Когда я закрываю глаза, я почти могу забыть. Я могу представить, что все, кого я любила, были еще живы, а в доме было тихо лишь потому, что была ночь, и все спали. Я могла притвориться. Я не знала, что хуже: просто принять действительность, или обманывать себя так долго, насколько хватит сил, только для того, чтобы, вновь открыв глаза, разочароваться в очередной раз; я не могла проигнорировать прямые доказательства передо мной, ясные как день.

Я все еще лежала в моей кровати. Это был все еще мой дом, но никого, кроме меня, здесь больше не было. Никого больше никогда не будет здесь. Я задрожала под своим стеганым одеялом. Чарли купил мне его, когда я пошла в среднюю школу. Я сказала ему, что выросла из своего старого пестротканого ситцевого одеяла. Это очень растрогало меня тогда – и я все еще стыдилась думать об этом, сейчас, полная сожаления – но несколько дней спустя он пришел домой с очаровательным комплектом постельного белья, взрослого, женственного, но не вычурного. Он был прекрасен. Чарли. Я подавляла рыдание. Я знала, что я не смогу заснуть здесь сегодня вечером.

Когда я вновь открыла глаза, вокруг царила все та же тьма, что и до того, как я закрыла их, стараясь притвориться, что каким-то чудесным образом все снова было так, словно я вернулась во времени на десять, пять, даже на один год до начала эпидемии. Я не знала, сколько сейчас времени: батарея в моих часах села несколько месяцев назад. Если бы только в нашем доме были старые заводные часы – я полагаю, что у дедушки Свона они были. Но даже если бы я смогла найти эти часы, откуда мне знать, как установить правильное время? И имело ли оно теперь значение?

Я открыла дверь и, не нуждаясь в свете, добралась от моей комнаты до комнаты Чарли. Я попыталась прогнать свои последние воспоминания о нем живом, бледном, дрожащем и покрытым потом. «Не приближайся ко мне, – строго сказал он. – Уже слишком поздно для меня».

«Но папа, я… мне все равно. Не оставляй меня. Папа, папочка», – сказала я. Мои щеки были влажными, и я поняла, что бормочу папочка, папочка, папочка вслух. Я сердито вытерла слезы. Попыталась представить себе здорового Чарли. Чарли, хватающего меня на руки и кружащего вокруг, крепко обнимая меня, Чарли, приходящего домой, сильно пахнущего рыбой и свежим запахом природы, с особенной улыбкой на устах, предназначенной только для меня. «Ты должна жить, малышка, – сказал он, неуклюже отталкивая меня тяжелой рукой. – Ты должна жить ради меня».

Чарли, забирающего меня из школы. Чарли, который сжег наш обед и беспомощно размахивал руками над сковородкой, изо всех сил стараясь не рассыпаться при мне грязными ругательствами. Я заставляла себя вспоминать только хорошее о нем, тяжело дыша и сжимая руки в кулаки.

Но плохие воспоминания всегда просачивались в мои мысли, точно вода сквозь щели: в тот день он пришел домой, с мутными глазами и расширенными зрачками, он шатался, пытаясь расшнуровать свои ботинки. Он упал в холле. Я оказалась гораздо более сильной, чем думала, позволив ему опереться на мое плечо, когда вела его вверх по лестнице в его комнату. «Это чепуха, – сказал он. – Это не… то». Но мы оба знали, что это ложь. Он был одним из последних заболевших, и я ошибочно думала – или заставляла себя думать – что, возможно, мы, Своны, были сделаны из особого «теста», а значит, мы сможем пережить это, мы будем спасены.

Я остановилась у двери, ведущей в его комнату, и слегка приоткрыла ее. Тяжелый воздух внутри все еще хранил воспоминания о запахе Чарли из тех времен, когда он еще был живой, но аромат смерти цеплялся за стены как жирное масляное пятно. Я подползла к кровати, где он умер, где он просочился сквозь мои пальцы, точно песок.

«Не подходи близко, Белла, – сказал он. – Прошу тебя». Но я не стала слушать. Я знала, что когда Чарли не станет, я останусь совсем одна. А я не хотела жить в одиночестве. Я хотела подхватить то, чем заразился он, чтобы уйти вместе с ним. Так много людей уже отошло в мир иной, и среди них было много моих друзей. Господи, как бы мне хотелось, чтобы еще хоть кто-нибудь из моих школьных друзей выжил, я бы радовалась, даже если бы это была сучка Лорен Мэлори. Я готова была отдать что угодно за возможность еще раз услышать, как она говорит что-то неприятное о моей одежде или моем лице прямо сейчас. Почему выбор пал на меня? Почему, по всей видимости, я обладала иммунитетом к этому таинственному вирусу? Чем я заслужила этот ад? Я забралась в кровать к Чарли, несмотря на его тщетные попытки оттолкнуть меня. Я обернула руки вокруг его плеч, качая его, провожая на вечный покой. «Пусть дорога будет легкой для тебя, пусть ветер всегда дует в твою сторону», – я пела ему, когда дух покидал его тело с последним вздохом.

Я легла в кровать, рядом с подушками, которые я укутала старой одеждой Чарли. Если бы я положила голову поверх фланелевой рубашки и глубоко вдохнула, я бы смогла поверить в то, что это был он, даже притом, что подушка была холодной и у нее отсутствовал пульс. Я прижалась щекой к рубашке так крепко, что твердые пластмассовые кнопки оставляли круглые отпечатки на моей щеке, и это успокаивало меня достаточно для того, чтобы я вновь ощутила легкую усталость. Я смутно помнила класс химии и тот день, когда мы узнали об экспериментах Харлоу над детским макак резусом _[1] (в оригинале ‘baby rhesus monkeys’ – прим.переводчика). Опираясь головой на старую рубашку Чарли, я поняла, почему обезьяны выберут махровую маму.

Я зарылась носом в исчезающий аромат Чарли и попыталась забыть о том, что я лежала на том самом месте, где он умер.

Смерть была лишь одной ничтожно малой частью этой кровати. Я попыталась помнить все те ночи, когда он был еще жив, спал здесь, и я слышала, как бурный поток стремительно бегущей по венам крови ворвался в мои уши от звука вакуума, окружающего меня со всех сторон.

Через несколько часов наступит утро нового дня, что бы это теперь ни значило. Все было бессмысленно. Солнце будет по-прежнему бесполезно висеть в небе симпатичной безделушкой, да и только. Солнце, с его нелепым и даже непочтительным оживлением. Во имя чего оно продолжало даровать свой свет? Кто сейчас мог нежиться в его теплых лучах? Кто остался на Земле, нуждающийся в его поддержке? Я почти хотела, чтобы все время было так же темно, как ночью. Так для меня было бы гораздо легче.

Я закрыла глаза и покрепче прижала к себе подушку, молясь о забвении, которое принесет сон.

Воздух снаружи все еще был тяжелый, и я знала, что я была единственным дышащим организмом, единственным существом, чье сердце все еще билось.

Мне бы хотелось думать, что я слышу, как кто-то играет в крикет, но это было всего-навсего мое учащенное дыхание, стремительное движение крови в моих ушах. Это была только я.

Теперь отныне и навсегда буду только я, аминь.
____________________________________________________________________________________
[1] Прочитать об этом известном эксперименте здесь.

Ну вот и первая глава моего второго перевода. Надеюсь, что вам понравилось.
Это только начало истории, поэтому не стоит делать поспешных выводов. В первой главе мы видим только завязку, предисловие. Все самое интересное начнется дальше.
С нетерпением жду ваших комментариев, мнение и вопросов.
Тема рассказа на форуме.