– Что-то не так, Эдвард? Я что-то делаю неправильно? – отскакивая от обтянутой кожей приборной панели подаренного отцом «бьюика», ее голос разливался волнующими волнами по салону и попадал в уши, хотя, даже не в уши – глубже. В ушах чувствовалась лишь тревожная пульсация прилившей крови: множество молоточков и стук, монотонный, размеренный.

– Нет, нет… ты… все было прекрасно, этот вечер… но я не думаю… – слова он произносил ровно и уверенно, охватившее его волнение выдавали только становившиеся с каждой фразой все более заметными паузы. Девушку, которая была в машине с Эдвардом, Джессику, происходящее явно смущало ничуть не меньше, чем его: она не знала причин столь странного поведения своего спутника. Он это понимал, но абсолютно ничего не мог исправить. Говорить Джессике, что ни разу ни с кем не целовался, не целовался по-настоящему, в губы, было бы глупо. Во-первых, ему уже восемнадцать. Во-вторых...

– Брось, я знаю, что разочаровываю тебя, – прошептала Джессика, беспокойно ерзая на своем сидении. – Вообще, все это происходит абсолютно спонтанно. Мы плохо знакомы, я понимаю, но ты должен поверить… я не из тех девушек, что целуются на первом же свидании, тем более… Эдвард, почему ты улыбаешься? – спросила девушка встревоженно.

А он действительно улыбался. Улыбка его была легкой и естественной, касалась ставших почти расслабленными губ, разрумянившихся щек, загоревшихся озорными огоньками зеленых глаз – всего без исключения лица.

– Я не улыбаюсь, прости, – произнес он глухо. Улыбка пропала так же быстро, как и появилась.

– Эдвард, а с кем это МакКарти? Кто это так нагло виснет у него на руке? – поинтересовалась Джессика, тыча пальцем в стекло. В полумраке густо заставленной машинами парковки Эдвард сразу же узнал Изабеллу. Она опиралась о капот выпрошенного Эмметом у матери на выходные «шевроле». Ее стройные ноги бесстыдно выглядывали из-под невероятно короткой юбки, откинутые набок волосы открывали голые плечи и спину, ровную, белую, наверняка гладкую и приятную на ощупь. Провести кончиками пальцев по ее светлой бархатистой коже – вот, чего ему вдруг захотелось. Потрогать, прикоснуться… Большая загорелая рука Эммета робко легла на ее идеально округлое плечо, спустилась вниз, от локтя прошлась к запястью. Упав лбом и носом, и губами на руль, Эдвард нехотя заставил «бьюик» засигналить. Все еще сидевшая рядом Джессика от неожиданности вздрогнула, МакКарти подобно испуганному кролику отскочил от Изабеллы и больно ударился бедром о дверку чьего-то «форда». Тот тревожно запищал. Доносившаяся из украшенного специально для этого вечера школьного спортивного зала музыка лишь отчасти заглушала разрывавший темноту резкий и неприятный звук.

– Дурак! – процедил Эдвард сквозь зубы.

И это не МакКарти дурак, а он сам, и весь этот вечер есть не что иное, как полнейшая дурость. Зачем он несколько дней добивался от Изабеллы согласия? Затем, чтобы в последний момент струсить и потащиться на танцы с Джессикой, попавшей под горячую руку? Они танцевали: крутились под музыку у всех на виду, потом пили что-то, естественно, безалкогольное. Джесс была в длинном розовом платье, открывавшем упругую грудь и крепкие руки. В ушах у нее блестели разноцветными камнями диковинные серьги, в высоко поднятых волосах красовалась большая металлическая заколка в форме сердца. Все это смотрелось непередаваемо гармонично. Он должен был чувствовать себя счастливчиком: такая девушка и с ним. С ним? Он не верил. С чего вдруг? И… и что с ней делать дальше? Он же не знает… Нет, видел, конечно, в фильмах, читал в книгах. Но разве это поможет сейчас, когда она, живая, настоящая, так близко, когда ее горячее дыхание опаляет кожу, когда ее широко распахнутые глаза горят в ожидании.

– Что, чувак, обложался? – наверняка, спросит в понедельник МакКарти за ленчем. – Сучка Стенли тебе не дала?

Эммет никогда не следил за тем, что говорит. Образно и красочно обозвать кого-то для него в порядке вещей. Все знают и не обижаются. Эдвард понял это в первый же день, изучая поведение и реакцию окружающих, пытаясь вписаться в новый для него круг людей, занять здесь какую-либо нишу, получить статус. Поначалу Эдварда забавлял дрянной язык МакКарти, но это длилось недолго, слишком быстро стало раздражать, а вкупе с ненавязчивой бесцеремонностью и устойчивой привычкой совать свой нос в чужие дела и вовсе бесило.

Желание столкнуть Эммета с Изабеллой пришло Эдварду в голову, как и все прочие желания, в последнее время безжалостно его одолевавшие, совершенно спонтанно. Мелкая месть слишком навязчивому другу, чересчур активно предлагавшему свою бесценную дружбу. Необоснованная злость на Изабеллу. Чего, собственно, Эдвард добивался, приглашая на школьные танцы не кого-то, а мисс Свон, чем руководствовался? Он не знал. Это было всего лишь мимолетным движением сердца. К черту сердце! В тот момент за Эдварда говорил другой орган, тот, что пониже. Невыносимо хотелось трогать Изабеллу, прикасаться к ней во всех местах, получить от нее то же, что, наверняка, каждодневно получает отец. Это было бы расплатой, но расплатой для кого? Мысли о ее бледной фарфоровой коже с каждой минутой становились все более навязчивыми, перекрывали мысли о волосах, ниспадавших с правого плеча, об открытых почти полностью ногах. Естественно, он бы испытывал и с ней неловкость, замирал бы точно так же, как и с Джессикой, неудачно подбирал бы слова. Но… но это было бы совершенно по-другому. Он знал и хотел. Хотел мести и расплаты, а получил бесстыдно флиртующую Изабеллу и казавшегося довольным сложившимися обстоятельствами МакКарти. И откуда они только взялись? К чему это появление в самом конце вечера, когда Эдвард уже и думать перестал о своей «шутке», расслабился, забылся… Ложь и самообман! Изабелла Свон уже больше недели не выходит у него из головы. Ее образ так прочно там засел, что любая, даже самая незначительная мелочь, о ней напоминает, вновь и вновь заставляет думать, представлять, вспоминать. Вспоминать красный кружевной пояс и ноги в вызывающе вульгарных чулках.

– Эммет, я думал, ты будешь сегодня с Розали? – заглушая словами безумный стук сердца, почти спокойно, почти без интонации, начал разговор Эдвард. Его скользнувшая к дверке «бьюика» рука слегка дрожала. Белая рубаха помялась и с левой стороны из-за резких и неловких движений чуть выбилась из аккуратно отглаженных брюк, пиджак остался в машине.

Натянув на лицо бесстыдную улыбку, Изабелла согнула ногу в колене и уперлась острым каблуком лакированной туфли в переднее колесо «шевроле», коснулась ладонью складок своей пышной юбки.

– Эдвард, ты знаешь, что бывает, когда шутки не совсем удаются? А? Что я тебе сделал? – отступая от визгливого «форда», возмутился МакКарти.

«Ты трогал ее», – захотелось ответить Эдварду, но это вовсе не было правильным ответом, и это не было ответом на заданный Эмметом вопрос. Просто мысль, навязчивая, невыносимая.

– Я не знаю, о чем ты, – пробормотал Эдвард. – Не было никакой шутки. Или ты поверил ей?

Упираясь обеими руками в бока, Эммет озадаченно переводил взгляд с Каллена на Изабеллу и обратно. Он что-то хотел увидеть, что-то узнать. Что, черт возьми, происходит между этими двоими? Кто из них врет? Оба?

– Эдвард, о чем вы спорите? Эдвард, здесь холодно, – мягко произнесла высунувшаяся из машины Джессика. Эдварду стало неловко. Что за скандал он здесь собирается развести, зачем?

– Эдвард, ты сказал этой красотке, что у тебя уже есть девушка на сегодняшний вечер? Только твоя девушка… Да? Ты же сказал? – тихий голос Изабеллы звучал в тишине ночи громовым раскатом, глаза ее подобно неожиданной вспышке молнии озаряли собой плотно заставленное машинами пространство в радиусе нескольких метров от Эдварда. Озаряли не для всех, лишь для него. Зачем она делает это? Зачем так смотрит? Неужели не понимает, что его сводит с ума и звук ее голоса, и усталый взгляд темных глаз?

Удар не был болезненным, скорее отрезвляющим, выводящим из раздумий. Эммет редко пускал в дело кулаки, почти никогда, добрая душа, человек неконфликтный, исключительно дружелюбный. Он и представления никакого не имел, отчего вдруг так захотелось вмазать изображавшему смущение и недоумение Каллену, а то, что не рассчитал силу… С кем не бывает? Трудно что-то прикинуть и рассчитать, когда у тебя лапищи как у медведя, а кулак тяжелее свинца.

– Каллен, черт, прости… я не хотел, – бормотал напуганный Эммет в попытке ухватить друга за плечо. Его слова заглушал истерический крик убегавшей в сторону школы Джессики. Эдвард растерянно следил за тем, как блестят серебристые задники ее туфель, как подол платья касается резво мелькавших перед глазами ног, как выбившиеся из прически пряди ударяются о шею и плечи. – Эдвард, ты как, Эдвард? – все не унимался нервно потиравший ладони МакКарти.

– Оставь меня! Оставь! – прорычал Эдвард. Покачнувшись, он сделал неуверенный шаг назад и прислонился к капоту своей машины, наклонил голову, провел по горевшему лицу рукой. В белую ткань рукава рубахи тут же впиталась кровь, шедшая из носа – уверенно отпечаталась яркой красной полосой и несколькими пятнами. Облизнув верхнюю губу, Эдвард почувствовал ненавистный солоноватый привкус. Он ненавидел кровь, от вкуса и запаха которой мгновенно становилось дурно. Вот и сейчас… голова закружилась, живот скрутило.

– Оставь его, пожалуйста. Ну же, – сквозь шум в ушах расслышал он ее голос, теплый, яркий, местами властный… ненавистный. Он ненавидел ее голос точно так же, как и вкус крови на языке. Он ненавидел ее, всю ее без остатка: ее волосы, кожу, ее глаза, ее запах, ее ловкие пальцы, прижимавшие к его носу извлеченную из усыпанной стразами сумочки сложенную вчетверо бумажную салфетку. – Запрокинь голову, Эдвард. Ну же! Если так и будешь сидеть, кровь никогда не перестанет течь, – опять это ее властное «ну же». Кем она себя мнит? Считает, что в праве лезть, куда угодно? Считает, что в праве ломать все то, что никогда не строила и вряд ли когда-нибудь вздумает построить? – Запрокинь голову, я сказала!

Он подчинился, правда, не голосу, а ее холодным рукам, охватившим подбородок. Она ведь мерзнет? Еще бы! Поздний вечер, такое открытое платье, даже волосы, и те откинуты в сторону. Ее прикосновения, первые за все время, несказанно приятны, движения пальцев настойчивые, мягкие. Дыхание… оно тоже холодное, и в нем совсем не чувствуется никакой мяты, просто дыхание.

– И зачем же ты пришла? – произнес он вполне буднично, он хотел, чтобы в голосе чувствовалась некая уверенность, и читался вызов. Чушь! Всего этого не вышло. Сил хватило лишь на более менее ровный тон, да и то приходилось проглатывать окончания некоторых слов, язык не слушался, точнее, слушался, но не совсем, не до конца.

– Сам позвал, – ответила мисс Свон сухо. – Садись в машину – я отвезу тебя домой.

Ей было неприятно смотреть на его разбитое лицо, еще несколько минут назад такое прекрасное, идеальное… правильные, безукоризненные черты, заинтересованность глаз, гладкие, чисто выбритые щеки… и волосы. Сейчас они лежали в столь небрежной прическе, что так и подмывало достать из сумочки расческу и привести все в порядок, вернуть ему благопристойный вид, застегнуть верхнюю пуговицу рубахи, поправить воротничок. Его мать, безусловно, делает это каждое утро. Его мать… жена человека, с которым у Изабеллы вот уже неделю почти каждый вечер случается дикий, необузданный секс. Везде… в его кабинете на столе, в зале заседаний прямо напротив работающего проектора, в гостиничном номере класса «люкс», в машине…

– Эдвард, садись в машину, – произнесла она еще раз, теперь уже властно и требовательно.

Он послушно сел на переднее пассажирское место, пристегнулся, его левая рука все еще прижимала к носу покрасневшую салфетку. Белла достала из сумочки еще несколько, облизнула кончик пальца и провела им по лицу Эдварда, стирая начинавшую засыхать кровь. Он вздрогнул и прикрыл глаза, невероятно трогательно. Его длинные ресницы отбрасывали на щеки густую тень, губы беспокойно шевелились. Делать что-то с его рубашкой она не стала, а вот расческой все же вооружилась. Редкие пластиковые зубья, застревая в его взлохмаченных волосах, отклонялись и прогибались, мягкие бронзовые пряди упорно не желали ложиться в нужную прическу, такую, которую представляла в своем воображении Белла. Эдвард открыл глаза и наклонил голову, вцепился в ремень безопасности, оттягивая его, чтобы оказаться ближе, чтобы Изабелле было удобнее, чтобы…

Последним движением потеплевших, ненавязчиво пахнущих клубникой пальцев она заправила ему за уши самые длинные и самые неуместные пряди, довольно улыбнулась, повернула ключ в замке зажигания.

– Тебе придется показывать дорогу. Я не знаю, где ты живешь, – сказала Белла, аккуратно, задом выезжая к массивным металлическим воротам школы.

– Я не хочу домой. С чего ты взяла, что мы туда поедем? – вновь пытаясь выглядеть уверенно, он казался со стороны сконфуженным, пожалуй, даже в некотором роде напуганным.

– Как это? Что значит это твое «я не хочу домой», сказанное подобным тоном? – возмутилась Изабелла.

Ничего не ответив, он обиженно откинул назад голову, вновь прикрыл глаза, протянул влево руку. Его пальцы невесомо приземлились, непринужденно найдя себе место на ее чуть прикрытом синей тканью бедре, губы растянулись в мечтательной полуулыбке.

– Такое смешное платье. Этот красный хвост, – очень тихо, только для себя, прошептал Эдвард. Услышав про хвост, Изабелла залилась румянцем. Она совершенно не понимала, что же с ней творится. Такая простая фраза еще никогда в жизни не вгоняла ее в краску.