировала LoveHurts.