Мое сердце сжимала нестерпимая боль. Обида, болезненным ядом растекалось по телу. Как он мог? Это все, что вертелось у меня в голове, пока я спускалась по лестнице. Нет, я не поехала на лифте. Я медленно шла по длинной лестнице, ведущей вниз, с 34 этажа. Нашего этажа. Я шла, считая слезинки, которые падали на ступени, разбиваясь на тысячи осколков, как и моя душа. С каждым шагом боль становилась острее, сильнее. Казалось, что органы внутри меня один за другим перестают работать. Постепенно, медленно и мучительно отключаются. Щелчок, и вот уже живот сводит судорога. Еще щелчок, легкие сдавливает боль, яд наполняет их, стремясь вылиться наружу, заполнить оставшиеся, здоровые полости моего тела, повергая меня на долгую мучительную смерть. И снова щелчок, и вот мой мозг начинает острее реагировать на окружающий мир, каждый шаг отдается где-то в области затылка, а в висках стучит пульс. Я уже не вижу, куда иду, потому что пелена слез застилает мои глаза, превращая изображение в нечеткую, смытую картину. Как бы я хотела, чтобы те яркие воспоминания двух последних дней так же смылись, размазались, чтобы краски потускнели, а четкость линий исчезла. Но вместо этого в памяти снова и снова всплывали картинки. Они были еще ярче, чем жизни. Его улыбка, его глаза, тепло его тела, нежные поцелуи, признания. Все это вертелось в водовороте воспоминаний, обрывками, всплывающими перед глазами, сменяя друг друга так быстро, насколько это только возможно, не давая мне и моему сердцу передышку. Сердце. Самая сильная мышца моего организма неистово качало кровь по венам, стремясь обеспечить организм необходимой красной жидкостью. Вот только мне хотелось, чтобы оно остановилось. Чтобы кровь вытекла на землю, перестав согревать мое тело. Я чувствовало, как сердце уже из последних сил качает, еле бьется. Я чувствовала, как каждое сокращение главной мышцы отзывается болью в области груди, вызывая все новые и новые судороги.
Я шла по улицам города, не соображая куда. Мне было все равно. Теперь все равно. Какая разница, что происходит вокруг, если сердце добивает последние удары, если душа растерзана на части?
Когда мне изменил Эдвард, мне было нестерпимо больно. Но я не пережила и доли того, что переживаю сейчас. Боль, усилившаяся в сотню, тысячу раз словно раздирала меня изнутри. Разрывая внутренности на части, рвя сердце в лохмотья. Как он мог? За что? за что? а ты Белла, какая же ты дура! Как ты могла поверить, что все теперь будет хорошо. И жили они долго и счастливо? Такое бывает только в сказках, дура. Идиотка. Сама подставила свое незащищенное сердце под удар, и сама же теперь расплачиваешься за это.
А что если все не так? Что если я просто неправильно поняла? Хотя куда там. Посмотри на Роуз. Как я могу соперничать с ней. Модель, ноги от ушей, эффектная блондинка. А ты? Мелкая серая мышь. Дура. Дура! Как же я себя ненавижу, за свою беспомощность, за то, что не могу справиться с этой выворачивающей болью.
Я и не заметила, как оказалась на центральном вокзале. Такой знакомый запах поездов. Люди, снующие туда-сюда. Они все куда-то спешат. К родителям, детям, любимым. И никому нет дела до меня. До моей боли. Я на ватных ногах прошла к кассе, и судорожно протянула мятую банкноту.
- Один до Бруклина – прошептала я.
- В один конец? – учтиво спросила кассир, на что я лишь кивнула.
Я больше не могла здесь оставаться. Мне нужно было уехать куда-нибудь. Уехать туда, где я чувствовала себя спокойно, где остались лишь теплые воспоминания. Я не могла видеть места, по которым мы с ним гуляли, кафе, в которых сидели. Боже, как же больно. Ну почему же так больно?
Моим счастьем и спасением было то, что поезд как раз прибыл к перрону. Я медленно дошла до своего вагона, периодически останавливаясь, чтобы меня не сшибли люди, бегущие на свой поезд. Наконец я забралась внутрь. Нашла свое место и села в мягко кресло, закутавшись в кофту. Даже она пахла им. Насквозь. И снова воспоминания. Опять эта боль, не оставляющая мне дороги назад, не оставляющая пути к отступлению, к бегству. Мне казалось, что она теперь всегда будет со мной.
Как же я хотела его ненавидеть. Так же сильно, как ненавидела других людей, сделавших мне больно. Я хотела бы ненавидеть его хотя бы так же, как в первые дни ненавидела Эдварда. Но я не могла. Я не могла. Не могла его ненавидеть, не могла думать о нем плохо. Черт возьми, Белла, ты должна. Ты должна его ненавидеть.
- Не могу – прошептала я в пустоту, и новый приступ боли, и новая волна слез.
Замкнутый круг, снова и снова.
Я не просто не могла ненавидеть его. Я даже не могла не думать о нем. Банально выкинуть из головы. Потому что любила. Я его любила. Любила всю свою сознательную жизнь, с нашей первой встречи, с первого раза, как только он улыбнулся мне, как посмотрел на меня. И я буду продолжать его любить. Любить всегда, чтобы со мной не случилось. Вот в чем была моя беда. Несмотря на всю ту боль, что он мне причинил своим поступком, я буду продолжать его любить. И эта слепая, возможно уже безответная любовь будет терзать меня. Снова и снова. Продолжая выжигать клеймо на моем сердце, продолжая полосовать мою душу, рвать ее на настолько мелкие части, что уже невозможно будет их шить. Никогда. А если мне это и удастся, и полотно моей души, с течением долгого времени восстановится по кусочкам, на лицевой стороне все равно будет его лицо. Все такое же любимое и родное.
Поезд уже давно остановился, пассажиры вышли, скрываясь в такси, в машинах и автобусах, в здании вокзала, скрываясь под зонтами от пелены окутывавшего дождя. У меня не было зонта. Мне было все равно. Я вышла из вагона, и доверилась своим инстинктам. Психологи говорят, что то первое решение, которое пришло вам на ум и есть самое правильное решение. Именно поэтому я пошла туда, о чем подумала в первые минуты, как моя нога коснулась земли. Нью-Йорк, с его высокими небоскребами и зданиями, касающихся небес, остался где-то там. Теперь меня окружали небольшие частные домики, зеленые лужайки, и маленькие детишки, которые босиком бегали по только что появившимся лужам. Я когда-то тоже так бегала. С ним. Я знала, что теперь каждое мое воспоминание о прошедшей жизни будет вызывать новые приступы боли, новой приступы нехватки воздуха, судороги, которые будут сжимать мою грудь и легкие железными тисками. Потому что самые чудесные моменты в жизни я провела вместе с ним. Боже, когда я успела попасть в такую нелепую, ненормальную зависимость от него.
Я не могла произнести его имя. Даже в мыслях не могла, потому что чувствовала, что если я это сделаю, то просто перестану дышать. Просто не смогу, ведь он нужен был мне как воздух. Только он.
Я шла вдоль чугунного кованого ограждения, за которыми простиралась огромная вечнозеленая лужайка и мраморные памятники. Я зашла внутрь и прошла по такой знакомой дорожке, к могиле отца.
«Мэри Свон
Дорогая мать и любимая бабушка.
Мы вечно будем тебя помнить
1939 – 2006 г.г.»
- Привет ба – прошептала я, и упала рядом с мраморным изваянием.
Слезы лились унисон дождю, так что мне стало казаться, что это вода, падающая с неба соленая.
Не знаю, сколько я просидела на кладбище, смотря на могилу Мэри. Тут мне было спокойно. Тут она казался ближе. Дождь не прекращался все это время, так что очень скоро я перестала чувствовать липкость и влажность своей одежды. Я все равно была мокрая насквозь. Ведь мне было все равно. Теперь все равно.

Под вечер я на трясущихся ногах добралась до маленького ухоженного домика. Красивая зеленая лужайка, вся в клумбочках и цветах. Так же как в детстве. Поднялась по деревянному крылечку, и нажала на все тот же звоночек. За дверью послышались шорохи и вздохи удивления. Дверь открылась и передо мной предстала женщина. Она была все такая же красивая, такая же молодая. Темные короткие волосы, похожие на мои черты лица, и лишь мелкие морщинки у глаз могли как-то выдать ее возраст. Сколько я уже здесь не была? Боже, как долго я здесь не была. Она испуганными глазами посмотрела на меня.
- Белла?
- Привет мам – только и смогла прошептать я, а потом упала на колени и еще одна волна слез накатила, погружая меня с головой в боль и отчаяние.
Рене опустилась рядом, и обхватила меня руками, поглаживая по спине.
- Тише, тише. Все хорошо. Ты дома. Ты дома.
Дома. Я дома.