Берлинский вокзал Ostkreuz (нем. Bahnhof Berlin Ostkreuz), буквально «Берлинский Восточный Крест», станция пригородной железной дороги Берлина S-Bahn и самая загруженная пересадочная станция в столице. Расположена в бывшем восточноберлинском районе Фридрихсхайн, ныне входящем в состав района Фридрихсхайн-Кройцберг. Ежедневно восьми линиями поездов Ostkreuz пользуются 235 000 пассажиров.

Für Gnade zu betteln (нем.) – просить пощады, просить о помиловании.


Фабиан просыпается около четырех дня. За окном уже сумерки, в комнате прохладно. Он лежит под одеялом, довольно крепко прижав его к себе – на ткани остаются отпечатки пальцев, когда его отпускает. Он долго лежит. Также тихо. Без движения. Смотрит в потолок, потом – на одну из стен, ту, что с окном. Там видны верхушки деревьев Тиргартена и редкий отблеск фар проезжающих машин. Там идет какая-то жизнь, там куда-то движутся люди. Там что-то есть.
Фабиан чувствует себя сносно – куда лучше, чем утром и куда лучше, чем перед откровениями с Беллой. Ему стыдно за эти разговоры, но стыд уже давно данность, он знает его вкус, он чувствует его хватку, стыд – уже часть него, что уж бояться. Тут ничего не попишешь. Но помимо стыда, помимо тревоги, которая неусыпным маленьким стражем вьется внутри, этим вечером Фабиан чувствует еще кое-что – решимость. Странную, спокойную, такую же тихую, как эти сумерки, такую же надежную, как вековой Тиргартен.
Он не поверит.
Фабиан печально улыбается уголками губ, ткнувшись щекой в подушку. От бессилия.
Не поверит. Не позволит.
Он будет допрашивать и нагнетать, точно как прокуроры потом. Но допрос папы – одно дело, а допрос посторонних людей, причем раз за разом – это уже за гранью. Фаб чувствует в себе силу, быть может, напрасно, что сможет поговорить. В этот раз, последний раз, просто и честно. Папа был здесь вчера, когда он собирал себя по осколкам – он не отказался от него. Может быть, все же не откажется и теперь? Как уговорить его? Как хотя бы попросить задуматься?..
Ничего не поможет. Не поможет же. Он не отступит.
Фабиан прогоняет эти навязчивые мысли, ударив рукой по покрывалу. Садится на постели – неспешно, даже медленно. Потягивается, хотя все тело слишком окаменело, чтобы помогла простая зарядка. Он чувствует себя роботом, а не человеком.
Фабиан меняет пижаму на первую попавшуюся под руки футболку, какие-то домашние брюки. Бредет в ванную, кое-как пригладив волосы и умывшись. Картина печальная, но она его не удивляет. Фабиан уже не надеется снова стать тем, кем был, он никогда им не будет. Он тень себя. Он это принял. Но тень пока существует, а вот если пепел... пепел просто развеет по ветру.
Фабиан смотрит на себя в зеркало, позволив эту вольность – в пару секунд. На чуть впавшие щеки, острые скулы, на эту скорбную линию рта и круги под глазами, на волосы, совсем блеклые, какие-то неестественно прямые, на белую кожу. Сибель называла его красивым когда-то. Белла называла. О да. Красота – проклятье, вот что крылось за той красотой, никогда ее не было. То лицо было дано Фабиану чтобы привлечь... тьму. И вот теперь, во власти этой тьмы, он тот, кто есть нас самом деле. Вот он. Потрясающее зрелище.
Вытирает руки полотенцем. Вздыхает. И выходит в коридор.
Дверь в спальню Гийома закрыта. Света нет. Негромкий голос слышится со стороны кухни. Это zoom-звонок? Фабиан узнает Эммета. Они с Беллой обсуждают что-то о португальской кухне. Чудно. Судя по всему, на кухне закипает чайник.
Фабиан идет дальше. Папа в кабинете. Дверь не закрыта. Горит свет.
- Пап? - легко-легко стучит по дереву.
Папа поднимает глаза – сразу же, как будто быстрее, чем Фабиан дает о себе знать, как будто слышал его (впрочем, неудивительно, он все слышит). Откладывает телефон. На макбуке открыта презентация с множеством графиков.
Фабиан приникает спиной к дверному проему. Будто бы так больше сил да и какая-никакая опора за спиной. Медленно, сам себя заземляя, выдыхает. В нем нет истерики, нет какой-то несусветной боли и нет отчаянья, с которым так часто не может справиться. Есть только тревога. Настойчивая, навязчивая, но на удивление тихая. С тихой тревогой он разберется.
- Сынок, - vati отодвигается от стола, всем корпусом оборачиваясь к Фабиану, - заходи, конечно. Как ты?
Очень хорошо, уголками губ улыбается Фабиан. Очень. Хорошо.
Но заходит. Закрывает дверь. Качает головой, когда папа собирается встать. Сам подходит к его столу.
Кабинет простой, минималистичный, все как voter любит. Здесь большой стол, но без массивности, просто с огромной рабочей поверхностью. Кресло – удобное, кожаное, темное, но не более того. Пустующий шкаф с парой автожурналов и каких-то вещей с мелких коробках, а напротив – большое окно с видом на парк. И два стула, два запасных стула для столовой, если вдруг гостей окажется больше, чем ожидалось. Фабиан становится напротив них – и прямо перед vati. Все, что их разделяет, это этот огромный стол.
- Как ты себя чувствуешь, Тревор? – пробует папа еще раз. Мягче.
- Нормально.
- Тебя знобит? Болит что-нибудь?
- Нет.
Отец смотрит внимательно, но с заботой. От этой заботы у Фабиана всегда саднит в груди. Если бы он был жестче, если бы, как мама, в такие моменты не пытался до последнего говорить ровно... было бы проще. Он бы выпалил на одном дыхании, высказал, прокричал – и, хлопнув дверью, ушел. А папина доброта порой играет с ним злую шутку.
Впрочем, сам с собой рассуждает Фабиан, скоро этой доброты будет гораздо меньше. И мягкого взгляда не будет, и этих аккуратных вопросов. Он скажет – и папа помрачнеет, вероятно, разозлится – все предсказуемо. И вот тогда они начнут беседовать по-настоящему.
Он вздыхает. Смотрит прямо vati в глаза. И говорит:
- Я не пойду в суд.
Ну вот. Вот и оно. Полсекунды. Секунда. Две. Тишина вибрирует в этом кабинете. Светится экран макбука. Едут за окном автомобили. Папа не отпускает его взгляд, как проверяет. Ровнее садится в кресле.
- Пойдешь.
Фабиан вздрагивает. Коротко. От уверенности в его тоне.
- Нет.
- Сынок, это неприятно, я знаю. Но это то, что нужно сделать. Иногда нам просто нужно что-то сделать.
Фабиан сжимает правую ладонь в кулак. Сильно.
- Не в этот раз.
Эдвард собирается встать. Фабиан умоляюще вытягивает ладонь вперед.
- Останься там.
Папа шумно выдыхает но, проследив за его взглядом, не упорствует. Пожимает пальцами подлокотники кресла, но не встает. Между ними стол, между ними – пространство комнаты. И Фабиан выше, ведь он стоит. У него есть иллюзия хоть какого-то контроля ситуации, за который так держится. Пока еще есть. Папа ему уступает.
- Малыш, тебе было нехорошо сегодня. Ты уверен, что хочешь говорить сейчас?
- Да. Я уже сказал вчера, я просто... я хочу, чтобы ты понял. Я не пойду.
- Почему? – он пробует другую тактику. Фабиан жмурится.
- Я объяснял.
- Можешь объяснить мне еще раз, пожалуйста?
Фабиан заставляет себя разжать кулак. Дрожат, саднят пальцы. Папа ловит каждое его движение. Он оставил vati внизу, он добился своего, но теперь сам он, сам он, Фабиан, как на сцене. И отцу видно куда больше, чем он хотел бы показать.
- Тяжелое обвинение. Меня будут расспрашивать о каждой минуте той ночи. Во всех подробностях.
- Есть определенная процедура, они будут идти строго по ней. Они работают с детьми после насилия, они знают, как спрашивать.
- Я не «ребенок после насилия», папа. Мне пятнадцать лет. Они будут спрашивать меня как взрослого, как полноценного участника. Сомневаться. Переспрашивать. Допытывать. Я должен буду... доказать, что я не вру.
Эдвард смотрит на него строго. Уверенно и строго.
- Ты никому ничего не будешь доказывать. Ты не лжешь.
- Там этого не знают, - Фабиан облизывает губы, вдруг ощутив возвращение той беспомощности, от которой бежал в кошмарах, и всеми силами стараясь не сдаться ей хотя бы сейчас, - они вернут меня туда. Я снова... снова буду там.
- Я буду с тобой. Ты не вернешься туда один, сынок.
- Не будешь, - морщится Фабиан, заново силой разжимая руку, дрожат его пальцы, - ты не будешь отвечать за меня. Ты не будешь вспоминать это за меня!
- Ты прав. Но я не оставлю тебя ни на одном этапе. Будет профессиональная команда поддержки: твой психотерапевт, я, привлечем еще стороннего психолога. Ты справишься.
Фабиан осекается. Папа слишком уверенно это говорит. Слишком уверенно даже для всесильного, всезнающего папы.
- Я уже не справляюсь, - тихо выдыхает он.
Тишина густая, как и полутьма, что наполняет кабинет. Ее разгоняют напольные светильники. Где-то далеко шумит сирена «Ambulance». Папа смотрит на него в упор. Тревожно.
Фабиан запрокидывает голову.
- Пожалуйста, послушай меня.
- Я слушаю, Тревор.
- Позволь мне решить.
- Я вижу, что тебе страшно – и это нормально, испытывать страх. Фабиан, мы пройдем через все вместе. Истинная сила не в том, чтобы отвернуться, когда страшно, а в том, чтобы пройти это, идти вперед, если нужно. Вопреки этому страху.
- Кому нужно?.. – сглатывает Фабиан. У него сильнее дрожат руки и он прячет их за спину, крепко сжав ладонь в ладони. До хруста.
- Тебе. Всем нам.
- Тебе, - в глазах отца вспыхивает темный огонек и Фабиан видит, что попал, сглатывает снова, чтобы договорить, - это нужно тебе, папа. Ты хочешь ее наказать.
- Она заслуживает наказания.
- А я?..
Фабиан изо всех сил старается сохранить лицо. Улетучивается, просто утекает сквозь его сжатые пальцы это навязчивое спокойствие, невесомость, с которой пришел сюда говорить.
Папа смотрит на него с болью. С состраданием. Но в его тоне, убежденности это, к сожалению, ничего не меняет.
- Это будет хорошо организованная, подготовленная процедура.
- Это ад.
- Фабиан.
- Я уже был там.
Папа качает головой.
- Это другое.
- Это то же самое!
Его первый срыв. Голос срывается вверх — резко. Фабиан замолкает, пугаясь сам себя. Саднит горло. Он старательно, довольно глубоко дышит. Только бы не начать задыхаться.
- Ты хочешь вернуть меня туда, где я уже умер один раз! Я там уже умер, vati...
Эдвард встает. Отодвигает чертов стул, обходит стол и становится рядом с ним. Фабиан складывает ладони на груди, отступает назад. Папа ласково касается его плеча. Аккуратно.
- Ты жив, малыш. Ты со мной. И все это больше никогда не повторится.
Фабиан чувствует, как медленно, но верно разгорается знакомая боль в висках. Он уже и не помнит, как жить без нее. Нежность папы сейчас губительна. Она его расчленяет.
- Ты хочешь наказать ее любой ценой. Ты думаешь, если Кэтрин сядет, мне станет легче?
- Станет, Фаби.
В глазах его, таких глубоких его глазах, ни тени сомнения.
- Нет. Ты просто пытаешься успокоить свое чувство вины. Ты считаешь, ты виноват, что она была со мной.
- Я виноват, - также спокойно, так же уверенно, как и все прежде, признает папа. Ни одна мышца на его лице не вздрагивает, ничуть не меняется его выражение. Только ладонь на плече Фаба становится тяжелее.
- Это не расплата. Ты просто меняешь меня на... на эфемерную справедливость.
- Мы склонны катастрофизировать, когда нам плохо, сынок. Ты приболел, Розали тебя застала врасплох, все навалилось одновременно. Мы будем разбираться со всем потихоньку.
Фабиан выбирается из-под его руки, ведет плечом влево, сбрасывая ее. Чувствует на глазах слезы. Чертовы бесконечные, предательские слезы. Одно радует – их мало. Они жгутся, очень болезненные, но их мало. Наверное, слез в нем просто больше нет.
- Скажи, что должно произойти, чтобы ты остановился?
- Я не остановлюсь, Тревви. Я не спущу ей тебя. Все что угодно, но только не тебя.
Он не пытается коснуться его снова, уважает выбор – хотя бы этот. Но не отходит и на шаг. Фабиан часто моргает.
- Как мне доказать, что я не могу больше?
- Любимый, это – последний рывок. Ты справишься.
- Да черта с два!
Фабиан не может больше играть эту сцену с прежней сдержанностью. Его просто разрывает на части. Папа всегда слышал его, всегда находил время, всегда верил... а сейчас, когда ему так нужно, когда просто загибается в собственном кошмаре, vati решил, что он знает все лучше всех. И справится за всех. И всем раздаст указания, как справляться. Что все выдержат. Фабиан выдержит. Потому что Фабиан всегда выдерживал.
Он отступает к стене. Слишком резко – натыкается на стулья. Больно ударяется о них коленом. Папа поднимает руку, стремясь его удержать, но Фабиан уворачивается. С трудом, а удерживается на ногах. Эти жалкие слезы теперь текут по лицу. Пульсирует ушибленная нога. И совсем не по-детски дрожат руки.
- Тревви.
Фабиан зажмуривается. Изо всех сил качает головой.
- Мне начать резать себя? Приложиться к плите? Сдирать с себя кожу? Когда ты поверишь, что это серьезно? Что я больше не могу?..
- Сынок.
Папа смотрит на него напугано, уже не просто встревоженно. Сквозь дикий его самоконтроль пробивается этот страх. И Фабиан сжимает зубы, пытаясь удержать себя в пространстве. Его трясет.
«Боже, зачем я это сказал. Это сейчас все перечеркнет. Он теперь меня боится. Он теперь точно не воспримет меня всерьез».
Но уже поздно, поздно... слова льются сами, они глубокие, они настоящие. Они все в нем.
- Мне надо умереть, чтобы ты увидел? Что я не могу... что я не справляюсь... я уже не справляюсь... папа, я уже так давно не справляюсь...
- Любимый, иди ко мне.
- Это никогда не закончится, - судорожно вздыхая, бормочет Фабиан, - потому что ты никогда не дашь мне отступить. Моя жизнь будет чередой этих судов и слушаний. Следственных экспериментов. Воспоминаний. Ты заставишь меня туда пойти.
- Тревор.
Он отбивается от него, не желая слушать этих утешений. Через силу, перебарывая себя, делает глубокий вдох. Такой глубокий, что больно. Не может сейчас начать задыхаться.
- Я просто хочу, чтобы это закончилось, - почти шепотом. - Понимаешь? Просто… закончилось.
Папа делает шаг к нему навстречу. Маленький.
В глубине Фабиана взметывается эфемерная надежда: может?..
- Именно поэтому...
- Нет!
Нет. Правда нет. Фабиан отступает. Ему уже некуда, но он все равно отступает. Прижимается спиной к стене. Дышит чаще.
- Нет, ты не понимаешь, vati. Это не закончится! Это будет снова! Снова и снова!
Он наклоняет голову, сжимает виски, что уже просто выгрызают душу. Пульсируют. Тянут. Фабиан плачет. Ему слишком больно.
- Я буду там. И снова. И снова. И снова… - его голос становится глухим. – Без конца.
Папа больше не идет к нему. Видит, что Фабиану некуда отступать. Видит, что он пытается сказать что-то... он слушает. В кои-то веки папа его правда слушает. В груди гулко стучит сердце, спотыкается.
- Я боюсь, - сдается Фабиан, изнутри кусая щеку, но заставляя себя говорить, - правда боюсь.
Смотрит на отца. Судорожно ведет плечами, будто так станет легче.
- Я боюсь, что сойду с ума, папа.
Эдвард приседает перед ним на уровень его глаз. Сам становится ниже, сам стремится быть ближе. Но не сокращает между ними дистанцию, уважает ее. Сквозь нарочитое спокойствие в чертах его пробивается страдание. Фабиан просит пощады. Für Gnade zu betteln. А отец, похоже, не готов его пощадить.
- Я не дам тебе сойти с ума.
- А иск против тебя? Пап, там же еще иск против тебя!..
- Его нет.
- Как это – нет?
- Маккензи не подтвердила историю. Иска не будет.
Фабиан поднимает голову, впервые за долгое время так ясно, так близко встретившись с отцом глазами. Это не ложь. Он не утешает его, он... говорит правду. Фабиан сильнее прикусывает губу и тонкий ручеек крови, очень маленький, щекочет уголок рта. Он поспешно сжимает зубы.
- Слава богу.
- Фаби, - отец хочет коснуться его, но сдерживается, боится, что Фаб снова закроется, не отпускает его взгляд, - все наладится. Это просто точка на самом дне. Все кажется непреодолимым со дна.
- Маккензи отказалась участвовать в этом, - выдыхает он, - и дела... не было. Дело развалилось.
Эдвард понимает, куда он клонит.
- Там есть еще нюансы в работе Габриэля, но в целом – да.
- Если я не буду говорить, то тоже ничего не будет.
- С большой вероятностью.
- И ты не простишь мне, если я все остановлю.
Он смотрит на папу несмело, потерянно. Эдвард медленно качает головой, легко-легко, а коснувшись его волос. Гладит у затылка. Руки у него напряжены, все мускулы очерчены. Но он старается сдержаться себя.
- Сынок, это не про меня. Я хочу защитить тебя. Я хочу, чтобы ты мог идти дальше.
- Я хочу идти дальше... я уже хочу идти дальше, vati. Пожалуйста, пожалуйста, не заставляй меня возвращаться туда... только не туда.
Он жалок, хоть это уже и не новость. И просит жалко. И, вопреки опасениям, их разговор не оказывается противостоянием, папа не злится (по крайней мере, очевидно). И Фабиан, сжав губы, сам тянется ему навстречу.
Эдвард крепко, очень крепко, но бережно обнимает его, когда вдвоем садятся на пол перед этой стеной. Фабиан льнет к его плечу, папа его гладит, рука у него большая, теплая. Фаб зажимается, тихо-тихо, но судорожно всхлипывая. Эмоций в нем больше, чем здравого смысла. Все чаще. Он так никогда не отвоюет свое право принять это решение. Папа будет считать, он нестабилен, он передумает. Фабиан презирает себя и одновременно пытается как-то собрать, чтобы привести все к общему знаменателю. Неопределенность невыносима. Он ненавидит неопределенность.
- Тревви, сейчас – единственный шанс расставить все по местам. Ты ведь это понимаешь?
Папин голос звучит спокойно, но горько. Он гладит его, помогая сосредоточиться на своих словах. Сбивается его дыхание.
- Имеешь ввиду, она уйдет?
- Да. И избежит всех последствий.
- Но мне плевать на последствия для нее. Я только хочу оставить это в прошлом.
- Ты можешь пожалеть потом, Фабиан. Ты скорее всего пожалеешь.
- Нет, - он сглатывает, опустив голову папе на плечо и тот бережно, очень нежно перебирает его волосы – потихоньку, но боль в висках у Фабиана отступает, - так у меня хотя бы есть шанс... выжить. Может из меня еще и получится что-то.
- Сынок, ты не сломан. Тебе тяжело, больно, непросто, но ты не сломан. Поверь мне. И если ты чувствуешь в себе хоть немного сил, как бы неприятно это не казалось или страшно, чтобы участвовать в этом суде – я поддержу тебя всем, чем смогу. Я всегда буду рядом.
Как это странно – вот так сидеть на полу. Рядом с vati. Слушать его. И чувствовать этот ламинат под пальцами, видеть снизу эти шкафы, стол, стулья... эмблему макбука. Папа работал, когда он пришел, но и слова не сказал, оставил все. Сколько времени прошло? Не слышно никого в квартире. Как будто это их маленький клочок земли. Клочок откровений.
- Я не хочу участвовать в суде, - ровно, как может ровно повторяет Фабиан. Зажимается, когда папа недовольно выдыхает – в чем-то обреченно, в чем-то горько. Но не отпускает его. Все также держит, все также гладит. Только выглядит задумчивым. И тоже поджимает губы.
- Дай себе немного времени подумать, - наконец предлагает он, - я не буду поднимать эту тему, если ты сам не захочешь. Но позволь себе самому обдумать все решения.
- И если я решу... что нет? Ты заставишь меня?
- Я не могу заставить тебя, Тревор, - он целует его висок, полоснув горячим дыханием, - я лишь хочу, чтобы тебе было лучше. Чтобы все было справедливо.
- Не надо этой справедливости. Это не наказание Кэтрин, папа, это мое... я не вздрогну, увидев ее на улице. Мне плевать на нее. Но только не возвращаться в ту ночь.
Его передергивает. Эдвард мягко растирает его плечи. Неужели верит? Фабиан опасается даже краем души предположить такой невероятный вариант. Неужели папа отступится? Не будет боя, не будет битвы, не будет этого бесконечного «я объясню, почему так лучше». Неужели у него есть шанс?..
- Подумай еще немного, хорошо? Хотя бы сутки.
Фабиан не говорит ему сразу, что думать не о чем. Тихонько кивает. Папа снова целует его висок, легко притянув поближе.
Они сидят в этой тишине какое-то время. Фабиан слушает папино дыхание, чувствует его руку на своем плече, на спине. Тепло его, жар этот даже, ведь папа всегда горячий. И как медленно, но верно, но он позволяет себе... услышать его. Даже не верится. В таком основополагающем вопросе, где отец, казалось, последний, кто отступится. Он ненавидит Кэтрин. Не только за Фаба, за себя тоже, за Роз?.. Легко ненавидеть того, кто манипулирует другими или оказался жертвой этих манипуляций – по глупости, по доверчивости или по иным причинам. Куда сложнее ненавидеть себя. Порой люди не признают это, проецируя на близких. Фабиан преуспел в этом деле, ему есть, чем поделиться. И все же...
- Пап?
- М-м? – он как будто выдергивает его из мыслей. Вероятно, у папы много мыслей будет в ближайшие дни. Но сам тот факт, что хотя бы ему ничего не угрожает от Кэтт уже делает Фабиана по-настоящему счастливым.
- Не злись на Роз.
Он хмыкает, потрепав его волосы.
- Что?
Фабиан оборачивается к нему, взглянув снизу-вверх. В чертах папы задумчивая, терпкая печаль. Но немного раздражения даже сквозь нее пробивается. При упоминании Розали.
- Не злись на тетю Роз, что она пришла. По итогу, она помогла мне.
- Никто не имеет права облегчать свое чувство вины за счет других, - прижав его крепче, не соглашается папа.
- Да. Но она показала мне, что я на самом деле... не смог бы. Она показала мне тогда, когда я еще могу отказаться.
Эдвард считает иначе, они оба знают об этом. Но Фаб, вдруг задумавшись об этом в эту конкретную секунду, ясно видит: так и есть. Не приди Розали с откровением, не было бы всего, что последовало дальше. Ему дали увидеть – Розали дала – как на самом деле будут развиваться события, если пойдет в этот суд. Он бы потерял себя там. Он бы умер. А папу?.. Если бы начал, дал бы себе право подвести его, выйти раньше времени?.. Все бросить?.. Он бы медленно, медленно там умирал. Сходил с ума. И получил бы приговор вместе с Кэтрин. Получил бы место в психиатрической клинике.
- Никто и никогда больше не станет так к тебе вламываться. Мне очень жаль, что я пропустил ее, Фабиан.
- Ты не страж моей двери, - слабо, но усмехается Фабиан, пожав папину руку. – И ты всегда здесь, когда мне... невыносимо. Это важнее всего.
Ненадолго между ними повисает пауза. Эдвард отводит прядку с лица Фабиана.
- Тебе невыносимо сейчас?
- Мне сложно, - не отрицает он, облизнув губы, - но мне... лучше. Спасибо тебе.
Он молчит, но недолго.
- Сын, я хочу, чтобы ты знал – при малейшей мысли, даже мимолетной, что-то сделать с собой – я хочу, чтобы ты пришел ко мне. Ничего не надо объяснять, не надо ждать лучшего времени. Я здесь.
Он напугал его. Фабиан не хотел его пугать. Он и сам боится до ужаса, когда такие навязчивые идеи редко, а всплывают. Будто можно облегчить моральную боль физической. Будто адреналин, контроль, страдания выжгут тот огонек боли, что не погасить. Особенно в кошмарах. Особенно ночью. Но это не так, как папа думает. Это не так безнадежно.
- Я контролирую себя. Я боюсь, что однажды не смогу, но пока я контролирую себя, vati.
Отец обнимает его крепче, теснее прижав к себе. Горячо целует его волосы.
- Даже если суда... не будет, - говорит, преодолев паузу, - тебе нужен хороший психотерапевт. Другой. Не онлайн. Я хочу, чтобы вы виделись с ним в Берлине. Один на один.
Фаб пожимает его руку.
- Я тоже об этом думал.
- Отлично. У меня есть пару кандидатур, я покажу тебе завтра, м-м? И в среду или четверг можете начать.
- Ты подготовился.
- Фаби, - он тяжело вздыхает, на миг очень сильно приникнув губами к его лбу, - я помогу тебе, я обещаю. Мы это переживем.
- Я поэтому, пап... я поэтому и пришел.
Он с состраданием улыбается уголками губ, укачивая его в своих руках – точно ребенка. Жмурится, и Фабиан чувствует, когда целует его снова. Сам перехватывает папину руку. Сам его обнимает.
- Я не сдаюсь, я... я выбираюсь.
- Я вижу, любимый. Ты большой молодец.
- И это не от страха, я просто... я знаю, что не смогу. Что лучше мне сосредоточиться на... будущем.
- Хорошо, малыш. Хорошо.
Негромкие шаги за дверью – в коридоре слышна какая-то жизнь. Белла аккуратно приоткрывает дверь в кабинет, удивленно взглянув на пустующий стол папы. А потом находит их на полу.
Замирает в дверях. Она слишком хорошо знает Эдварда, чтобы не увидеть: он уже не спорит с Фабианом. И слишком хорошо знает его, самого Фабиана, чтобы понять — он держится из последних сил. Им удалось соблюсти баланс. Они выжили.
- Мальчики?..
- Все хорошо, Schatz, - папа улыбается ей, посмотрев вдруг так нежно, что у Фабиана щемит сердце. Белла – залог благополучия vati, просто-таки яркий флаг, что поднимает его со дна даже в самые непогожие дни. Для vati Белла – как для него Сибель. Только он лучше, он куда лучше о ней заботится. И он всегда так светлеет, когда она рядом, просто за секунду кажется счастливее. Как же повезло им найти друг друга. Фабиан наблюдает за их кратким, маленьким взаимодействием за эту секунду, и у него теплеет внутри. С ними все будет в порядке. Они есть друг у друга.
Белла хочет сказать что-то еще, но в последний момент останавливается. Приникает плечом к двери.
- У нас в зале чудесный диван. А вы на полу сидите.
- Для разнообразия, - вздыхает Фабиан. Белла смотрит на него с нежностью.
А потом оборачивается к Эдварду. И он медленно, едва заметно ей кивает. Белла легко улыбается.
- Я съезжу за Гийомкой, у него через час кончается театральный клуб.
Фабиан оглядывается на vati.
- А можно мы съездим?
Папа ерошит его волосы.
- Само собой.

Вечер выдается более спокойным, чем утро. И куда более спокойным, чем вчерашний день. Гийом рад, что за ним приезжает папа, еще и с Фабианом. Он отказался пропускать театральный клуб даже с учетом пропуска школы, и взахлеб рассказывает про их планируемую к маю постановку о древнегерманской мифологии. У Гийома одна из ведущих ролей, он активно готовится. Слушая его повествование, ощущая рядом довольно спокойного, расслабленного vati, в их машине, в их Берлине, в их вечере Фабиан и сам становится спокойнее. В такие моменты он всегда видит, ради чего стоит продолжать жить.
На ужин Белла готовит говядину с овощами и свежий салат. Фабиан не чувствует особого аппетита, но съедает свою порцию – Белла вкусно готовит. И так мило радуется, если ему нравится. Всем им. Она не расспрашивает его ни о чем, остается рядом, но ненавязчиво, бережно. Она видит, что им с папой, кажется, удалось прийти к какому-то соглашению. Но не спешит узнавать, к какому.
Фаб раньше ложится сегодня, не выдерживает даже половину обещанного Гийому мультика. Забирается под одеяло, ощущая усталость, но долго вертится на подушке, сминая и подбивая ее, но никак не в силах устроиться поудобнее. То открывает окно, то закрывает. Набрасывает одеяло и прячется под ним, но быстро становится жарко – и он, уже совсем уставший, откидывает его к изножью. Видимо, лимит сна превышен и даже уставшее тело отказывается ему сдаваться. А может, слишком много было разговоров сегодня. Эмоций. Воспоминаний?.. Фабиан подспудно боится, что ему снова будет сниться Кэтрин. Или скалы. Или то утро, когда проснувшись у нее под боком он понял, что пути назад нет.
Фабиан мысленно уже готов к бессонной ночи. Надеется только не утонуть в мыслях, планирует считать овец. Или смотреть на фото Сибель. Или почитать физику на завтра?.. Там такая тема, что должно клонить в сон.
Ближе к часу ночи, когда он уже окончательно теряет надежду, дверь негромко приоткрывается. Фабиан даже не верит. Папа заходит в его комнату.
- Vati?
- Не спишь?
Фаб качает головой, устало откинув ее на подушку. Садится на простынях постели.
- Почему-то не могу.
Папа аккуратно присаживается рядом. На нем темно-синяя футболка, волосы чуть растрепаны, в глазах и на лице усталость, но не критическая. Скорее, как и у Фаба, навязчивая. Он тоже все это время не спал.
- Тревожно?
- Да.
- Мне тоже, - он гладит его руку, мягко растирая ее, потянувшись вперед. Фабиан вздыхает.
- Можно я спрошу?
Папа даже не думает.
- Конечно.
- Ты злишься на меня?
Отец медленно качает головой. Голос его звучит твердо.
- Нет. За что мне злиться?
- Что я не буду... бороться.
- Если ты говоришь, что эта борьба ломает тебя, то такой борьбы не нужно.
Фабиан сглатывает. Задумчиво касается папиной ладони – ровно по узору вен, ближе к костяшкам.
- Я совсем запутался, пап...
Он кивает.
- Я неправильно с тобой говорил прежде, Фаби, - в тишине ночи голос его кажется особенно проникновенным. – Я действительно тебя не слышал.
- Тебе нравится самому... принимать решения.
- Чаще всего это моя обязанность, - не отрицает Эдвард, мягко взглянув на него, - но с тобой это сыграло злую шутку. Я слушал только то, что хотел услышать.
- Я часто тоже так делаю.
- Все дело в том, что я боюсь, малыш, - признается vati, не утаив ни взгляда, ни эмоции, что слышится в этой фразе, - я не защитил тебя тогда и сейчас рискую повторить это. Я злюсь на себя, а не на тебя. Мне кажется, если я не остановлю ее, пойду на поводу, это останется с тобой навсегда.
- Ты дал мне шанс, - тихо напоминает Фабиан, вздрогнув от внезапного ощущения, что сейчас все вернется на круги своя. Что сейчас папа снова скажет ему, что передумал, что нужно будет давать эти показания, что это правильно, честно и так далее. И так далее...
- Я не отниму у тебя право решать, Тревор. Я думал, что поступаю правильно, настаивая, а просто делал тебе больнее.
Фабиан выдыхает.
- Спасибо, что пощадил меня. Что остановился. Я не потому что мне лень или я такой трус, я просто... я боюсь рухнуть окончательно. Мне страшно, что я на грани, мне страшно, что... пути обратно не будет. Ты же видишь, да?
Это почти покаяние. Эдвард садится ближе. Привлекает его к себе у этого изголовья. Зарывается пальцами в волосы. Ему явно не нравится слово «пощадил». Но это правда. Это именно то, что он сделал.
- Да, сынок. И мы будем уходить от этого края вместе.
- Ты дал мне время, ты считаешь. Но я уже решил. Пожалуйста, поверь мне, что я уже давно решил.
Эдвард приникает щекой к его макушке. Фабиан жмурится. Находит его руку на покрывале. Пожимает крепко.
- Пожалуйста, скажи, что не передумаешь. Что правда дашь мне не идти.
- Я хочу, чтобы она ответила, Тревор, я не скрываю. Но не ценой тебя. Я не передумаю.
Фабиан утыкается в его плечо, очень устало опустив голову. Весь день наваливается на плечи, все, что сегодня было, и плохое, и хорошее. Весь мир на его плечах. Ломит шею, тянут мышцы. Но сна нет. А папа теплый. Как в детстве – теплый, близкий. Тревор ненавидит в себе эту слабость, но ничего не может поделать. Когда vati здесь, ему банально легче дышать.
- Мне показалось вдруг, что правда тебе важнее. Важнее... меня.
- Ничто не может быть важнее тебя. Ты всегда будешь для меня на первом месте. Ты и Парки.
- Я пытался. Просто представить... я пытался, я думал, что смогу.
Он бормочет и сбивается в этих причитаниях. Саднит горло. Эдвард подтягивает сброшенное одеяло из изножья, гладит его пальцы.
- Ты уже сделал больше, чем должен был, любимый. Ты справился, ты выжил. Дальше будет легче.
- Вокруг меня как бесконечная ночь. Иногда есть звезды, а иногда такая тьма...
- Тревви мой, - он целует его лоб, как совсем ребенку, гладит волосы, - просто ночи у нас пока длиннее дней.
- Там весна началась.
- Вот видишь, - папа улыбается, отпуская тяжелые разговоры и убаюкивая его, медленно поглаживая у спины, - нам еще встречать весну.
- Белла мне тоже говорила, что впереди еще так... много. Она тоже в меня верит, папа.
- Конечно, Тревор. Впереди еще очень много.
- Я очень боялся, что ты меня не послушаешь, - признается он, спрятав лицо у его шеи, - я молил Беллу встать на мою сторону, чтобы ты хотя бы прислушался. Ты всегда к ней прислушиваешься.
- Я с тобой, Тревор, и на твоей стороне. Я буду учиться слушать лучше. Белла молодец.
- Она так часто добра ко мне без повода... и ты тоже. Пап, ты был добрым, но с ней ты стал куда, куда добрее... и даже ко мне.
- Я люблю тебя, Фабиан. Больше всего на свете.
Эдвард выправляет одеяло, устроив его удобнее. Подает Фабиану подушку. Предлагает устроиться на постели, не сидеть в такой позе.
Он нерешительно обвивает его руку, придержав у локтя. Вздыхает. Папа в темноте смотрит на него очень нежно.
- Полежишь со мной?
Улыбается.
- Ну конечно. Давай-ка.
Укладывается рядом. Обнимает Тревора со спины, притянув к себе, как он всегда хочет, но не решается попросить. Позабытым на кровати валяется медвежонок Брецель. Фаб кладет его на подушку перед собой.
- Не только Гийомка спит с игрушками.
- В игрушках нет ничего плохого, - папа целует его затылок, надежно укрыв одеялом, - засыпай.
- Мне кажется, я деградирую. Я просто... разваливаюсь.
- Я тут, Фаби, - очень серьезно, хоть и негромко обещает vati, всем своим видом, всем своим теплом и позой доказав, что говорит правду. С ним Тревору очень спокойно. - Ночь кончается рассветом. Всегда. Любая. Я тебе обещаю.
- Ты пришел – а я же не звал тебя.
- Считай, я тебя чувствую, мой Mausebär.
Фабиан тихо, сдавленно хихикает. Ему разом становится чуть легче.
- Mausebär?
- Ага, - папа бережно гладит его пальцы, когда Фаб на ощупь находить его руку.
- Как хорошо, что мы переехали в Берлин. Что ты забрал нас.
Папин баритон звучит серьезнее в темноте.
- Я тоже так думаю. Не знаю, как я жил без вас эти годы, Тревви. Не хочу даже думать.
Впереди, за окнами, шумят деревья. Фабиан сглатывает. Уже весна.
- Так мало времени осталось...
Эдвард касается носом его волос, целует у затылка.
- Ты можешь жить со мной хоть до пятидесяти.
Фаб усмехается. Не больно. Тепло. Впервые за эту ночь ему по-настоящему тепло. Может и правду все равно... может и правду он еще может побыть маленьким? Отцу вроде бы не противно.
- Это даже круче, чем спать с игрушками в пятнадцать.
- А то, - хмыкает Эдвард, прижав его ближе, - засыпай, мой мальчик. Все хорошо.
- Gute Nacht, vati.
- Gute Nacht, малыш.
Деревья шумят все тише. Тише. И, встроившись в мерное дыхание папы, замолкают. Нечетким становится силуэт медвежонка Брецеля на фоне окна. Мягче, бледнее, как растворяется.
Фабиан пригревается. Фабиан наконец засыпает.