III. Притча во языцех

Три полные коротенькие фигуры двигались вверх по ступеням. В зыбком неярком свете лампы казалось, что черные силуэты липкие, протянешь руку – пристанут к пальцам. Они двигались неторопливо, кивая головами, словно болванчики. Уродовали пятнами желтые стены, в желтом свете плыли вверх, разрезали чернотой своею ленивый, похожий на апельсиновое желе свет. Только бы никто не вывернул лампы в закопченном подъезде.
Обладатели склизких теней были высокими, с гордо вздернутыми подбородками и презрительно – носами. Свои пальцы они не спешили протянуть ни к перилам, ни к стенам в попытке опереться, нет, презрительные носы все время морщились, стоило учуять запах пригоревшего соуса или наткнуться на окурок носком туфли. Два сухоньких носа шмыгали из стороны в сторону, лишь третий, розовый девичий носик, оставался в спокойствии, подергиваясь только изредка.
«Эксперимент ради эксперимента? И любит же мадемуазель Шефер загонять себя в узкие рамки и самые захудалые дыры. Чего стоит только эта затея! Ей самое место в Париже».
Три тонкие фигурки достигли заветного этажа. Камни в ушах женщин переливались в скудном грязном свете и казались не более чем безделушками.
«Это вся ее жизнь», - пронеслось в светловолосой головке.
Два коротких звонка – и дверь перед делегацией открылась, Анна, затянутая в узкое открытое платье, предстала перед вновь прибывшими гостями, соблазняя точеной фигуркой и обворожительной улыбкой, в которую сложились ярко-алые губы.
- Добрый вечер, Аро, Кейт, как же я рада, что вы все-таки приехали! А кто это с вами? Неужели Джейн? Как же ты выросла, дорогая, с нашей последней встречи – пора приданое собирать!.. – с порога защебетала хозяйка квартиры, опасно размахивая бокалом шампанского.
Носы четы Вольтури еще более удлинились, учуяв аромат дорогих духов мадемуазель Шефер, взгляды забегали по узкой, недешево обставленной прихожей, оформленной в голубых тонах и создающей невозможный контраст с сырым подъездом. Сдержанные улыбки засияли на лицах, уголки глаз Кейт украсили неглубокие морщинки. Удивительно похожие друг на друга, мадам и мсье Вольтури не позволяли себе ни единого лишнего слова, жеста, совершая ровно столько, сколько требовали приличия. Они возвышались над раззадоренной собеседницей, с некоторой ленцой отвечали на слова приветствия.
- Полно, Анна, ты долго еще собираешься держать нас под дверью?
Голос Кейт был приятным, низким и глубоким и при всем этом прекрасно подходил стройной женщине. Тягучий, как карамель, он выставлял напоказ искусственно-реальное благородство его обладательницы.
- Конечно-конечно! – Анна пропустила гостей в квартиру, развернувшись и продемонстрировав тем самым нагую, подрумяненную в салоне спину. Взгляд мсье Вольтури, Аро, невольно задержался на ней.
- Какие у нас планы на сегодня? – негромко проговорил он, нагнувшись к уху женщины, согревая дыханием. – Кстати, вы слышали, что мифическая дочь нашей прелестной хозяйки наконец-таки явит сегодня себя нашему взору? – заявил он уже на всю комнатку.
Безмолвная до этого и не проявлявшая к происходящему даже малейшего интереса Джейн устремила взор своих кристально-голубых глазенок вглубь квартиры.
«Не может быть! Не так, оказывается, сегодняшний день будет скучен, как я могла предполагать».
- Неужели? Не терпится увидеть вашу дочь, мадемуазель, - прищурившись, Джейн вернулась к Анне. – О ней ходит немало слухов.
- Не верь злым языкам, дорогая.
Дельный совет. Если соглашаться со сплетниками, то и сама Джейн являлась не более чем удачливой оборванкой, удочеренной сразу после рождения и не успевшей вкусить радостей необеспеченного существования под открытым небом. Причиной этих слухов являлось разительное отличие девушки от ее родителей: оба высокие, темноволосые и тощие, словно трости английских джентльменов, они выглядели болезненно благочестиво и не оставляли сомнений в своем происхождении экспертам по подсиживаю нынешних «августейших особ». Светловолосая же и сравнительно невысокая девчонка выглядела гадким утенком рядом со статными родителями, лишь немногие их черты, такие как разрез глаз и форма ногтей, угадывались в ней. Но незлобная шутка природы, вопреки предположениям, не оставила на Джейн отпечатка. Равнодушно относиться к насмешкам и неприкрытой зависти ведь так просто, не правда ли?
В щедро освещенной многочисленными электрическими светильниками гостиной новоприбывших встретили легкими кивками. На обтянутом молочного цвета шелком диванчике расположились двое: Джейкоб Блэк, председатель союза фотохудожников Парижа и по совместительству владелец контрольных пакетов пары мелких предприятий, и знакомая уже нам Изабелла Свон, дочь Анны, которую так или иначе желали увидеть многие, особливо те самые сплетники.
Обмен общими фразами прошел быстро, в общем, в этой компании кое-каким красноречием обладал только мсье Блэк, но, сами понимаете, после недели ночевок на тесном диванчике в приемной особо бодр и разговорчив не будешь. К слову, сегодня Джейкоб явился без обожаемой жены. Говорили, она вновь беременна.
Разговор завязался о бизнесе, деньгах, стабильности валюты и картин на официальном рынке. Все же о деньгах. Мадемуазель Шефер заскучала, про себя наслаждаясь тяжестью в голове от выпитого сегодня. Шампанскому предшествовал стакан шотландского виски.
- Вам налить еще шампанского, Анна?
- О, Джейкоб, спасибо, но с меня на сегодня хватит, - прощебетала в ответ та, - не стоит подавать нашим девочкам дурной пример. Не просить же нам их удалиться.
«Еще бы. Быстро же сегодня маме надоело мое общество».
- Джейн, вы не оставите нас? – смотря прямо на Изабеллу, медленно проговорила мисс Вольтури. Неужели? Матери, как и гении, мыслят параллельно. Сколь бы взрослыми ни были дети, родителям всегда неловко обсуждать личные проблемы в их присутствии.

С едва слышным треском дверь закрылась. Вместе с ней свернулась лавочка бездушия, так щедро проводившая акции там, в гостиной. Неужели этого достаточно - разделить поколения? Туфли на высоких каблуках со стуком полетели в угол комнаты, тонкие, наспех уложенные деревянные панели не спасали от холода бетона.
- Ну неужели! Белла, как же я давно тебя не видела, - упав на широкую кровать посреди небольшой комнаты, прищурилась Джейн. – Или лучше Бель, а?
- Лучше Бель! – собеседница с иронией всплеснула руками.
- Ты поговоришь со мной откровенно?
- Мне несложно.
- О, дорогая, теперь моя очередь закатывать глаза! – Джейн демонстративно упала на подушки. – Мне несложно! О боже! Как же он тебя терпит?
- Как жизнь?
- Как Марк?
- Ничего. Как Париж? И ты не ответила.
- Как и ты.
- Видимо, мы слишком похожи на своих матерей, Джейн, чтобы разговаривать так, как делают это обычные девчонки.
- Все может быть. Но, знаешь, это нисколько не стесняет.
- Как же не знать. – Белла опустилась на покрывало рядом со светловолосой девочкой. Скромнее. – С Марком пора завязывать. Мне надоело.
- Так ли. Лучше расскажи сказку последних нескольких дней. С подробностями. Собираешься и тут найти мужчину, чтобы обманывать его, а в дополнение еще и себя?
Хитрый прищур глаз выдавал отношение девушки к этому вопросу.
- В твоих юных устах это так пошло, Джейн, говори «мальчики», - фыркнула собеседница.
- А как же незначительность возраста как цифры? И опошлять все – твоя прерогатива.
Очередной смешок.
- Ты сама-то в это веришь? Возраст – не просто цифра, возраст – это ты, он выдает тебя с потрохами. В определенном возрасте дается резерв чувств и знаний, и ты либо его используешь, либо нет. Обычно удовлетворяются тридцатью процентами, с возрастом - меньше. Мой резерв значительно больше твоего, но это не значит, что я использую его в полной мере.
- А меж строк утверждаешь обратное.
Удивительная проницательность. В этом вся Белла: ее ложь есть искреннейшая правда. Как же она любит ошибаться.
- Верно, - посетила губы Беллы улыбка. - Мои двадцать три против твоих пятнадцати. Внешне разницы большой нет, в способности принимать окружающий мир, по-видимому, тоже.
- Но?
- На этих «но» и строится наше различие. В твоих силах сейчас чувствовать больше, ты тянешься, понимаешь, живешь и хочешь жить…
- Лучше не расписывай, черствая Бель! Твои филофствования не хочу сейчас слушать.
- И импульсивна, как никто. – Но тут умильное выражение глаз исчезло, в голосе прозвучали жесткие нотки: - Не называй меня так впредь. Никогда.
- Интересно, кого из двух, называющих тебя так, ты ненавидишь больше.
- Уж точно не Марка, - горько усмехнулась Изабелла. Она встала с кровати и прошла к окну, дотрагиваясь то до оклеенных зелеными бумажными обоями стен, то до углов немногочисленной мебели. Молчание нисколько не стесняло, напротив, оно дарило умиротворение. Пока не звенел колокольчик лавочки и не раздавались зазывания товарки.
Белла повернула металлический рычажок, мягкий баритон полился из приемника: «…избранный на второй срок президент Пятой республики Франции Франсуа Миттеран вновь объявил о досрочном роспуске Национального собрания. Парламентские выборы предположительно…».

Этим прохладным осенним вечером не только в небольшой квартирке на окраине Парижа происходило форменное безобразие. Чай в то время было достать не так-то легко, особенно хороший чай, а не то подслащенное грузинское пойло, что разводили в лицейских столовых. Но определенные даты стоят поисков: металлическая банка цейлонского чая возвышалась над конспектами и тарелочкой с пирожными.
Классные комнаты пугают двоечников и снятся им в самых страшных кошмарах, кишащие омерзительными тварями. Уставленные партами кабинеты пленяют отличников, но и пугают не меньше: в первую очередь клеймом книжных червей. В неброского цвета отполированных стенах, за исписанными признаниями в любви и бесчестии столами и на шатких стульях прекрасно себя чувствуют только патологические хорошисты. Почему? Ответ прост: им не приходится делать ничего лишнего. Потерянные для преподавателей, силящихся подготовить светил науки, а следовательно, заработать имя учебному заведению и себе лично, такие ребята упорно вгрызаются в самые твердые кручи знаний, не выказывая, однако, ни малейшего к интереса к предмету изучения. Может, это лишь внешне, но протянутой вверх руки вы во время занятий точно не увидите.
За одним из столов в углу аудитории сидели трое. Пар медленно плыл к потолку от наполненных кипятком чашек.
- Волновая оптика?
- Интерференция. В учебнике нет, возьми конспект.
- Значение?
- Взаимное изменение амплитуды нескольких когерентных волн.
- Когерентность?
- Читай! – не выдержал парень, ему никак не удавалось сосредоточиться на основных битвах Второй мировой войны.
- Который час? – кто-то третий подал голос.
- Без пяти шесть, Паш.
- У нас шесть минут. Сыпь сахар.
- Жанна, твои часы опаздывают на четыре, - пробормотал Эдвард, не отрываясь от конспектов. Синхронистическая таблица требует концентрации.
- Тем более! Отрывайся, умник, от книг.
Он тут же последовал совету. Трое поднялись со стульев, их скрип преумножился в пустой аудитории.
- Итак, сегодня, Эдвард Мейсен Каллен, вы достигаете совершеннолетия…
- Через полторы минуты.
- Именно, - согласилась девушка спокойно, - желаю вам вступить во взрослую самостоятельную жизнь без каких-либо проблем – кто знает, что может произойти за полторы минуты! – и прожить ее без них же.
- Англичанин, желаю тебе вернуться на твою безрадостную дождливую родину, отучиться, вытащить сестренку из чистилища и задать трепку отцу. Остальное как-нибудь уж сам. Верно говорю? – Паша подмигнул.
- Верно!
Три голоса слились в один. Без прихлебываний каждый отпил из чашки. Пирожные остались нетронутыми.
- Итак, ты все же возвращаешься в Англию? - Жанна отставила чашку в сторону, остро наточенный карандаш вмиг оказался в сухоньких черных пальчиках.
- Конечно. Не думаю, что что-то сможет изменить мое решение.
- Только если мадам Брум не выполнит своего обещания завалить тебя на экзамене, Эд, - вмешался Паша. Парень всегда относился к увещеваниям преподавателей пусть и с ироничными комментариями, но слишком серьезно. Его безупречному диплому грозил новоиспеченный химик.
- Я смогу с ней договориться, с женщиной это будет проще, - повернулся Эдвард к другу, чей взгляд бродил по пышненьким пирожным на тарелке. – А там и Оксфорд не за горами. Но и ты не переставай обивать пороги кабинета Клемена.
- Эх, не перестаю удивляться твоей амбициозности, - прищурилась Жанна и подперла кистью подбородок.
- А ты не бойся пробовать. Все в твоих руках, Жанна! Главное не бойся…
- Оставить семью? Пересечь Ла-Манш, оказаться в другой стране, там, где для черных все еще закрыты все двери? – взвилась девушка. Она не представляла возможным покинуть уютную, давшую кров ей и ее родителям Францию.
- Совсем скоро пунктик о переплытии пролива можно будет не брать во внимание: скорость движения поездов по Евротоннелю обещается поистине невероятная!..
Паша все же не удержался и жевал аппетитный десерт.
- Не в этом суть! – разыгралась юная фурия. – Там жизнь иная, нет, я не готова променять то, что имею в солнечном Париже, на неизвестность того же Туманного Альбиона, не говоря уже об Америке. Да даже ты, Эдвард, готов оставить тут Диану, обменять уверенность в ее счастливой жизни на возмездие?
- О каком возмездии ты говоришь? Я верю, что бабушка не будет одна, но и не надеюсь, что она последует за мной. Она хотела умереть тут, она и умрет.
На самом деле цинизма в его словах не было. Уже с малых лет Эдвард знал об этом желании Дианы и давно с ним смирился. Она пережила войну во Франции, родила сына, потеряла возлюбленного, а за последние годы и способность логически мыслить. Увезти ее из Парижа будет на порядок сложнее, чем вытащить у ребенка изо рта конфету.
- Ни разу не буду тебя переубеждать.
Руки чернокожей француженки потянулись к тарелке.
- Я хочу что-то из себя представлять. А здесь, под тяжестью заботы о бабушке и волнения за Элис, я не смогу достичь поставленной цели, - присовокупил урожденный англичанин.
Облизавший уже пальцы Паша вставил:
- Ты просто хочешь доказать ему свое превосходство.
Молчание повисло в аудитории. Эдвард занес очередную дату в таблицу. Короткие, но точные фразы Паше часто удавались. И на этот раз он попал в точку. Эдвард шел за отцом. Он осознавал их невероятную схожесть в характерах и не собирался ее отрицать. И медицинское направление было его целью не просто так: Карлайл учился в Оксфорде на отделении хирургии, выпустился с отличными рекомендациями, но не проработал по специальности и трех лет, поддавшись уговорам друга и бросив все силы на развитие собственного дела по продаже медтехники. Отец оказался отличным и изворотливым предпринимателем, также в полной мере пользовавшимся доверием к оксфордскому образованию. В глазах Эдварда это было предательством. Хотя втайне он в себе так же был не до конца уверен и знал, что в случае чего примет его помощь.
Паша разорвал молчание:
- У вас двоих хотя бы есть право выбора.

- И что же дальше? – чуть тряся головой, требовала продолжения Джейн, как выпрашивает дошколенок «еще одну маленькую сказку» у засыпающего родителя.
- Он ничего не сказал. Не пытался упрашивать, молить остаться, просто поднялся и поцеловал, без слов скрылся в ванной. Проводил до вокзала. Будто Марку плевать, лишь бы я была только в его постели, когда приезжаю в Берлин, по крайней мере чтобы о других он не знал. Если бы любил меня, то точно бы не вытерпел. Любовь не делает черствым.
- Терпимым?
- Не верю.
- Ну и не надо. И ты вернулась к маме. Почему ты к ней возвращаешься каждый раз? – в искреннем недоумении округлила глаза Джейн. Белла вздохнула и прикрыла глаза.
- Самой бы знать. Может, я и отзываюсь о ней нелестно, порой считаю ребенком, так и не давшим мне, действительному ребенку в этой паре, какой-то части детства. Мне хочется, чтобы мама обо мне заботилась, интересовалась моими делами, гладила по голове на ночь. Но мы упустили момент. Хотелось. Ничего уже не вернуть. Моя мама была твоей ровесницей, когда я появилась. И она предпочла оставить меня на бабушку.
- Рада, что ты не закончила эту речь фразой «Я – лишь ошибка ее молодости, недостойная существования». Все тот же вопрос: зачем тебе это? Ты уезжаешь и возвращается, и так без конца. Не смысла, нет правил!
- А зачем они мне? Я ни могу дать ответ ни на один из твоих вопросов! Ты не думала о том, Джейн, что мне может быть просто тяжело видеть вокруг себя одно и то же каждый день, каждый час, разочаровываться в божьих творениях? Понимать, что все это – откровенная бессмыслица, я не могу сделать что-то достойное внимания, сотворить что-то способное заполнить эту пустоту бессмысленности.
- Не тебе говорить о боге. Ты хоть веришь в него?
- Не знаю. Сложно верить в то, что нельзя потрогать или увидеть. Может, бог и не так уж хорош? Нет, не могу, - пробормотала Белла и прижала к губам сжатую в кулак кисть.
- Все именно так, как ты говоришь. Для тебя. Ты не пытаешься что-то сделать, Белла, ты из тех глупых людей, которые думают, что выхода из собственноручно созданной клетки нет.
- Спасибо за комплимент, Джейн!

Вновь смех прорвался сквозь закрытую дверь. Девушки не обращали особенного внимания на бурные проявления чувств находящихся в соседней комнате, но каждая про себя не переставала задаваться вопросом, как же можно было выбрать именно эту квартиру, чудесную слышимость и милый район.

- По-другому и быть не может! Психология мужчины ясна как день: лишь раз сказав «мое», от цели отступиться уже невозможно. Пещерный человек не думал лишний раз, прежде чем прорычать это самое «мое» и засунуть под мышку парочку прелестных леди, - с уверенностью говорил Аро. – Женская психология отличается, и, каюсь, я совершенно не могу ее понять, но за это суждение ручаюсь.
- Теперь ясно, как в свое время тебе удалось соблазнить неприступную Кейт! Может, и с Джейн пройдет этот фокус? – смеялся Джейкоб, находя высказывания компаньона весьма занимательными.
- Я не буду спрашивать, почему ты до сих пор не можешь совладать со своей женой.
- Лучше ночевать в приемной, чем проявлять повадки неандертальца, - вставила Кейт. – Все-то оно так, но, знаешь, любая правда ужасна, когда даже в шутку касается наших детей.
- Разве у вас с Аро есть причины волноваться? – проявила интерес Анна. – Ведь Джейн всего пятнадцать.
- Вспомни себя в пятнадцать лет, ты не единственное в своем роде исключение. Ты говорила о привычках Беллы, о страхе за ее безэмоциональность и неразборчивость, безразличие к жизни и стремление к странному идеалу. Она отличается от тебя, а вот Джейн до ужаса на тебя похожа.
- Боюсь, как бы она не повторила мои ошибки.
- Которая из них?
- Обе.